The Flicker

В коридоре было шумно — перемена, все куда-то бежали, толкались, смеялись, и этот гул стоял такой плотный, что, казалось, его можно было резать ножом. Я шла к своему шкафчику, перебирая в голове расписание, когда сзади кто-то налетел на меня, толкнул плечом, и я не удержала равновесие. Качнулась вперёд, уже готовясь встретиться с холодным кафельным полом, но в ту же секунду чья-то рука обхватила меня за талию — крепко, уверенно — и притянула к себе, заслоняя от толпы. Я уткнулась спиной в чью-то грудь, почувствовала знакомый запах — кофе, стиральный порошок, что-то ещё, что я уже выучила наизусть, что-то, от чего внутри разливалось тепло, даже когда было страшно. Питер. Он держал меня так, будто я могла упасть, а вокруг всё ещё бежали люди, кто-то крикнул «извините», кто-то даже не заметил, продолжая свой бег по бесконечным школьным коридорам. Я слышала его дыхание — спокойное, ровное, — и чувствовала, как его пальцы впиваются в ткань моего свитера, как он сжимает меня, словно боится отпустить. Он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание у своего виска — тёплое, чуть прерывистое. — Осторожнее, — сказал он, и голос его был низким, хрипловатым, каким бывает только когда говоришь почти шёпотом, но очень близко. От этого звука по моей спине пробежали мурашки, и я замерла, боясь пошевелиться, потому что его рука всё ещё лежала на моей талии, и я чувствовала тепло его пальцев через ткань свитера. Он стоял так близко, что я слышала, как бьётся его сердце — часто, неровно, как у загнанного зверя, — и чувствовала, как его грудь касается моей спины при каждом вдохе. Потом толпа схлынула, как вода, унося с собой крики, смех, топот сотен ног. Он отпустил меня — медленно, нехотя, будто не хотел размыкать руки. Сделал шаг назад, и я почувствовала, как холодный воздух ворвался между нами, заставляя меня поёжиться. Он стоял, опустив руки по швам, и смотрел куда-то в сторону — на стену, на потолок, на свои кеды. Потом всё же поднял глаза и быстро, коротко взглянул на меня. — Ты как? — спросил он, и в его взгляде всё ещё было беспокойство — тёмное, глубокое, какое бывает у людей, которые слишком много раз видели, как другие падают. Я провела рукой по волосам, поправляя то, что растрепалось, и кивнула, всё ещё не до конца вернув себе голос. — Нормально, — ответила я, и сама удивилась тому, как ровно это прозвучало. — Спасибо. Он кивнул в ответ — коротко, резко, будто хотел побыстрее закончить этот разговор, но не мог уйти. Отвёл взгляд, посмотрел на дверь в конце коридора, на окно, на что угодно, только не на меня. Я заметила, что его уши покраснели — ярко, как будто их кто-то тронул, и этот румянец спускался на шею, прятался под воротником толстовки. Я почувствовала, как тепло разливается по моим собственным щекам, и поняла, что тоже краснею. — Ты чего такой красный? — спросила я, и голос мой прозвучал тише, чем хотелось бы, почти шёпотом. Он дёрнул плечом, провёл рукой по затылку, взъерошил волосы — тот самый жест, который я знала наизусть, но который почему-то сейчас заставил моё сердце биться чаще. — Душно, — буркнул он, и я заметила, как его пальцы теребят край рукава. — В коридоре душно. В коридоре было прохладно — сквозняк гулял между этажами, и я даже поёжилась, когда он подул. Но я не стала спорить. Просто стояла и смотрела, как он переминается с ноги на ногу, как кусает губу, не зная, куда себя деть. Из-за угла вынырнула Мишель — с книгой в руках, как всегда, с этим её вечным выражением «я всё знаю, но мне не интересно». Она шла медленно, не торопясь, и я заметила, как её взгляд скользнул по моему лицу, потом по лицу Питера, потом снова по моему. На её губах расцветала медленная, понимающая улыбка — не злая, не насмешливая, а какая-то тёплая, почти материнская. Она прислонилась к стене, заложив палец между страниц. — Не помешала? — спросила она, и в её голосе было столько едва скрытого веселья, что я внутренне напряглась. Мы с Питером посмотрели друг на друга — одновременно, как будто нас дёрнули за одну ниточку. А потом так же одновременно почти выкрикнули: — Нет! Голоса наши столкнулись в воздухе, прозвучали слишком громко, слишком быстро. Мы замерли, глядя друг на друга. Я увидела, как его глаза округлились, как он понял, что мы только что ляпнули в унисон, как дураки. Я почувствовала, как мои щёки вспыхнули с новой силой. Мы оба быстро отвели взгляды — он в сторону стены, я в сторону своего шкафчика. — Ну надо же, — протянула Мишель, и я услышала в её голосе улыбку. — Как интересно. Я украдкой взглянула на неё. Она стояла, прислонившись к стене, и на её лице была такая хитрая, такая довольная улыбка, что мне захотелось провалиться сквозь землю. Она ничего не сказала больше. Просто приподняла бровь — одну, левую, — и снова уткнулась в книгу. Но я знала, что она не читает. Она улыбалась. Зараза. Питер кашлянул, поправил лямку рюкзака. — Я пойду, — сказал он, и я услышала в его голосе облегчение — он наконец нашёл повод уйти. — У меня физика следующая. Он уже сделал шаг в сторону класса, когда я сказала, сама не зная зачем: — У меня тоже. Он замер на секунду. Обернулся. Посмотрел на меня — на этот раз дольше, чем нужно. В его взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание: не страх, не усталость, а что-то новое, хрупкое, ещё не рождённое, как первый снег, который тает, коснувшись земли. Потом он развернулся и пошёл вперёд, и я пошла рядом, не глядя на него, но чувствуя его плечо в нескольких сантиметрах от своего. Когда я проходила мимо Мишель, она окликнула меня: — Миранда. Я остановилась, повернула голову. Она улыбнулась — открыто, тепло, и я увидела в её глазах что-то, чего не замечала раньше. Может быть, понимание. Может быть, надежду. — Ничего, — сказала она. — Просто ты покраснела. Вся. Я почувствовала, как щёки загорелись ещё сильнее — огнём, который невозможно спрятать, — и ускорила шаг, догоняя Питера. Её тихий смех остался за спиной. День тянулся медленно, как патока. Учителя говорили о своём — даты, формулы, правила, — но я почти не слушала. Я смотрела на затылок Питера, на то, как он пишет что-то в тетради, быстро, почти не глядя на бумагу, как трёт запястье, когда думает, как поправляет волосы, падающие на глаза. Он иногда оглядывался — на секунду, поймать мой взгляд, — и я отводила глаза, делая вид, что внимательно слушаю. Но внутри у меня всё переворачивалось от этих коротких, быстрых взглядов, от того, как он смотрел на меня, будто мы были единственными людьми в этой душной, пропахшей мелом и потом комнате. После шестого урока нас отпустили пораньше — какой-то сантехнический день, в школе отключали воду. Мы вышли на улицу вместе. Он шёл рядом, иногда касался моей руки, когда мы обходили лужи, оставшиеся после вчерашнего дождя. На перекрёстке, где мы обычно расходились, он остановился. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону — на витрину магазина, на прохожих, на жёлтые листья, которые кружились в воздухе и падали на мокрый асфальт. Потом перевёл взгляд на свои кеды. — Сегодня домашка по физике сложная, — сказал он, словно не мне, а себе. Я ждала, не перебивая. Он поднял голову и посмотрел на меня — быстро, украдкой, как будто боялся, что я исчезну, если он задержится взглядом дольше секунды. — Напишешь, если что? — спросил он. Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, похожее на мёд. — Напишу, — ответила я. Он кивнул в ответ, развернулся и повернул на Линден-стрит. Я пошла домой, но через несколько шагов обернулась. Он стоял на том же месте и смотрел мне вслед. Когда наши взгляды встретились, он быстро отвернулся и зашагал дальше, но я уже всё видела. Его уши снова горели. Вечером я села за уроки. Физика не лезла в голову — я всё думала о том, как он смотрел на меня в коридоре, как его рука лежала на моей талии, как горели мои щёки. Я взяла телефон, открыла чат с ним и долго смотрела на пустую строку, не зная, что написать. Потом набрала: «Слушай, а что там в параграфе 24? Я не поняла про эту формулу». Отправила и положила телефон на стол. Через пять минут экран не загорелся. Через десять — тоже. Я подождала полчаса, потом час. Взяла телефон снова, посмотрела на наше последнее сообщение — моё, одинокое, без ответа — и напечатала: «Питер?» Отправила. Тишина. Я сидела, сжимая телефон в руке, и смотрела на экран, на котором не появлялось ни одной новой строчки. Внутри у меня начинало расти что-то тёмное, липкое, как смола. Страх. Он поднимался из глубины, заполнял грудь, сжимал горло, мешая дышать. Я вспомнила его синяки, его раны, его «ударился». Вспомнила переулок, где он снимал маску, и кровь на его виске. Вспомнила, как он стоял у стены, бледный, как бумага, и как я тогда не могла дышать от ужаса. «С ним всё в порядке, — сказала я себе, ставя телефон на стол. — Он просто занят. Или телефон сел. Или он спит». Но я не верила себе. Я открыла ноутбук, зашла в новости. Пролистала ленту — ничего. Ни одного сообщения о Человеке-пауке. Ни хорошего, ни плохого. Просто тишина. Эта тишина была страшнее любых заголовков. Через два часа я не выдержала. Я встала из-за стола, надела куртку, сунула ноги в кроссовки, завязала шнурки дрожащими пальцами. Выскользнула из дома, стараясь не скрипеть дверью, и побежала к тому переулку. Не знала, зачем — просто ноги сами несли меня туда, по мокрому асфальту, мимо спящих домов, мимо редких фонарей, отбрасывающих жёлтые круги на тротуар. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь, и я молилась всем богам, которых не знала, чтобы он оказался там. Живой. Целый. Дышащий. Переулок был тёмным, узким, с мусорными баками у стен и ржавой лестницей, ведущей наверх. Я свернула за угол и увидела его. Он сидел у стены, привалившись спиной к кирпичам, в костюме, но без маски. Голова опущена, волосы слиплись от пота, под глазами залегли тени — глубокие, почти чёрные, как у человека, который не спал несколько суток. Одну руку он прижимал к боку — под пальцами темнело пятно, которое росло с каждой секундой, пропитывая ткань костюма чем-то тёмным и липким. Рядом на асфальте валялся разбитый телефон — экран треснул, корпус раскололся. Я подбежала, упала на колени рядом, не чувствуя, как острые камни впиваются в кожу сквозь джинсы. — Питер! — голос сорвался, вырвался откуда-то из груди, хриплый, чужой. Он поднял голову. Узнал меня. В его глазах мелькнуло удивление — широкие, расширенные зрачки, — а потом испуг. Не передо мной. Перед тем, что я снова вижу его таким. Перед тем, что я плачу. Перед тем, что я здесь, хотя не должна быть. — Миранда? — голос у него был слабым, хриплым, как будто он кричал или задыхался. — Ты чего здесь? Уходи… — Замолчи,— сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. Я смотрела на его бок, на кровь, которая пропитывала ткань костюма, на его бледное лицо, на дрожащие руки, и не могла дышать. В голове пульсировала одна мысль: «Он умрёт. Он сейчас умрёт прямо здесь, а я ничего не смогу сделать». Страх был таким сильным, таким плотным, что я почти физически чувствовала, как он душит меня, как сжимает грудь, как выжимает слёзы из глаз. Но я не заплакала. Не закричала. Я просто сжала зубы до скрежета и сказала, почти выплюнула: — Что случилось? — Пуля, — ответил он, и его губы скривились в болезненной усмешке. — Прошла на вылет. Я уже… я уже в порядке. У меня регенерация. — Ты не в порядке, — сказала я, и в голосе моём прозвучала такая злость, что он вздрогнул. — Ты бледный. Ты истекаешь кровью. Он попытался улыбнуться — поднял уголки губ, но улыбка вышла кривой, жалкой, и я увидела, как ему больно, как он старается держаться, как не хочет показывать слабость. — Всё нормально, — сказал он. — Честно.  Я смотрела на него, и внутри меня поднималась злость — глухая, иррациональная злость на него за то, что он лезет в переделки, на себя за то, что не удержала его, на весь мир за то, что он такой жестокий. Злость была горячей, она жгла изнутри, и я чувствовала, как она вытесняет страх, как даёт мне силы. — Ты идиот, — сказала я, и голос мой дрогнул, слёзы подступили к глазам, защипали, но я не дала им пролиться — сжала веки, вдохнула глубоко, задержала дыхание. — Ты идиот, Питер Паркер. — Знаю, — ответил он. — Ты не можешь так… — голос мой сорвался, и я замолчала, собираясь с силами. — Ты не можешь просто исчезнуть. Я думала… я думала, что ты… Я не договорила. Горло сжалось, и я закрыла лицо руками, чувствуя, как слёзы текут сквозь пальцы, горячие, солёные, бесконечные. Он положил здоровую руку мне на плечо, сжал — слабо, но тепло, — и я почувствовала, как его пальцы дрожат, как он сам боится, как ему тоже страшно. — Всё хорошо, — сказал он, и голос его стал тише, мягче, почти успокаивающим. — Я здесь. Я жив. — Идиот, — повторила я, всхлипывая, утыкаясь лицом в его плечо, потому что больше не могла держаться. — Знаю, — сказал он, и в его голосе я услышала улыбку — слабую, виноватую, но тёплую. Я плакала, а он гладил меня по спине, по волосам, говорил что-то тихое, успокаивающее — я не слышала слов, только голос, только тепло его ладони, только то, как он дышит, как его сердце постепенно замедляется, возвращаясь к нормальному ритму. Потом слёзы кончились, и я подняла голову, вытирая щёки рукавом. — Надо обработать рану, — сказала я, и голос мой прозвучал хрипло, но твёрдо. — Не надо, — он покачал головой, и я увидела, как ему не хочется, чтобы я снова видела кровь, снова прикасалась к его ранам. — Там уже… — Я сказала — надо, — перебила я, глядя ему прямо в глаза, и он понял, что спорить бесполезно. Он вздохнул — глубоко, устало — и кивнул. Я помогла ему встать. Он опирался на меня, шёл медленно, хромая, и каждый его шаг отдавался болью в моём сердце. Я чувствовала, как он дрожит, как тяжело дышит, как сжимает моё плечо, боясь упасть. — К твоему нельзя — там тётя Мэй, — сказала я, когда мы вышли на улицу. — Ко мне — мама, Фрэнк, Дэни. Но у нас есть чёрный ход. И пожарная лестница на второй этаж. Он поднял на меня глаза — усталые, покрасневшие, но в них мелькнула искра. — Ты серьёзно? — спросил он. — А есть варианты? — спросила я. Он покачал головой, и я почувствовала, как его пальцы сильнее сжали моё плечо. Дом был старым, с металлической лестницей снаружи, которая вела прямо в мою комнату. Она скрипела под каждым шагом, и я молилась, чтобы никто не проснулся. Питер двигался медленно, держась за перила, я поддерживала его за талию, чувствуя, как он дрожит от напряжения, как каждый шаг даётся ему с трудом, как он закусывает губу, чтобы не застонать. Мы добрались до окна. Я открыла его, впуская холодный ночной воздух, помогла ему перелезть через подоконник. Он упал на кровать, тяжело дыша, и закрыл глаза. Его лицо было белым, как бумага, и я на секунду испугалась, что он потерял сознание. Но он открыл глаза и посмотрел на меня — устало, но с какой-то нежностью, от которой у меня сжалось сердце. Я задернула шторы. Включила настольную лампу — самый тусклый свет, чтобы не привлекать внимания. Достала аптечку из шкафчика — ту самую, лондонскую, с потрёпанной картонной коробкой. — Снимай костюм, — сказала я, опускаясь на колени рядом с кроватью. Он посмотрел на меня с сомнением, но я уже взяла бинты и перекись, и он понял, что спорить бесполезно. — Я справлюсь, — сказала я, и в голосе моём прозвучала уверенность, которой я не чувствовала. — Не в первый раз. Он стянул костюм до пояса, морщась от боли, и я смотрела только на рану — входное отверстие на боку, уже начинавшее затягиваться, но всё ещё кровоточащее. Выходное — на спине, больше и страшнее, с рваными краями, которые медленно, на глазах, начинали затягиваться новой, розовой кожей. Я промыла рану перекисью. Он зашипел, сжал край кровати, впился пальцами в одеяло, но не издал ни звука. Я наложила повязку — не так аккуратно, как в прошлый раз, но плотно, чтобы остановить кровь. — Готово, — сказала я, вытирая руки о джинсы. Он открыл глаза. Посмотрел на меня — долго, пристально, как будто видел впервые. В его взгляде была усталость, была боль, была благодарность, и было что-то ещё, что я не умела называть, но чувствовала всем телом. — Ты могла бы не приходить, — сказал он тихо. — Но я пришла, — ответила я так же тихо. — Спасибо. Я сидела на полу, прислонившись спиной к кровати. Он лежал рядом, почти касаясь меня плечом. В комнате было тихо — только его дыхание и моё, только скрип половиц где-то внизу, только шум дождя за окном, который начинался и затихал, начинался и затихал. — Мири, ты не спишь? — голос мамы донёсся из-за двери, приглушённый, сонный. Я замерла. Сердце ухнуло вниз, и я на секунду забыла, как дышать. — Сплю, мам, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Устала. — Ладно, отдыхай. Спокойной ночи.  — Спокойной ночи. Я выдохнула, когда её шаги удалились в сторону спальни, и прижала ладонь к груди, чувствуя, как колотится сердце. Питер лежал с закрытыми глазами, и я думала, что он уже заснул. Но он вдруг сказал, не открывая глаз: — Твоя мама хорошая. — Знаю, — ответила я, всё ещё не отнимая руки от груди. — Моя тётя Мэй… она тоже хорошая. Поэтому я не могу… — он замолчал, сглотнул, и я увидела, как движется его кадык. — Не могу, чтобы она видела меня таким. — Я понимаю, — сказала я. Он замолчал. Я смотрела на его лицо — бледное, усталое, с тенями под глазами — и думала о том, как он живёт. Каждый день. С этим страхом. С этой болью. Один. Без отца. Без матери. Только тётя Мэй, которая, наверное, тоже боится, тоже не спит по ночам, тоже молится, чтобы он вернулся домой живым. — Я не буду говорить, что всё будет хорошо, — сказала я, и голос мой прозвучал тихо, почти шёпотом. — Потому что не знаю. Но я буду рядом. Пока ты не прогонишь. Он открыл глаза. Посмотрел на меня — долго, пристально, как будто видел впервые. В его взгляде была усталость, была боль, была благодарность, и было что-то ещё, что я не умела называть, но чувствовала всем телом. — Я не прогоню, — сказал он. И снова закрыл глаза. Я сидела на полу, охраняя его сон, и слушала, как за окном шуршат шины редких машин, как ветер срывает с деревьев последние листья, как дождь барабанит по подоконнику, тихий, убаюкивающий. В голове крутилась одна мысль: «Как я буду жить с этим страхом?» Но ответа не было. Только его дыхание рядом. Только тепло его руки, которая во сне нащупала мою и сжала — не сильно, почти невесомо, но я чувствовала каждую секунду этого касания, каждую частичку его тепла, которое перетекало в меня. Я не убирала свою. Сидела на полу, прислонившись к кровати, и смотрела на его спящее лицо. На то, как он морщится во сне — наверное, болит рана. На то, как его ресницы подрагивают, как он сжимает мою руку, будто боится, что я исчезну, если он отпустит. «Я здесь, — подумала я. — Я никуда не уйду». За окном светало. Дождь кончился, и в сером небе проступали первые, бледные проблески рассвета. Я смотрела на них и не знала, что будет дальше. Знала только одно: я не отпущу его. Даже если этот страх будет жить во мне вечно.