The Flicker

В Лондоне моя комната жила своей жизнью. Стены были заклеены плакатами — Arctic Monkeys, The 1975, старые вырезки из NME, которые я выменяла у Фрэнка за вечную чистоту его комнаты. Гирлянды висели над кроватью, над окном, над зеркалом — жёлтые огоньки, которые папа называл «маячками». «Чтобы Огонёк всегда мог найти дорогу домой», — говорил он. Я развесила их сама, когда мне было четырнадцать. Залезла на стул, чуть не упала, и папа поймал меня, смеясь. Потом он стоял внизу и подавал мне гирлянды, а я кричала: «Левее! Нет, правее!» — и он слушался, хотя мама говорила, что инженер с двумя высшими не должен заниматься такой ерундой. Цветы стояли на подоконнике — герань, которую я постоянно забывала поливать, и папа делал это тайком, чтобы я не расстраивалась. Комод был завален комиксами, которые он покупал мне каждый месяц, даже когда я выросла из того возраста, когда это считалось нормальным. «Для Огонька ничего не жалко», — говорил он, подмигивая. Теперь комиксы лежали в коробке в гараже. Гирлянды я не повесила. В новой комнате было пусто: белые стены, кровать, стол, пустой подоконник. Мама предлагала купить цветы, но я сказала, что не надо. Я не хотела, чтобы здесь что-то жило. Лето в Квинсе было душным. Я сидела на подоконнике в своей новой комнате и смотрела на улицу. Жара поднималась от асфальта, воздух дрожал над тротуарами, где-то орала сигнализация, дети играли в бейсбол на пустыре за домом, соседка поливала газон и ругалась с кем-то по телефону. Всё было чужим. Когда мама кричала из кухни «Мири, иди завтракать!», я спрыгивала с подоконника и шла вниз, и каждый раз на лестнице на секунду забывалась — мне казалось, что сейчас я сверну в папин кабинет и увижу его согнутую спину и чашку остывшего чая. Но кабинета не было. И спины не было. Первое время мы жили как в тумане. Я просыпалась, и несколько секунд мне казалось, что я всё ещё в Лондоне, что сейчас войдёт папа, спросит, буду ли я кофе, и улыбнётся своей тихой улыбкой. А потом реальность накрывала — тяжёлая, душная, как одеяло в сорокаградусную жару. Мама ставила на стол пять тарелок. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она делала это не специально — просто привычка. За двадцать пять лет привычка стала сильнее памяти. Она садилась на своё место, и мы начинали есть молча. Никто не говорил ни слова о лишней тарелке. Она так и оставалась стоять напротив мамы, пустая, с чистой ложкой рядом. Иногда я замечала, как мамин взгляд падал на неё. Она замирала на секунду, а потом продолжала есть, будто ничего не случилось. Но я видела, как её пальцы сжимали вилку — так, что костяшки белели. Фрэнк сидел за столом, уставившись в телефон. Он рассылал резюме уже второй месяц. Ответов было мало, отказов — много. — Есть что-то? — спросила я однажды, отрывая взгляд от своей тарелки. Фрэнк не поднял головы. Его большой палец скользил по экрану, глаза бегали по строчкам — я видела, как они двигаются из стороны в сторону, быстро, нервно. — Пока нет, — ответил он. Голос был ровным, но слишком ровным — как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Может, стоит позвонить? — я положила вилку и подалась вперёд. — Миранда, я разберусь. Он наконец поднял глаза. В них была усталость — не та, от которой хочется спать, а та, от которой хочется провалиться сквозь землю. Желваки на его скулах двигались, когда он сжимал челюсть. — Я просто спросила. — Не надо. Он отложил телефон — не бросил, нет, аккуратно положил экраном вниз, будто боялся, что я увижу что-то, чего не должна. Вышел из-за стола, задел плечом дверной косяк, даже не заметил. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как между нами растёт стена. Мы никогда не умели говорить о том, что важно. Раньше папа был тем, кто нас соединял. Теперь его не стало, и мы просто молчали. Дэни адаптировался быстрее всех. Уже через неделю он носился по улице с местными пацанами, играл в хоккей на асфальте, приходил домой с разбитыми коленками и сияющими глазами. Я смотрела на него и завидовала — тому, как легко он умел отпускать, или, может быть, тому, что он просто лучше умел прятать. Он повесил над кроватью свой пенопластовый щит Капитана Америки — тот самый, который папа сделал ему на Рождество. Я часто заставала его стоящим перед щитом. Он не говорил ничего. Просто смотрел. — Ты почему его не берёшь на улицу? — спросила я однажды, застав его за этим занятием. Дэни стоял, положив ладони на края щита, и смотрел на облупившуюся краску. Плечи у него были напряжены — маленькие, детские плечи, но напряжённые, как у взрослого, который не знает, куда деть руки. — Испорчу, — ответил он. — Это папин. Он провёл пальцем по краю, там, где щит когда-то треснул, а потом склеился. Полоса клея блестела на свету — неровная, чуть жёлтая. Дэни водил по ней подушечкой указательного пальца, снова и снова, как по чёткам. — Я ночью встал воды попить, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — А он в гараже сидел. У щита край отклеился, я ещё расстроился. А папа сказал, что починит. Я не знал, что он будет ночью. Он наконец повернулся ко мне. В его карих глазах мелькнула та зелёная глубина, которая делала их похожими на мамины. Губы у него подрагивали — он сжимал их, старался удержать. — У него руки тряслись, — сказал Дэни. — Но он всё равно клеил. Аккуратно так. Он замолчал. Я ждала. — Он знал, да? — спросил Дэни. Я не ответила. Я сама задавала себе этот вопрос каждую ночь, лёжа в темноте, глядя в белый потолок новой комнаты, и не находила ответа. Я только видела папино лицо в дверях — ту улыбку, тот взгляд. И его руки, которые обняли меня в последний раз. Сильнее обычного. Через месяц прибыли наши вещи из Лондона. Я долго не могла заставить себя открыть коробки. Они стояли в моей комнате, коричневые, пыльные, перевязанные скотчем, и я проходила мимо них каждый день. В них была моя старая жизнь — та, в которой был папа. Однажды вечером, когда в доме стало тихо — мама давно легла, Дэни сопел в своей комнате, Фрэнк не вернулся с работы, — я взяла ножницы и открыла первую. Внутри оказались книги. Мои любимые, с загнутыми уголками, с надписями на форзацах. Папа всегда подписывал книги, которые дарил мне. Я села на пол, скрестив ноги, и взяла первую сверху. «Миранде, которая умеет мечтать. Твой папа». Я провела пальцем по чернилам — они чуть впились в бумагу, там, где он нажимал сильнее. Почерк был знакомый, немного неровный, с хвостиками на буквах «в» и «д». Я закрыла глаза и услышала его голос — не воспоминание, нет, что-то более живое, будто он стоял рядом и читал эти слова вслух. Я открыла глаза. В комнате было пусто. Потом я нашла фотографии. Они были в отдельной коробке, переложенные белой бумагой, чтобы не помялись. Я доставала их одну за другой, и прошлое оживало у меня в руках. Папа с мамой на свадьбе — молодые, счастливые, смеющиеся. Мама в белом платье, папа в костюме, который ему был великоват, потому что он взял его напрокат. Я знала эту историю: мама рассказывала её сто раз, каждый раз смеясь, как будто в первый раз. Мы с Фрэнком в парке — мне четыре, ему девять. Он держит меня на плечах, я обнимаю его за голову и кричу от восторга. Папа сделал этот снимок; я помню, как он крикнул: «Смотрите на меня!» — и Фрэнк так резко повернулся, что я чуть не упала, и мы оба засмеялись. Дэни с тортом на прошлом дне рождения — ему девять, он задувает свечи и щурится от дыма, а папа стоит рядом, положив руку ему на плечо, и смотрит на сына с той мягкой, немного усталой улыбкой, которую я так хорошо помню. Папа один, на фоне «Старк Индастриз» — в своём дурацком галстуке, который он ненавидел. Мама заставила его надеть для фотографии. «Ричард, ты выглядишь как настоящий инженер», — сказала она. А он ответил: «Я и есть настоящий инженер, Элеонор. Просто я ненавижу этот галстук». Я смотрела на его лицо, и мне казалось, что если я буду смотреть достаточно долго, он оживёт. Улыбнётся. Скажет что-нибудь. Я сделала полку. Поставила на неё самые любимые фотографии — свадебную, нашу с Фрэнком, Дэни с папой, папу одного на фоне небоскрёба, и ещё одну, где мы все вместе сидим за столом в Лондоне, в тот самый день, когда Дэни подарил папе кружку «Лучший папа». Я смотрела на эту полку и понимала, что новых фотографий уже не будет. Никогда. В середине июля случился день, который я запомнила навсегда. Мама готовила ужин. Я сидела в гостиной, слышала, как звякает посуда, как шипит масло на сковороде — обычные звуки, такие, какие я слышала всю жизнь. Потом она позвала нас к столу. Я зашла на кухню и замерла: на столе стояло пять тарелок. Мы ели молча. Я смотрела, как мама машинально протягивает руку к соли, чтобы передать её туда, где никто не сидит, как её рука замирает на полпути, а потом медленно опускается, как она сжимает губы и продолжает есть, не глядя ни на кого. Фрэнк жевал, уставившись в свою тарелку. Я видела, как двигаются его желваки. Он злился — не на маму, на всё: на эту пустую тарелку, на эту тишину, на то, что мы все делаем вид, будто это нормально. Дэни ковырял вилкой картошку, не поднимая глаз. Я положила вилку. — Мне нужна работа, — сказал Фрэнк в пустоту. Мама подняла глаза. Они были потухшими. Не серыми — они просто перестали светиться. Я помнила, какими они были раньше — зелёными, яркими, живыми, с искрами смеха, даже когда она просто смотрела на папу. Теперь в них стояла тишина. — Я знаю, — сказала она. — Я никуда не могу устроиться, — голос Фрэнка дрогнул. Он сжал вилку так, что костяшки побелели. — У меня нет опыта. Только спортзал и курсы. — Фрэнки… — Я должен был быть там, — он встал, отодвинув стул так резко, что тот заскрипел по полу. Его взгляд упал на пустую тарелку. Он смотрел на неё несколько секунд, и я видела, как его лицо меняется — как злость поднимается из глубины, как темнеют глаза, как сжимаются губы в тонкую линию. — Я должен был заметить. Я жил с ним в одном доме и ничего не видел. — Мы все не видели, — тихо сказала я. — Заткнись, Миранда, — он посмотрел на меня так, что я замолчала. В его взгляде не было злобы ко мне — была боль, которая не находила выхода, и я оказалась просто рядом. — Ты вообще ничего не делаешь. Сидишь в своей комнате, смотришь в стену. Думаешь, ты одна потеряла отца? — Фрэнк! — мама повысила голос. Ложка выпала у неё из рук и звякнула о пол, но она даже не заметила. Её лицо побледнело — не так, как в тот вечер, когда упал телефон, но близко к тому. — А что? — он развернулся к ней. — Ты тоже сидишь. Тарелку ставишь. Мы не можем так жить. — Я знаю, — мама сжала губы. Её руки лежали на столе, и я видела, как они дрожат — мелко, противно. — Я знаю, Фрэнк. Дай мне время. — Сколько? — он выдохнул. Его плечи опустились, злость схлынула так же быстро, как и поднялась, оставив после себя пустоту. — Сколько можно? Он ушёл. Хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла. На кухне повисла тишина — такая плотная, что я слышала, как тикают часы на стене. Мама опустила голову. Я смотрела на её согнутые плечи, на пустую тарелку, которая всё ещё стояла на столе, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое. — Мири, — сказала мама, не поднимая глаз. — Иди к нему. Пожалуйста. Я нашла Фрэнка на заднем дворе. Он сидел на крыльце, обхватив голову руками. Локти упирались в колени, пальцы были вцеплены в волосы так сильно, что я видела, как побелели подушечки. Цикады стрекотали — их звук заполнял всё вокруг, густой, монотонный, как шум дождя. Небо было тёмным, звёзды — чужими. В Лондоне звёзды другие. Или мне просто так казалось. — Эй, — я села рядом. — Не надо, — сказал он в ладони. Голос был глухим, сдавленным. — Я не за тем. Мы молчали. Я смотрела на его согнутую спину, на его руки, которые сжимали затылок. Он был похож на папу. Так сильно, что иногда мне было больно смотреть на него — тот же изгиб бровей, та же линия челюсти, те же широкие плечи. Только папа никогда не сжимал голову руками. Папа сидел с чашкой чая и смотрел в одну точку, когда думал. — Я тоже злюсь, — сказала я. — На себя. На него. На то, что он ничего не сказал. Фрэнк опустил руки. Его глаза в темноте казались чёрными, но я видела, как они блестят — влажно, не от слёз, нет, он не плакал, но что-то там было, на грани. — Ты думаешь, он знал? — спросил он. Его голос был тихим — таким тихим, что я почти не слышала за стрекотом цикад. — Дэни видел, как он чинил щит. За неделю до дня рождения. Руки тряслись. Фрэнк закрыл глаза. Я видела, как движутся его веки — мелко, нервно. Как напряглись мышцы на шее. Он сидел неподвижно, но всё в нём дрожало — изнутри, там, где не видно. — Почему он ничего не сказал? — Не знаю, — я посмотрела на небо. Где-то там, над этим чужим городом, была луна — почти полная, бледная. — Может, думал, что справится. Или не хотел нас пугать. — Идиот, — выдохнул Фрэнк. — Идиот, — согласилась я. Мы сидели так долго. Я слушала его дыхание — глубокое, неровное, с задержками, как у человека, который пытается не расплакаться. Слушала цикад. Слушала, как где-то далеко сигналит машина. Нью-Йорк никогда не спит, но на этом дворе, в эту минуту, время замерло. — Помнишь, как он учил меня водить? — сказал Фрэнк. Я кивнула. Хотя он не видел. — Я врезался в столб. На парковке. Думал, он убьёт меня. А он просто вышел из машины, посмотрел на столб, потом на меня и сказал: «Ну, Фрэнки, теперь ты знаешь, как не надо парковаться». Я улыбнулась — в темноте, чтобы он не видел. — Он никогда не злился по-настоящему, — сказала я. — Злился, — возразил Фрэнк. — Просто умел прощать. Мы снова замолчали. Потом Фрэнк встал, потянул меня за руку — рывком, по-братски, не спрашивая. Его ладонь была горячей и грубой. — Пойдём. Мама там одна. — Знаю. На кухне пустая тарелка всё ещё стояла на столе. Мама мыла посуду, глядя в окно. Её плечи были опущены, руки двигались медленно, будто под водой. Она не обернулась, когда мы вошли. Фрэнк подошёл к столу и убрал лишнюю тарелку в шкаф. Тарелка звякнула о другую — коротко, жалобно. Мама обернулась на звук, посмотрела на пустое место, потом на Фрэнка. Глаза у неё были красные — она плакала, пока нас не было. Но сейчас она уже вытерла слёзы. — Спасибо, — сказала она тихо. Фрэнк кивнул. Он не улыбнулся, но что-то в его лице смягчилось — может быть, уголки губ, может быть, складка между бровями разгладилась. Никто больше не говорил о тарелках. Но на следующий день на столе снова стояло пять. И мы снова молчали. В начале августа Фрэнку позвонили. Я сидела в гостиной и листала телефон, когда услышала его голос из кухни. Сначала я не обратила внимания — он часто говорил по телефону с теми, кто обещал работу и не перезванивал. Но потом интонация изменилась. Он перестал ходить туда-сюда. Замер. — Да… Да, я слушаю… Нет, я не… Откуда вы? Я вытянула шею, прислушиваясь. В его голосе было что-то, чего я не слышала уже три месяца — растерянность, но не та, которая приходит от отказа. Другая. Удивлённая. — Мистер Старк? — его голос сорвался. — Тони Старк? Я встала с дивана так резко, что телефон выпал из рук и упал на ковёр. Я вышла в коридор. Фрэнк стоял у окна, прижав телефон к уху, и его лицо было белым. Не бледным — белым, как та бумага, на которой папа рисовал свои чертежи. Он слушал, кидал короткие «да» и «хорошо». Я не слышала, что говорят на том конце, но видела, как его пальцы сжимают телефон, как он кусает губу — нижнюю, почти до крови. Из кухни вышла мама, вытирая руки о фартук. Она замерла, увидев лицо Фрэнка. Её руки опустились, фартук повис, забытый. — Да… Да, спасибо… Завтра?.. Хорошо. Да, записал. Спасибо. Он нажал отбой и опустил руку. Стоял, глядя в стену, и не двигался. — Что? — спросила мама. Её голос был тихим — таким тихим, что я услышала его только потому, что в доме не было ни звука. Фрэнк медленно повернулся к нам. Его лицо было застывшим, как у человека, который не до конца понял, что только что произошло. — Мне предложили работу, — сказал он. — В «Старк Индастриз». Мама прижала руку ко рту. Её глаза расширились — в них мелькнуло что-то, чего я не видела с того дня, как мы приехали. Не надежда. Скорее, проблеск. Слабый, неуверенный, но живой. — Это он звонил? — спросила я. — Его помощница, — Фрэнк прошёл в гостиную и сел на диван, уставившись в пол. — Сказала, что мистер Старк хочет встретиться. Завтра. — Зачем? — я села рядом, повернулась к нему всем телом. — Не знаю, — он поднял голову. В его глазах была растерянность — не та, которая бывает, когда не знаешь, как решить задачу, а та, когда мир внезапно сдвинулся с места, а ты не понимаешь, в какую сторону. — Сказала, что он знал папу. Я посмотрела на маму. Она стояла в дверях, вцепившись пальцами в край дверного косяка. Её костяшки побелели — точно так же, как у Фрэнка, когда он сжимал вилку. В её глазах было что-то между надеждой и страхом. — Ты пойдёшь? — спросила она. Фрэнк посмотрел на неё. Потом на меня. — Думаешь, надо? — спросил он у меня. Я хотела сказать «нет». Не потому, что не нужна была работа. А потому, что не хотела, чтобы кто-то чужой лез в нашу жизнь. Чтобы папин босс раздавал подачки. Чтобы мы были теми, кому помогают из жалости. Но я посмотрела на маму — на её согнутые плечи, на её руки, которые она не знала, куда деть, — и слова застряли в горле. — Не знаю, — сказала я. Фрэнк кивнул. — Я схожу. Посмотрю, что он скажет. На следующий день он уехал в Манхэттен. Я сидела в своей комнате и ждала. На столе лежала одна из папиных книг — та, что с надписью «Огоньку, пусть эта история напоминает тебе, что ты сильная». Я открывала её и перелистывала страницы, не читая. Полка с фотографиями смотрела на меня. Папина улыбка. Мамины глаза. Наши лица. — Что бы ты сказал, пап? — спросила я тихо. Он не ответил. Он никогда уже не ответит. Фрэнк вернулся через четыре часа. Я услышала, как открылась дверь, и вышла в коридор. Он стоял в прихожей, держа в руках какой-то пакет — белый, бумажный, с логотипом «Старк Индастриз». Его лицо было задумчивым, глаза смотрели куда-то в сторону, брови сдвинуты — он прокручивал что-то в голове, перебирал, как чётки. Мама вышла из кухни, Дэни выглянул из-за её спины. — Ну? — спросила мама. Голос у неё дрожал — она пыталась это скрыть, но я слышала. Фрэнк посмотрел на нас. Медленно, будто собираясь с мыслями. — Он сказал, что папа был лучшим инженером, с которым он работал. Я прислонилась к стене. Моя рука скользнула по холодной штукатурке, и я почувствовала каждую неровность под пальцами. — Он сказал, что папа приходил к ним в начале года, — Фрэнк сжал губы. — Жаловался на головные боли. Просил перевести на лёгкий труд. Но ничего не сказал про опухоль. Я замерла. В голове что-то щёлкнуло — как механизм, который встал на место. — Он знал? — спросила я. Голос у меня был чужой — низкий, почти шёпот. Фрэнк посмотрел на меня. В его глазах была та же боль, что и у меня — я увидела её, потому что она отражалась. — Тони сказал, что папа выглядел уставшим, — его голос стал тише. — Но он думал, это просто перегруз. Предложил отпуск. Папа отказался. Сказал, что закончит проект и потом. — Идиот, — прошептала я. — Идиот, — кивнул Фрэнк. Он протянул мне пакет. — Это тебе. Я открыла. Внутри лежала маленькая коробка — чёрная, бархатистая на ощупь. Я подняла крышку. Значок. Серебристый, с надписью «Stark Industries» и маленькой буквой «S» в центре. На обратной стороне я прочитала: «Семейный пропуск». — Что это? — я подняла глаза. — Тони сказал, что если захочешь посмотреть, где работал папа… — Фрэнк пожал плечами. — Он покажет. Я сжала значок в руке. Металл был холодным — таким холодным, что обжёг ладонь. Я провела пальцем по гравировке, по букве «S», по краю, где начиналась надпись. — А работа? — спросила мама. Фрэнк улыбнулся. Впервые за три месяца. Не широко, не ярко — просто уголки губ приподнялись, и в глазах мелькнуло что-то тёплое, живое. — Я начинаю в понедельник. Мама прижала руку ко рту. Её глаза — те самые, которые я помнила яркими и живыми — наполнились слезами. Она не плакала — слёзы просто стояли там, на грани, и она моргала, чтобы они не упали. Она кивнула. Не сказала ничего. Просто кивнула. Дэни подбежал к Фрэнку и обнял его за пояс, уткнувшись носом в свитер. Фрэнк опустил руку ему на голову, взъерошил светлые волосы — медленно, не так, как раньше, когда они дурачились. Сейчас это было почти нежно. — Молодец, Большой Ф, — сказал Дэни в его свитер. Голос у него был приглушённый, но я слышала улыбку. Фрэнк посмотрел на меня поверх Дэниной головы. — Ты как? — спросил он. Я посмотрела на значок в своей руке. Потом на него. — Не знаю, — сказала я честно. — Посмотрим. В тот вечер мы сидели на заднем дворе. Дэни сидел на ступеньках, играл в телефоне — его лицо освещалось голубоватым светом экрана, пальцы бегали быстро, привычно. Мама сидела в старом плетёном кресле, которое осталось от предыдущих хозяев, и смотрела на небо. Её лицо было спокойным — не расслабленным, нет, скорее застывшим, как у человека, который смотрит внутрь себя, а не наружу. Фрэнк стоял у перил, крутил в руках ключи от машины — Тони подарил их «в качестве аванса», как сказал Фрэнк, и он до сих пор не мог привыкнуть к их весу в ладони. Я сидела на траве, прислонившись спиной к ступеньке, и сжимала в кармане значок. — Он странный, — сказал Фрэнк. — Этот Старк. — Почему? — я подняла голову. Он повертел ключи в руках, потом положил их на перила. — Он сказал: «Ричард был хорошим человеком. Редкость в нашем бизнесе», — Фрэнк усмехнулся — невесело, скорее устало. — А потом посмотрел на меня и сказал: «Ты на него похож. Не только лицом». Я посмотрела на Фрэнка. В темноте он казался старше — лицо стало жёстче, плечи шире. Очень похожим на папу: тот же разрез глаз, та же линия скул, тот же изгиб бровей, когда он о чём-то думает. Только в папиных глазах всегда была мягкость, а у Фрэнка — напряжение. Как будто он ждал удара. — Может, это и к лучшему, — сказала мама тихо. Она не повернула головы, продолжала смотреть на небо. — Что? — Фрэнк повернулся к ней. — Что ты на него похож, — она улыбнулась. Слабо, едва заметно — только уголки губ дрогнули. Но это была улыбка. Я видела, как в её глазах на секунду зажёгся свет. Потухший, далёкий, но он был. Август заканчивался. Скоро начнётся школа. — Мири, — Фрэнк толкнул меня носком кроссовка. — Ты готова? — К чему? — я посмотрела на него. — К школе. К новой жизни. Я вздохнула. Посмотрела на маму — она сидела, закрыв глаза, её лицо было спокойным. На Дэни — он уткнулся в телефон, но я видела, что он слушает: его большой палец замер на экране. На Фрэнка — он смотрел на меня выжидающе, слегка наклонив голову. — Не знаю, — сказала я честно. — Наверное, нет. — Я тоже не был готов, когда переезжал в универ, — он пожал плечами. — Но справился. — Ты справился, потому что у тебя был папа, — сказала я. Фрэнк замолчал. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, неловкие. Я почувствовала, как они ударили по нему, как он сжал челюсть, как его пальцы вцепились в перила. Я хотела взять их обратно, но не могла. Я сжала значок в кармане и ничего не сказала. — Идиотка, — сказал он наконец. Его голос был ровным, но я слышала в нём что-то, что заставило меня поднять голову. Он не смотрел на меня — он смотрел куда-то в темноту, за забор. — Ты справишься, потому что ты — это ты. А он всегда будет с тобой. Он отвернулся — резко, будто боялся, что я увижу его лицо. Я не ответила. Но значок я так и держала в кармане. Не выбросила. Может быть, однажды я захочу его надеть. Позже, когда все уснули, я спустилась на кухню за водой. Свет в коридоре был выключен, луна светила в окно, и на полу лежали бледные квадраты — неровные, сдвинутые, потому что окно было старым, с переплётом. На столе всё ещё стояла папина кружка — та самая, с сердечком, с облупившейся краской на ручке. Я взяла её, поднесла к лицу. Внутри пахло кофе. Или мне просто казалось. Я провела пальцем по неровному сердечку, по буквам, которые Дэни выводил так старательно. — Не спишь? Я вздрогнула. Мама стояла в дверях — в халате, босиком, с распущенными волосами. В лунном свете она выглядела молодой. Почти такой же, как на свадебной фотографии — только глаза другие. — Не могу, — сказала я. Она подошла — неслышно, босиком по старому линолеуму. Взяла кружку из моих рук — осторожно, будто боялась разбить. Поставила на место. Потом обняла меня. Молча. Крепко. Я чувствовала, как пахнет её халат — лавандой, которую она всегда добавляла в воду для стирки. Этот запах был из Лондона. Из другой жизни. — Я тоже не могу, — сказала она в мои волосы. Её голос был глухим, тёплым, и я чувствовала вибрацию у своего виска. Мы стояли так посреди чужой кухни, в чужом доме, в чужой стране, и держались друг за друга, потому что больше было не за что. — Мам, — сказала я в её плечо. — А ты справишься? Она помолчала. Я чувствовала, как её дыхание замедлилось, как она что-то обдумывает. — Не знаю, Мири. Но у меня нет выбора. Она отстранилась, взяла моё лицо в ладони — холодными пальцами, которые пахли лавандой и мылом. Посмотрела мне в глаза. В темноте её зрачки были большими, а зелень радужки — почти чёрной. — У нас ни у кого нет выбора, — добавила она. — Кроме одного — идти дальше или лечь и не вставать. А он бы не хотел, чтобы мы легли. Она сказала это спокойно, без надрыва. Как факт. Как таблицу умножения. Я кивнула. Мама улыбнулась — той слабой, усталой улыбкой, которую я теперь видела каждый день. Поцеловала меня в лоб — губы сухие, тёплые, быстро. И ушла, бесшумно ступая по линолеуму. Я осталась стоять на кухне, глядя на папину кружку. Потом налила себе воды, выключила свет и поднялась к себе. Значок всё ещё лежал в кармане джинсов, на полу, у кровати. Я не стала его доставать. Пусть лежит. Утро будет новым. А может, и нет. Но мы всё равно встанем.