The Flicker

Весна в Нью-Йорке не имела ничего общего с лондонской. В Лондоне апрель — это сырая, тягучая нега: пахнет прелой землёй и магнолией, люди выходят без шапок и глупо, по-детски щурятся на солнце, будто пробуя его на вкус после девяти месяцев тьмы. Здесь же город жил так, словно не замечал смены сезонов. Вертикальные улицы, по которым ветер гнал обрывки газет, равнодушные лица, шаги, заглушаемые шумом метро. Каждый был занят своим — слишком своим, чтобы оглянуться по сторонам. Я ненавидела это. Ненавидела саму мысль о том, что можно существовать как заводной механизм, подчиняясь программе, которую не выбирал. Жизнь должна была ощущаться — кожей, нёбом, краешком лёгкого, а не просто перетекать из дня в день, как песок сквозь пальцы. Переезд в Нью-Йорк дался мне тяжело. Все, кого я любила, остались там — вместе с запахом кафе на углу, где мы по субботам пили горячий шоколад и врали друг другу о мальчишках из параллельного класса. Вместе с маминым яблочным штруделем по воскресеньям — ровно в семь утра, когда этот запах поднимался по лестнице, тёплый, с корицей, и ты просыпался раньше будильника. Вместе с тем, кем я была. И кем, наверное, уже не стану. *** Это случилось не вдруг. Так только кажется. На самом деле всё всегда случается задолго до того, как падает телефонная трубка. Месяц назад мы всей семьёй праздновали день рождения младшего брата Дэниала. Десять лет. Мы надули целую тучу шаров — синих, серебристых, с хоккейными клюшками — и развесили их по гостиной так густо, что потолок стал похож на цирковой шатёр. Подарки были спрятаны везде: за диваном, под кроватью, в духовке (мама потом чуть не поджарила их вместе с ужином). Торт испекли с клубникой, хотя Дэни просил шоколадный. Мама сказала: «Клубника полезнее», — и Дэни обижался ровно три минуты, пока ему не вручили хоккейную клюшку, о которой он мечтал полгода. Он сжал её так, будто это было не дерево, а спасение. В этой суете — с криками, хлопушками, мамиными причитаниями «осторожнее со свечами», с отцовским смехом, который всегда был тише других, но я слышала его из любой точки комнаты, — никто не заметил, что с отцом что-то не так. Только теперь, прокручивая тот день снова и снова, как заевшую пластинку, я вижу. Как он отошёл к окну, когда все смеялись над Дэни, натянувшим шлем набекрень. Как провёл рукой по лицу — не устало, а так, будто пытался стереть что-то невидимое. Как на пару секунд задержал взгляд на маме — и в этом взгляде было что-то бесконечно тёплое и одновременно такое далёкое, словно он уже смотрел на неё из другого времени. Но тогда я не заметила. Семнадцать лет — дурацкий возраст, когда кажется, что родители будут всегда. Что у нас ещё тысяча таких праздников. Что папа вечно будет стоять у окна с чашкой остывшего кофе и смотреть на нас с этой мягкой, немного усталой улыбкой. *** Всё случилось на следующий день. Утром он пил кофе, шутил с Дэни, даже хлопнул меня по плечу, проходя мимо — обычный жест, тёплый, безликий. На головную боль и недосып он отмахнулся: «Опять эти отчёты, Тони вечно подкидывает работу». Я зашла к нему в кабинет перед уходом — он сидел, сгорбившись, и водил пальцем по чертежам. Пальцы у него были длинные, красивые, я всегда завидовала. Он что-то шептал себе под нос, как делал всегда, когда уходил в расчёты. Потом позвонили. Он надел пальто, взял ключи, проверил карманы — этот жест я знала с детства. А в дверях остановился. Повернулся ко мне. — Миранда. — Пап? — Всё хорошо, — он улыбнулся. — Я быстро. Он обнял меня. Сильнее обычного. Так, что я почувствовала запах его одеколона — кедр и что-то цитрусовое, детство, парк, где он подбрасывал меня в воздух, а я визжала. Секунду лишнюю он держал меня, прижав к груди. И мне на мгновение показалось, что он хочет что-то сказать. Но он промолчал. Я обняла в ответ, сказала: «Пока, пап», — и убежала в комнату, потому что в телефоне пришло сообщение. Какая-то ерунда про завтрашнюю встречу в торговом центре. Я не обернулась. Я не обернулась, чтобы увидеть, как он стоял в дверях и смотрел мне вслед. Как его рука задержалась на ручке, будто он не хотел отпускать. Я просто убежала и захлопнула дверь. *** Вечером мама мыла посуду. Дэни ныл на кухне про математику. Фрэнк в своей комнате играл в стрелялку — я слышала приглушённые выстрелы. Я сидела на диване, листала ленту. А потом глухой удар телефона о кафельный пол. Я подняла голову. Мама стояла у раковины, прижав ладонь ко рту. Лицо у неё было белое — не бледное, а именно белое, как бумага. Телефон лежал экраном вниз. Она смотрела на меня. Потом на Фрэнка, который выглянул из комнаты. И вдруг её ноги подогнулись — она упала на колени прямо посреди кухни. Сначала я подумала: поскользнулась. Но она не пыталась встать. Она стояла на коленях, прижав ладони к лицу, и плечи её дрожали. — Мама? — голос Фрэнка сорвался. Он никогда не срывался. Я схватила её за плечи, встряхнула. Она смотрела в одну точку. Губы дрожали. — Что случилось? Говори! Она выдохнула. Один долгий, рваный выдох, похожий на всхлип. — Папа… — сказала она. — Скорая… его увезли. Слова не складывались. Я смотрела на её рот, ждала продолжения. Но он открывался и закрывался, как у рыбы. Она объяснила потом — отрывисто, сбивчиво, голосом, который то пропадал, то становился слишком громким. Позвонили из больницы. Он упал на работе, потерял сознание. Не приходил в себя. Скорая приехала через семь минут. Всё, что мы знали, — он был жив, когда его грузили. *** В машине Фрэнк молчал. Вцепился в руль так, что побелели костяшки. Дворники с мерным скрипом гоняли воду по лобовому стеклу. Мама сзади сжимала мою руку — её пальцы были ледяными, будто кровь уже не грела их. Дэни мы оставили с соседкой. Я не посмотрела на его лицо, когда выходила. Просто захлопнула дверь. В больнице нас не пустили. Коридор пах антисептиком и чем-то сладковатым — я до сих пор ненавижу этот запах. Мама сжимала мою руку так, что остались синяки. Я не чувствовала боли. Фрэнк сидел напротив, уставившись в стену, и на его скулах ходили желваки. Через два часа дверь открылась. Вышел хирург — усталый, с очками в руке. «Миссис Соммерс?» Мама кивнула. Он сказал то, что говорят в таких случаях. Делали всё возможное. Сердце остановилось в реанимации. Не запустили. Быстро. Без боли. Опухоль мозга. Грёбаная опухоль мозга. Он упал на рабочем месте. В чувство не привели. Через два часа после того, как он обнял меня на пороге, его сердце остановилось. Я смотрела на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, как у старого человека. Мама рыдала страшно — громко, навзрыд, хватая ртом воздух. Из её горла вырывались звуки, которых я никогда не слышала. Потом подошла медсестра, дала какую-то таблетку. Мама проглотила, даже не спросив. Через несколько минут она обмякла, прислонившись ко мне. Фрэнк не плакал. Он стоял у стены, прислонившись спиной к холодному кафелю, и смотрел в потолок. Пальцы его дрожали. Лицо было серым. А я злилась. Я злилась так сильно, что внутри всё горело чёрным огнём. На работу. На врачей. На опухоль. На себя — за то, что не заметила, не обернулась, не сказала чего-то главного, когда ещё можно было. В машине по дороге домой я спросила у Фрэнка: — Ты заметил? В тот день? На празднике? Он долго молчал. Потом сказал, не поворачивая головы: — Он странно смотрел на маму. Как будто прощался. И добавил тихо, почти шёпотом: — Я просто подумал… ну, мало ли, устал. Мы замолчали. За окном моросил дождь. *** На следующий день мы вернулись в дом. Тот самый, где пахло маминой выпечкой и отцовским кофе. Где на кухне висела его кружка с надписью «Лучший папа» — Дэни сделал её в школе своими руками. Я не узнала дом. Из него будто высосали все краски. Диваны, стены, окна — всё было на местах, но дом молчал. Не играла музыка, мама не напевала. Тишина давила на уши. В кресле отца всё ещё лежал серый плед в клетку. Я смотрела на него и не могла заставить себя прикоснуться. Дэни мы забрали к вечеру. Фрэнк сел перед ним на корточки, взял за плечи и сказал что-то тихо — я не расслышала. А потом Дэни заплакал. Сначала тихо, потом громче, а потом просто закричал и начал колотить Фрэнка кулаками в грудь. Фрэнк обнял его и держал, не отпуская. Я стояла в дверях и смотрела. Внутри было пусто. Через два дня были похороны. Я не помню неба — солнце или тучи. Помню только чёрное платье, купленное в спешке. Холодные руки, когда я стояла у гроба. Папа выглядел спокойным. Мирным. Таким, каким я никогда не видела его при жизни — он всегда был в движении. Пришло мало родственников. Кто-то был не в городе, у кого-то нашлись дела. Все они лицемеры. *** В Нью-Йорк мы решили переехать спустя месяц. Я не хотела расставаться с Лондоном. Здесь я родилась, здесь папа учил меня кататься на велосипеде — держал за руль, пока я визжала, а потом отпустил, и я проехала сама, и он кричал мне вслед: «Смотри, Огонёк, у тебя получается!» Огонёк. Это было его прозвище для меня. Потому что, говорил он, когда ты входишь в комнату, в ней становится светлее. Теперь я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Глаза были зелёные, те же самые, но взгляд стал другим. Пустым. Потухшим. Мама не хотела оставаться в доме, где каждое кресло напоминало об отце. Я не спорила. Я не могла отпустить её руку — хотя бы ради неё. Она рассчитывала на нас с Фрэнком. А я чувствовала, что во мне что-то сломалось в тот момент, когда упал телефон. Что-то, что папа называл огнём. В городе свободы я была один раз, в детстве. Тогда он показался мне огромным и немного пугающим. Теперь он встретил нас серым небом и недружелюбным видом. Наш новый дом стоял в тихом районе Квинса — двухэтажный, с верандой, с маленьким задним двориком. Мы подъехали, когда начало темнеть. Фрэнк заглушил двигатель. Несколько секунд мы просто сидели и смотрели. Мама обернулась с переднего сиденья. Её зелёные глаза — такие же, как у меня, — смотрели устало, но в них всё ещё теплилось что-то, что она пыталась сохранить для нас. — Ну что, — сказала она тихо. — Приехали. Я смотрела на этот чужой дом. Он не пах папиным кофе. В нём не было нас. — Да, мам, — ответила я. — Всё в норме. Я даже не пыталась сделать вид, что это правда. Ничего уже не будет в норме.