south beauty. hot

у входной двери ползущий муравейник, ебучий генг, будто толпа собралась на теракт. апокалипсис начался, и кто-то уже точно бросил бомбу. народу так дохуя, что ко входу сложно протолкнуться. заниженные тачки скребут асфальт подвеской, искры иногда коротко плюются из-под днищ, двери открыты долбит глушащий бас, бас такой, что грудную клетку дробит изнутри. кто-то громко хохочет, кто-то уже у стены пускает разноцветные ленты, с ликером и водкой, и спазмом желудка. пахнет едкой травой и блевотиной, теплой, уже подсохшей на асфальте, так что глаза выедает, и это все в общей духоте орущего вечера. асфальт запекает в печь потные, мокрые тела, липнет к кроссовкам, будто сахарный сироп. какой-то нигга тянет жирный слюнявый блант и дым молочно-желтый кружиться над башками, висит ленивым туманом как над помойкой в жару. два типа бьют по рукам, оглядываясь, явно что-то передают, запрещенку какая-то, типа белого порошка или цветных таблеток, маленькие дьявольские конфетки. малолетки в мини-платьях, на маминых каблуках щебечут с парнями постарше о дерьме которое вообще не выкупают в силу тупости и инфантильства, красуются дырявыми колготами в мелкую сетку, пальцы ног вылазят из каблуков как черви из земли после дождя. безвкусное блядство, грязь без эстетики и флирта. хотят что бы их отымели за мусорниками в подворотне при первой же возможности закинуться какой-то сухой маркой, и залить это всё монстр энерджи с привкусов химозы и просроченных фруктов. скачут потом на отходах, идут к первому уроку на физическую культуру лезть по канату обтирая тощие ляхи. под ногами хрустит бетон и липко, будто сам район уже вспотел от того насколько горячо вокруг. рокси сыпется трещинами и рыжим вымытым кирпичом, кирпичная пыль крошится под пальцами. битые стекла пялятся замыленными глазами. когда-то охуеть какой-то полезный завод по изготовке запчастей, теперь же развалина, подыхающая в жаре и перестрелках банд. царь-заброшка, где тусуется всякий мусор и где по пятницам читают грязный фристайл под визжащие диски. нам гю тычет в лицо баунсеру свой фейковый айди, зевает, его вообще тут в еблет знают, и обычно вся эта чепуха с картой это формальность, традиция приличия, которых на блоке так нахуй мало, что их надо бы хранить. но бритый мужик лишь косится недоверчиво на долбаного мин су за его спиной, в долбанной бандане, которого ещё трава не попустила и выглядит он потерянно, как какой-то молокосос только узнавший как это когда слизистую насилует стиральный порошок. глаза у нам гю закатываются за веки. мужик фыркает, сэ ми выпаливает махнув рукой как сука у того перед лицом, что их нахуй сюда танос позвал слушай его батл, и если он их сейчас не впустит, то нам гю ему кинет смс и тогда ему на входе повыбивают нахуй зубы. потому что танос личное знает владельца этой дыры, и часто гоняет тут диджеем в качестве подработки. они заходят. внутри душно и мокро как в утробе, или в диких скрученных кишках, пахнет жаром, наркотой, грязным сексом, и мясом. бит ебошит по ушам, хоть и не особо громко, но в виски он бьет смазанными кулаками на низких частотах, так чтобы уж точно до глухоты. можно даже расслышать как в этом всём гудят тусклые лампы накаливания – не светят даже по сути, просто тупо гудят, едут по мозгам наждачной бумагой. и кто-то мажется в центре, на танцполе. ленивые толчки, руки выше бёдер не взлетают, не прям священный рейв, но близко. гирлянды под потолком мигают разноцветными огоньками, свисают бликами и потёками по бетонным стенам, а пол мокрый и под ногами чавкает вода, к вечеру пропитала кроссы насквозь. помещение полу-подвальное, могло бы быть холодно да на улице пекло, хоть время и ползёт лениво к десяти вечера. адок, не иначе. и большинство народу устали тереться у самодельной барной стойки, где разливают нефильтрованный сидр, и мешают водку с редбулом, шоты в островном: сироп блю кюрасао и снова водка, на этот раз дороже просто, и можно бутылку пузырчатого шампанского намутить если знать кому и как строить глазки. южный батл реп – дело такое, паршивое. он принимает только грязь и сук на минимал, поэтому приходится держать всё вокруг в мерцающем полу-мраке. светомузыка то тоже есть, но ещё для неё ебать рано. афтепати потом будет улёт, но сейчас все жужжат на перерыве, ставя на паузу трип. — я те говорю, просто берём лоха, ну вот прям тотали лейм щит, и покупаем, типа, на его нейм ссаный трейлер, ставим его где-то супер на окраине трейлер парка, и начинаем там нахуй варить мет! ген су машет двумя руками и плечи его кидаются вперёд, он приседает на мягких коленях, типо флексит, палит на таноса снизу вверх и улыбается щербато. в одной руке банка начатого бад, в другой вырубленный микрофон, чтобы не фонили колонки. и, бля, так как ген су втирает бред его не умеет втирать вообще никто на свете. — рили, на нас фараоны не выйдут, типа, мы ж будем вообще не при делах, шаришь? он вскидывает бровь. танос в ответ поднимает две. — я уже даже химика нашел, тип может сварить хоть хмурого, — заключает ген су снова выравниваясь и делая два глотка горького пива. морщится. — блять нагрелось. — damn, bro… that’s some wild fucked-up shit, — смешок слетает сухо, и у таноса пересохло в глотке, так что слюна вязко тянет рот, как клей. он тоже кривится. отжать бы у ген су пиво, да облизывать его химические слюни вообще не тянет, поэтому он только хрипит, разрывая слова: — ты брейкин бэд пересмотрел? — серьезно, это тема, бабла поднимем, и свалим нахуй отсюда! — особый акцент ген су делает именно на слово «нахуй», растянув его и почти взвизгнув, снова дернув рукой вперёд, так что пиво в банке глухо звякает, даже пару мутных капель вылетает. губы его снова тянутся к тёплому алюминию. — на кубу, чтобы кокс нюхать только с сочных бёдер, — выдыхает он уже сладко-тупо, прямо в банку. хочет хлебнуть – а только нос морщит и бровями дергает, почувствовав жар даже через этот перегретый воздух. по итогу банку отставляет на сцену, рядом с которой они с таносом и тёрлись, собственно, пиздя о всякой хуйне и о делах. — уже без пятнадцати, — танос перебивает его поток, глянув на жирный циферблат на запястье. плечо сводит. ген су подскакивает, вытягивается во весь рост, махнув резко в его сторону уже майком, так что таносу приходится лениво отклониться назад, чтобы этот псих по зубам ему не заехал со всей своей нарко-инициативой. — окай, ты на сцену сейчас, готовься, а мне догнаться надо, — парирует ген су, весь на попусках. танос снова хохочет с этого торчка. ген су дергает плечами, трясёт руками, разгоняя по крови химию и градусы, и после, даже не кинув ему «до встречи», быстро сваливает куда-то за сцену в недра темного клуба, растворяясь в плотной, потной толпе. танос, проводив его тощего взглядом, поворачивается и башкой вертит, выискивая одну конкретную макушку в этом сборище придурков. но пока не видно. хотя по факту вообще нихуя не видно, кроме каких-то телочек в блестящих платьях, с выжженными в сухой блонд волосами. но они просто дешёвый шимер на фоне всего этого поганого слэма. его такое перестало цеплять давно – куклы пустые, с запросами как у голодных. губы у таноса поджимаются нехотя, потому что на секунду даже немного бесит, что обзор такой хуёвый. к тому же он ещё даже не выпил, и не схавал ничего такого, чтобы зрение поплыло в цветные пятна. но народу реально дохуя сегодня набилось, и все сука в тёмных тряпках, будто какой-то дресс-код был как в элитном ла, а он про это и не знал. и теперь просто теряется в этой чёрной толпе. ему ебать как жарко в джерси, и он точно скинет её при первой удобной возможности, но сейчас только ворот оттягивает рукой, машет на влажную шею, собирает пот в горячую ладонь, вытирает об бэгги-джинсы. спина тоже вспотела, он чувствует как мерзко капли катят к пояснице. хотя от таноса всё ещё стойко прёт его одеколоном, и где-то от волос – сигаретным дымом и едкой аммиачной краской. волосы его вообще блестят как дорогой минерал, распадаясь на цветные блики, мягкие фракталы. на шее сверкают тяжёлые цепи, звенья такие, что даже не ясно как они ему позвонки не ломают. а на мизинце у таноса пиздатый перстень, чуть ли не печатка, такой чтобы приговоры на смерть забивать, либо хуячить в скулу, чтобы герб остался. он крутит его и думает о том, что если нам гю примерит, он нормально сядет ему разве что на указательный, потому что у нам гю руки маленькие. они мерили уже как-то. и это выглядело мило. и танос выглядит с иголочки лишь для него. он уверен, что нам гю где-то шатается среди толпы, под ручку со своей этой худой долли, и хлещет дешёвый ликёр прямо с горла бутылки из толстого стекла. танос его за километры чует.  каждое его блядское дрожание ресниц. просто пока ещё не запалил в толпе. хотя люди медленно подтягиваются к переломанной сцене, сгущая яркое пятно тел и дыма. и танос тоже решает свалить, лениво отлипая, стекает вбок – туда же куда ускакал этот джанки. у него скоро прайм тайм, а палить нам гю сверху будет куда удобнее, чем просто высматривать в толпе. люди реально сползаются. у всех время на часах ползёт медленно в духоте и алко-вписки, но всё равно следят – сюда ж пришли слушать бит, так что ясно чего рыпаются. и нам гю тащит сэ ми за руку вперёд, быдлотски расталкивая народ острыми локтями, чтобы подойти ближе. так, чтобы колонки задрожали и ему порвали барабанные перепонки, когда он рыпнется от грубых строк. сэ ми херачит синьку из горла, по губам течёт липкий мартини, и мажет ей помаду ниже – тёмно-бордовую, дорогой бургунди, матовую и стойкую. хотя та всё равно поверху растёрла жидкое стекло, и теперь оно останется липкостью и сахаром на горлышке бутылки. мин су за ней плетётся, вылавливая перегретые взгляды. причмокивает пересохшим ртом, комкает и глотает вязкость. очки у него на нос съезжают, и свет начинает слепить – приходится подтянуть обратно. и запрокинуть тупо голову, вдыхая как собака, чтобы дым от вейпов осел на языке. и вот они уже под сценой. — жарковато сегодня, — ген су на ней, плавится в липкую лужу пота, что воняет кошачьим ссаньем и дешёвым дезиком. он крутит микрофон в руках, раскачивая круг, расшатывая зрителей своей дерганой, нервной ходьбой. те не видят, но у ген су зрачки дрожат как при передозе, когда он валит голову набок и бьёт пальцами по микрофону, так что сухие хлопки разлетаются по залу, цепляя внимание толпы. — меня слышно? — он хохочет хрипло, с надрывом, знает, что слышно охуенно как. кто-то оборачивается, кто-то лениво тянет бутылку вверх, бренча стеклом, в знак одобрения. ген су щёлкает пальцами – брызги летят, как будто уже и сам воздух потеет. — жарковато, да?! на этот раз громче. на этот раз толпа визжит и гудит, как перегретый трансформатор. ген су снова хохочет, мазнув ладонью по лицу, размазывая пот. — рили, я тут плавлюсь, прикидываю как там внизу… он снова ржёт, тяжело выдыхая спёртый, прокуренный воздух, выжимает его из лёгких с силой толчка. — девчонки, серьёзно… я если б мог – я б разделся. вот прям до трусов. ну типа… не то чтобы я предлагаю… но реально пекло же. теперь хохочут уже все. а ген су бы стендапы где-нибудь на бродвее хуярить, а не вести рэп-баттлы в этой дыре, где стены крошатся у всех домов, и даже под рождество стоит жирное, липкое тепло, такое что рубашки прилипают к спине. снега тут никто в жизни не видел. разве что на картинках. у каких-нибудь дешёвых блогерш-фальшивок с горнолыжных курортов – чтобы в инст вываливать ебейший пафос. а по факту потом сдыхать от рук какого-нибудь еблана-абьюзера, что придушит их на кухне, перед этим разбив их надутые ботоксом лица. его снова ломает от бурлящей нагретой на амфе крови – ведёт, мажет по воздуху, и он машет руками, подначивая разгорячённую толпу всё больше, разгоняя её, как стаю шавок. так чтобы аплодисменты порвали звук в клочья, чтобы потом резко осадить их, и снова, подняв обе руки вверх, заставить визжать и пыхтеть. веселье разгорается как солнце в зените, жарко, ослепительно, и ген су снова затыкает народ, выдохнув сухим, шершавым дыханием прямо в микрофон. — я хочу, чтобы вы так же поорали для следующего мс, — заявляет почти приказывая. но после растягивается в треснутой, наглой улыбке. один из зубов надломан сколом – коронку ставить пока не на что, но ген су уже придумал, что туда вхуярить: что-нибудь из металла, тёмной титановой стали, чтобы блестело хищно. а если когда-нибудь реально поднимет бабла – так вообще вырвет все передние и заменит их на что-нибудь ебанутое, чтобы кусалось, царапало дёсны, чтобы люди видели этот оскал и сразу понимали, с кем разговаривают. он снова начинает гулять по сцене, почти вприпрыжку, потому что его заводит вся эта херня – даже больше, чем дешёвый трах со шлюхой в грязном мотеле, где потом использованный презик лепишь на стену, размазывая его жёлтым липким пятном. он снова набирает воздух в грудь – лёгкие ноют, скребут изнутри, – роется по карманам, кривит ебало. губы влажно скользят по головке майка. — у кого-то ашка есть? он приподнимает бровь. и тут же, шагнув к самому краю сцены, прыснув со смеху, выхватывает первый протянутый ему под из толпы. затягивается жадно, сразу же задыхаясь от приторного химозного манго, от которого сводит нёбо. но всё равно выдыхает на задушенном голосе: — пасиб. отходит назад, выпуская облако сладкого дыма – оно лениво крутится в бледных лампах, липнет к свету. — короче, я так скажу… меня уже все тупо заебали вопросами о нём. он снова начинает насыпать словами, разгоняясь на фразах, рукой машет, закатывая глаза. — каждая лил мама тут подходила ко мне, сука, по семь раз на дню… и сыпала вопросами. типа: ой а где он… а с ним всё в порядке… а ты не знаешь когда он будет в рокси… ах… а его не убили… ген су пищит, имитируя девчачий визг, зажав микрофон у самой сетки. толпа отвечает рваным, пьяным смехом. он добавляет, играя раздражение хрипом: — хоть одна бы мой номерок спросила. и снова катится оглохший гогот. ген су тоже присвистывает, заваливаясь назад своим ленивым, распалённым телом – так, чтобы вдохнуть остатки порошка из напрочь забитых ноздрей. и тот хуярит прямо в мозг, так что глаза сразу слезятся. на язык сыпется кислым, жгучим снегом, нёбо дерёт. хочется водой залиться, прямо из горла, но сначала закончить этот сраный концерт, а потом уже идти опустошать мини-холодильники с пластиковыми бутылками из круглосуточного магазина у перекрёстка. мир у ген су ебашит на все триста шестьдесят, когда он снова мотает башкой, стряхивая влагу с тёмных волос. лица вокруг плывут и ломаются, распадаются на квадраты. он ржёт, когда по коже ползут мурашки, поднимая жёсткие волоски на руках. челюсть перехватывает спазмом. и следующая фраза выходит слегка изжёванной, потому что он глотает слова, рот толком не открывается. скулы дёргаются. — короче… на этой сцене его не было давно. но он мне лично пообещал, что сегодня разнесёт всё к хуям! ген су орёт. его голос бьётся об стены, жуется колонками, и аплодисменты лупят по перепонкам. — мой хоуми… ледженд… ТА-НОС! имя дробится на слоги – ген су тяжело дышит. он машет рукой и чуть отходит в сторону, давая дорогу. танос выскакивает на сцену лениво, с той самой ухмылкой, сразу цепляя пальцами ремень – будто всё это ему до лампочки, будто толпа сама должна драться за его внимание. и зал взрывается. визги режут воздух. где-то звенят бутылки. стекло катится по полу, трещит под кроссовками. слышно мокрый шлепок разлитого алкоголя. ген су снова валится рядом, взваливая руку ему на широкие плечи. губами касается тёмного металла майка – облизывает, чтобы слюна осела в плетении липким, горьким нарко-ядом. — дайте шуму для мс!! и толпа снова вздымается ором, волной под потолок. гул ломается на куски – звенит стекло, кто-то свистит, кто-то бьёт бутылкой о колонку. нам гю визжит громче всех, подпрыгивает на носочки, вытягивается вверх, чтобы заценить таноса целиком. хлопает тоже – громко, с размаха, чтобы ладони жгло. тело гибкое, поджаренное дневным солнцем, чуть пьяное. с плеча сползает бирюзовая олимпийка. чёрная тесная футболка липнет второй кожей – к поту, к сладкому запаху туберозы. и нагло палит узкую полоску плоского живота над заниженными бегги. там линия загара. там ремень с цепочкой, блестит в лампах. карабины, застёжки – всё это цепляется, звякает и лениво спадает на бедро. будто небрежно. но всё равно стилёво. нам гю вообще не запаривается со шмотом. он знает – на нём всё смотрится пиздато. прада, волмарт, да хоть гудвилл. облупленная бижутерия, дешёвые цепочки – поебать. это нам гю украшает шмотки, а не шмотки украшают нам гю. и какой-то хуила уже палит на него из толпы – нагло, без спроса, примеряя глазами его задницу к своим лапам. прикидывает, как тот будет визжать, если вдавить его мордой в матрас. но пока не лезет. только смотрит. и глотает свою лайм-водку. нам гю снова скачет, прикрикивая. а танос тем временем кривит рожу, чуть поднимая губу – как недоделанный хасла. руки сложены на груди. ген су рядом теряет пространство, ждёт пока толпа, скучавшая по мс, чуть осядет и перестанет рвать глотки. губы снова мажут микрофон. он так же виснет на таносе, хохотнув: — я тоже по нему скучал, — крепче зажимая рэпера под мышкой, стрекочет ген су, — но… но, знаете, я за него переживаю, потому что хоть он и остыл уже, и давно наверно не читал, его никто нахуй жалеть не будет! ген су фонит у таноса над ухом так, что тот даже пальцем затыкает раковину, и веко само дёргается, чтобы не оглохнуть. кожа у него жарит пиздец, пахнет не особо приятно, и танос честно кривит рожу, хотя ему дико смешно. толпа скандирует, танос бросает на неё взгляды – короткие, ленивые, как удары по лицу – и всё так же ищет нам гю, пытается выцепить его улыбку и этот его уникальный разрез глаза; волосы у него вообще рок-баллад достойны, серьёзно, но сегодня толпу слишком шатает, и живая куча людей блестит потом, стеклом, цепями, так что нам гю пока теряется в этом свете. в глаза бьёт софит, танос щурится. ген су, наверно, уже тоже ослеп от этого ебейше яркого светила, потому что расширенные зрачки не любят такую белизну, но тот держится молодцом, ему не привыкать, хотя танос всё равно краем глаза ловит, как у него дрожат руки. — фреш-блад! вы знаете его, потому что он разносил эту сцену уже пару месяцев на своих панчах!! но сегодня будет не просто рэпчик, а нахуй битва поколений – олд скул против нью скул, выясняем наконец, у кого пизже бит! ген су снова заходится криком, выпускает таноса из рук, скачет вперёд, чуть не сорвавшись вниз со сцены, затягивается подом и выдерживает паузу для драмы, затыкая толпу. — дайте шуму для ДЖОЙ-ПИ!! и снова все орут, наверно даже громче, чем орали таносу, кто-то начинает повторять его имя, будто заело пластинку; вперёд летит бандана, визжат пьяные девчонки, и сразу становится ясно, что оппонент не какой-то клоун с довеском дешёвых панчей, а риал плея, и, похоже, на завтрак он сегодня сожрал больше бумаги, чтобы этой ночью разъебать сцену. но танос не ссыт. он только медленно катит взглядом по макушкам, и челюсть у него чуть выезжает вперёд. нам гю же уже заведённый: делает глоток колумбийского мартини прямо из рук сэ ми для храбрости, кокосовый привкус остаётся на корне языка, и он тут же складывает ладони рупором у милого лица, снова подпрыгивает выше всех и орёт: — разъеби его, танос! так, чтобы связки надорвались, изрезались в нити, лишь бы тот услышал. и в какой-то момент это уже не «танос» – су бон. их взгляды ловят друг друга, и у су бона глаза искрятся голубым, они оба знают, к кому именно обращается нам гю. толпу перекричать сложно, но у него выходит – уже дважды подпрыгивая под сценой, и танос наконец палит его в этом кишащем муравейнике, пчелином гнезде без куколки королевы, разве что девчонки ещё не тверкают в припадке. танос бы хотел, чтобы жопа нам гю для него потверкала как триммер, сразу после батла, и от этой мысли слюна становится густой, как масло, как мазут; он сглатывает и отмечает, что ему бы горло промочить до того, как ди-джей поставит бит, но голова только дёргается, будто это уже само по себе ритм. нам гю стреляет глазками из толпы – колодцы, чёрные дыры в пространстве, и танос однажды точно провалится туда и пропадёт, если, конечно, уже не пропал. нам гю скалит зубы, а под глазами у него блестит крупный глиттер, чёрный с фиолетовым, сверкает как слёзы под экстази, бегущие по розовым щекам. он даже не пытается скрывать, что пялится на таноса, и тут же дёргает свою подружку за плечо, наклоняется, что-то шепчет ей на ухо, и она тоже переводит взгляд на сцену – пьяный, но цепкий. и они оба хохочут, заливаясь, будто целятся в него на убой. су бону становится неловко. а танос слегка дуплится, когда ген су хлопает микрофоном ему по груди, передавая его как палку в эстафете – жест тупой и забавный, и танос медленно моргает, собираясь. — давай, сто сорок бпм, не проеби, — весело щебечет ген су. глаза у него как у щенка – такого домашнего, зрачок дрожит, но золотая радужка всё равно ловит свет. он давит лыбу, будто подбадривает, хотя звучит скорее как просьба, будто он на таноса бабки поставил, хотя батлятся тут все чисто на интерес. танос криво показывает ему зубы, забирает микрофон, перекрутив его в руках, но ген су перехватывает его за запястье и, дёрнув руку вверх, орёт последний раз, так что колонки дрожат: — пошумим, блять!! и после этого валит вглубь сцены, туда, где тусуется ди-джей. толпа подрывается очередными возгласами, набитая так плотно, что дышать нечем, и пот смешивается в одно липкое месиво; плечи трутся друг о друга, обдирая кожу, горячие дыхания миксуются в один сплошной гул, и запах стоит такой – юности, сваги, перегретых тел – что глаза выедает. шум бьёт по ушам. танос кивает этому кенту, а тот шатается и башкой трясёт в такт ору, натянув здоровый капюшон, руку вверх кидает – позёр ебучий. они ловят друг друга нос к носу взглядом, скалятся чисто ради хайпа, ради гонора, ради слэма. где-то внизу снова визжат, народ дичёвый, и вверх летит монетка, перекручиваясь в воздухе несколько раз. танос ловит её в кулак. орёл – он первый, и так даже лучше: сразу задаст вайб, влетит с двух ног, и тому уже нахуй не останется шанса перебить. голос у него хрипит, микрофон зажат в ладонь, поднесён к губам, и те скользят по сетке почти нежно, оставляя влажные дорожки. кроссовки таноса скрипят по сцене, как шины по асфальту, его любимые педали – пару шагов назад, пока ди-джей крутит пластинку, и она тоже скрипит, вваливаясь в ебанутый бит, наваливает бас буст. танос гонит звук пару секунд, потом снова выходит к краю сцены – чисто покрасоваться в своей новой джерси – кусает золотую цепь и палит на нам гю. тот мягко качается в бит, уже скинув олимпийку с обоих плеч, дует пухлые губы, провоцирует, сука. танос смеётся глухо прямо в микрофон – пиздатый флоу, а флекс ещё пизже. и он читает нахуй на одном дыхании, слоги разъёбывая матом и какими-то ебейшими метафорами, которые выдать можно только под грибами, только это фристайл, и танос почти трезв. он подскакивает к этому утырку – тот из себя строит полный разъёб – и тычет ему пальцем вниз, типа: крутой, ага, лучше бы не выёбывался. а так-то танос может и ебало ему потом разбить, уже без батла и без бита, просто потому что у него проблемы с агрессией ещё с детства. звуки сыпятся, рука таноса взлетает вверх, чтобы сорвать с этого придурка капюшон. нам гю внизу гогочет, пока сэ ми корчит ему пистолет из пальцев, дуло вытянуто, а маник у неё чёрный и длинный, царапается. мин су такого музла вообще не выкупает, но всё равно тащится под жёсткий бит, периодически присасываясь к их алкоголю. танос рубится словами – что-то про то, что тот не рэпер, а семпл – и бьёт этим как пощёчиной, вываливая голос прямо на пол сцены, стреляет строчками, чётко попадает в ритм. и нам гю под сценой орёт что-то вроде «скрррр» – на высоких, ещё сильнее размазываясь под его долбящий низкий голос из колонок. танос берёт почти все раунды, виснет только иногда, когда теряет дыхалку – сладкий дым бьёт в нос, сбивает ритм, и он не всегда успевает влететь в следующий куплет. это сразу меряется гулом толпы внизу. нам гю же визжит так, будто его режут скальпелем без анестезии, и ещё сэ ми заставляет орать громче всех – девчачьи, на пару с мин су, хотя тот по факту никогда громким быть не умел. выдрессированный указкой и металлической линейкой в воскресной школе, когда по парте хуярят так, что уши закладывает, а если бы били по рукам – ногти бы треснули, и потом заставляли молиться, стирая колени в тесной каморке, завешанной иконами христа спасителя, который смотрит из тусклого света с этой своей тихой болью в глазах. но это уже больше похоже на какой-то хоррор.  мин су просто заливается бухлом, оно стекает по подбородку, а вокруг трещат колонки, и земля под ногами дрожит от баса. толпа скандирует имя таноса – точнее, его кличку – и только нам гю орёт «су бон», теряя голос в общем гуле, глотает гласные, на высоких прыжках срывается в визг, мотает башкой, машет рукой, а танос складывает пальцы в мини-ган и стреляет в толпу, но каждый раз будто попадает нам гю прямо в сердце. музыка разносит ритм по залу, ген су уже трясёт руками, хлещет из банки ледяной энергетик, чтобы догнаться, так что челюсть сводит, и, заливаясь восторженным «оу» на ломаном гэнста-инглише, респектует таносу за победу, хрипит от дыма в глотке.  потом ещё пара батлов, язык уже плетётся узлом, болит, ноет, дыхание перехватывает, читаешь почти задушено, на остатках воздуха, так что лёгкие горят. танос в какой-то момент даже бьёт себя микрофоном по лбу на одном из панчей – до слёз – и толпа ржёт. нам гю разматывается внизу окончательно, по коже бегут липкие мурашки, его, похоже, уже облапали в давке, а сэ ми где-то успела раздобыть меф. серьёзно – её не было по ощущению минуты две, но когда она возвращается из туалета, зрачки уже огромные, в них тонет свет, и она треплет нам гю за плечо, что ей нужна сигарета, настоящая, а не эта сладкая жижа, и она сейчас пойдёт стрелять у кого-нибудь у дверей, что-нибудь ментоловое желательно… хотя, говорит, и тошнотворный арбуз тоже сойдёт. нам гю кивает, музыка долбит по ушам. проходит, наверно, где-то час, если не больше, и склад заливает едким, выжигающим неоном – зелёные и красные блики ползут по коже, смешиваются с потом. становится громче раз в двадцать, будто лопаются капилляры в глазах, и все скачут и трясутся под ди-джейский трипл-сет, когда гаснет любой свет, а софиты ебашат так, что ещё немного – и начнётся эпилепсия. нам гю глотает ликёр – кофейный или вроде того, по факту просто жёстко спиртовой – так что дрожит нижняя мокрая губа. мин су бухой валится с ног и, чтобы его не задавили, отползает к стенке на четвереньках. это бы на камеру снять, но нам гю боится доставать телефон – выбьют из рук и разъебут к чёрту, поэтому он просто ржёт до истерики, прыгая на месте как луни тьюнс и хлопая в ладоши. кто-то выдёргивает у него бутылку алкоголя. дым разъедает лёгкие, его толкают из стороны в сторону, путают волосы, но это тот ещё слэм – ему бы свалить, да давление тел приятное, как в горячей оргии, и он снова возбуждён. глаза режут цветные брызги, алкоголь выходит с потом, дыхание тяжёлое, сбитое, щёки распалены до предела, и в какой-то момент нам гю теряет сэ ми в этой куче липких, прижатых друг к другу тел. ему хорошо. хочется задохнуться тут нахуй, забыться, раствориться в запахе пота и дешёвой наркоты. тело ломает, и они с су боном наконец находят друг друга в толпе. тот распалён так, что дрожит – на адреналине зрачки огромные, и нам гю не выкупает почему, но сейчас так похуй. танос хохочет, как только его видит, довольный, и тут же проталкивается через слипшуюся толпу, хватает нам гю за пояс заниженных джинс, притягивая ближе, чтобы пальцами почувствовать горячую кожу – эту блядскую линию загара, которая таносу весь вечер покоя не даёт. он ведёт по ней костяшками. руки нам гю скользят на талию. танос уже наполовину голый – джерси припеклась к коже, и он стянул её сразу после батла, когда разъебал того малолетку на бите, а теперь становится только приятнее. нам гю тискает его жилистые бока, прикусывает пухлую губу, и танос наклоняется ниже, заправляя спутанные волосы ему за ухо. — рад, что ты пришёл, — кричит он, почти хрипит, потому что глотку ему выебали вокальный флоу и ворлдплей. нам гю ластится под обжигающее дыхание, ушная раковина краснеет, брови взлетают домиком. между ног влажно – от пота, от жара, от того, как внутри живота натягиваются горячие нити. ногти впиваются в мясо на боках су бона. — ты спрашивал… я всё же скучал, — нам гю тоже кричит, почти на вдохе, поднимая на су бона свои чёрные, провальные глаза, и на секунду даже трезвеет. су бон отвечает криво – это не улыбка, скорее оскал, живой, чуть мразотный; он будто давится воздухом, глотает его. смотреть на нам гю ему, блять, больно: глаза жжёт, язык хочется прикусить до крови, перекусить уздечку, чтобы захлебнуться этим вкусом. нам гю слишком хороший, слишком. у таноса от этого взрывается мозг. разум крошится на искры, как стекло под кроссовками на асфальте. нам гю – джуси. сахарная киска.  такой пушистый, такой милый, такой чистый – и при этом совершенно ебнутый. таносу хочется его защищать, обернуть руками, спрятать от всей этой грязи, и чувство это какое-то неправильное, перекошенное, больше чем просто любовь. нам гю – его маленький сумасшедший мальчик. и су бон рядом с ним будет выглядеть уродом, сколько бы ни скалился. но если кто-то тронет нам гю, су бон просто направит дуло в лоб и нажмёт на курок без колебаний, пусть мозги размажутся по стене, по капоту, по асфальту – и если за это придётся сесть, он сядет, а там же набьёт морду каждому, кто попробует назвать нам гю малолетней шлюхой. голова нам гю клонится вперёд. его голос – как сливочная карамель, горячая, пузырящаяся, липкая, обжигает язык. таносу хочется попробовать этот тембр на вкус, и он подаётся ближе – сначала только носом коснуться, едва, глаза прикрыть, чтобы музыка долбила по ушам, чтобы жар его вылизанной кожи бил в лицо, а дыхание нам гю цеплялось за его треснувшие губы. зубы тихо щёлкают. танос мажет носом по его щеке, трётся лениво, почти игриво. мир вокруг будто трескается стеклом – или это просто какой-то пиздатый семпл рвёт колонки. нам гю улыбается, тихо хихикает, а руки су бона уже ползут ниже, по ремню к пояснице. кожа там влажная, горячая, и под пальцами она гнётся мягко, как пластилин: чуть надавишь – появляется изгиб. надо целоваться. танос явно не собирается себе в этом отказывать. он клюёт губами вперёд, но нам гю уворачивается, сыплет смешками как бисером, так что су бон хмурится и тяжело выдыхает, будто паром. нам гю обвивает руками его плечи – сухие, горячие; под кожей напрягаются мышцы, татуировки будто плавятся в поте. он царапается, смотрит в его нахмуренное ебло, и от этого снова хочется смеяться. но вместо этого нам гю просто высовывает язык – с вызовом. и, бля, таносу дважды намекать не нужно. он лениво подаётся вперёд, рот уже приоткрыт, и их языки сталкиваются. дыхание сбивается. танос лижет медленно, тяжело, путаясь – грязно, горячо, так будто они снимаются в каком-то дешёвом порно. в горле рвётся хрип. пальцы су бона скользят вниз за каплями сладкого пота, и, чёрт, как же ему хочется сжать его зад в ладонях. ладони сминают жарко. он маленький, круглый, идеальной, блять, формы – будто сделан для инсты или для странички онлифанса, где всё закрыто на премиум подписке. только у таноса – безлимит. и год уже оплачен платиновой картой. басы бьют в такт, разлетаются на визги, где-то в затылок орёт толпа, и танос подтягивает его к себе ближе, мнёт его жопу, слегка поднимая указательными пальцами. как же он скучал. давление в башке поднимается, в ушах шумит, кровь бежит по венам, гонит адреналин, и сердце качает быстрее, отбивается в рёбрах болью и ритмом грязного юга. нам гю проводит пальцами по его острой челюсти – кажется, сейчас порежется об эти углы – и пьянеет уже не от бухла, а от того, как танос его язык посасывает: мягко, ласково, слегка прикусив, и только потом находит губы. во рту у нам гю сладко, ягодно, как будто попсикл достался на пляже в жару за бесценок. губы мягкие, лоснящиеся, и нам гю послушно открывает рот, впуская таноса внутрь. поцелуй на уровне разврата, самый грязный текст языка, и танос хозяйничает в его рту. нёбо рельефное, рыхлое, в складках застрял ликёр. вокруг трутся пьяные тела, кого-то трясёт на полу. звуки поцелуя теряются в визге резины и бите – ди-джей разносится, раскручивает битые пластинки, колонки трещат от звука, пока они сплетают языки. нам гю руками зарывается в волосы, путает в них свои кольца, сжимается, тянет его голову на себя, прогибается в спине, будто готов завалиться назад, чтобы зубами столкнуться, чтобы сожрать его лицо. кусается, щёлкает по нижней губе игриво, мурчит прямо в поцелуй. танос уже не говорит – разучился. теряется в мыслях, глотает его слюну вперемешку с жижей от вейпа. всё вокруг разлетается на блики, на фракталы от кислотного мдма, на сладость тела. под пальцами рябит тёмная джинса, тянет на себя его отпечатки. танос сильнее стягивает его зад, так чтобы точно остались синяки-отметины – права на собственность, его личная религия нахуй. и в церковь бы су бон, может, и чаще ходил, если бы там предлагали молиться не на христа и евангелие, а на нам гю – на нам гю без одежды. тогда бы он точно колени в кровь стёр у алтаря. танос хочет, чтобы нам гю ему на лицо сел – хотя бы после, протерев всё влажными салфетками. он снова рычит. поцелуй расходится липкой слюной, с кончика языка она тянется между зубами нитями из шкеры. танос снова ловит его взгляд, и нам гю давится собственной кривой улыбкой, начинает плечами вести в такт музыке, в этот флоу, подтягивая олимпийку обратно на оба – типа стесняется. окей. су бон награждает его смешком. танцы так танцы. они же всё-таки сюда зависнуть пришли, а не просто толпой полюбоваться и задохнуться от жара и запаха пота. он тоже ловит бит – и потом резко, схватив его за тазобедренные, разворачивает к себе задом под звонкий хохот. и у нам гю сейчас лучшее время в жизни – он проводит его так, как ему нравится, как диктуют гормоны, и дофамин по крови гонит всё быстрее, со всей этой юношеской тягой к жизни. руки су бона на талии, сжимают, задают ритм бёдрам – чуть смазано, немного невпопад,– и нам гю крутит задом, трётся о его ширинку, точнее о резинку трусов, потому что джинсы на таносе сползли так низко, что ещё немного – и тупо съедут к тазу, к щиколоткам, оставив его в одних мокрых от пота трусах. удержатся, разве что если член встанет. но нам гю знает, как с этим помочь. его руки ползут на бока, назад, и он ложится спиной на рвано вздымающуюся грудь су бона; лопатки упираются в сухие мышцы, во что-то твёрдое, горячее. нам гю тянется, чтобы сомкнуться с ним плотнее. глаза прикрыты. дешёвый глитер на щеках сыпется мелкими кристаллами, стекает по лицу, и нам гю там, где должен быть именно сейчас. губы су бона на шее. он дышит в ухо как псина в горячке, мажется, ластится, рисует мокрые дорожки языком – но не кусается. знает: нельзя. за такое могут зубы выбить и пальцы переломать разом, закопать где-нибудь в пустыне, чтобы шакалы глаза выели. тело нам гю – храм. тело нам гю – святыня. и портить его уродскими метками нельзя. по крайней мере не на видных местах. поцелуи ползут к затылку. волосы пахнут мятным шампунем три-в-одном. танос зарывается носом как ищейка, ведёт по загривку зубами, а потом рукой ползёт по его телу вверх, почти нелегально, цепляя каждый нерв, размазывая жар и похоть. грудь нам гю шатается, давится глубокими вдохами, и танос чувствует, как тот возбужден: соски торчат через эту ебучую обтягивающую футболку. их тоже надо зацепить пальцами. сжать. вздернуть. чтобы тот застонал глухо, ещё сильнее откидываясь назад и трясь задом о него, прижимая бёдра ближе. ладони горячие, ладони жарят, влажные от пота. они находят подбородок, и голова нам гю крутится как на шарнирах – они снова сталкиваются зубами. дышат друг в друга несносно. лижутся мокро, качаясь под бит и эту ебейшую светомузыку, что долбит прямо в глаза, по мозгам, чтобы потом неоновые пятна ловить ещё весь следующий день на тёмных стенах. это грязь на танцполе. это надо снимать на видео и заливать на порносайты, чтобы бабла поднять на просмотрах, потом накупить цветных колёс и ещё больше обтягивающих шмоток – так, чтобы цепи тянули шею почти как на казнь. чтобы пиздато и охуенно.  чтобы дробило до костей.