Сломанные рёбра тишины

      Салон автомобиля Микасы всегда был для меня территорией запретного плода — там властвовал кожаный дух, приправленный благородной горчинкой кофе. Эти два аромата казались мне синонимом ее неприкосновенного мира, той самой святая святых, куда мне, маленькой сошке, вход был заказан.        И вот ирония судьбы, достойная пера какого-нибудь циничного драматурга: этот самый мир, такой манящий и далекий, обрушился на мою хлипкую голову. В ушах зашумело, перед глазами поплыли радужные круги, и я уже искренне не могла разобрать, то ли меня накрывает ударом, то ли это информация, которую я впитала за последние часы, медленно, но верно плавит мне мозги.       Мы ехали в тишине. Не в той легкой, располагающей к беседе тишине, а в абсолютном, беспросветном, вакуумном молчании, которое, казалось, высасывало воздух из салона.        Даже радио, этот вечный трепло и спаситель в неловких ситуациях, был мертв. Лишь мерный, заунывный плач шин по мокрому асфальту врезался в барабанные перепонки, нарушая давящую немоту.        Тишина давила на уши так, будто нас с Микасой вместе с машиной неспешно опускали на дно — там, где не выживает никто, кроме каких-то невообразимых глубоководных тварей. Я уставилась в окно на город, который за дождливой пеленой превратился в одну сплошную серую кляксу.        В голове… В голове была пустота.       Нет, вру. Пустота — это когда нет ничего. А у меня там был филиал метро в час пик: толкотня, гам, неразбериха. Боль, отчаяние, страдание и, вишенка на этом тошнотворном торте, — страх. Самый настоящий, атавистический, животный ужас. Он зарождался где-то в солнечном сплетении, жирным, скользким комком выползал по пищеводу к горлу и застревал там, перекрывая кислород и не давая сделать нормальный вдох.       Я сжимала пальцы в кулаки с таким остервенением. Ногти впивались в кожу, оставляя белесые, болезненные полумесяцы. Я смотрела на свои костяшки — они побелели от напряжения, выпирая наружу. Дикое, первобытное желание накатывало волнами: хотелось выть. Выть так, как воет загнанный зверь, попавший в стальной капкан. Или просто распахнуть дверь на ходу и выброситься в кювет, лишь бы не чувствовать этой липкой, всепоглощающей гадости, разъедающей душу.        Но я сидела, пристегнутая дурацким ремнем безопасности, и тупо смотрела, как за стеклом, разгоняя капли дождя, проплывают унылые, знакомые до зубной боли улицы. Они вели нас домой.       Домой.       Какое ироничное, издевательское слово. В моем «доме» обычно пахло выдержанным Микасиным страхом и несвежими носками Эрена, которые он, паразит, неизменно зашвыривал под батарею. Там на кухне всегда сиротливо стыла чашка с чаем, а дверь в ванную вечно была открыта, потому что у Эрена, видите ли, клаустрофобия. Это было место, пропитанное моим бытом, моими заботами.        Но сейчас, когда машина, глухо хлюпнув колесами по луже, въехала во двор, я смотрела на окна нашей квартиры и чувствовала себя посторонней. Они смотрели на меня слепыми, чужими глазницами, отражая серое небо. Все вокруг стало декорацией к чужой, непонятной пьесе.       Мы поднялись на лифте, тишина стала совсем уж невыносимой. Микаса, моя железная леди, молча вставила ключ в замок. Дверь щелкнула, пропуская нас внутрь. Она посторонилась, пропуская меня вперед, и я шагнула в коридор.        В нос ударил тот самый запах «дома», который еще утром казался мне единственно верным, а теперь вдруг стал резким, чужим и даже каким-то враждебным. Я машинально скинула кроссовки, не глядя пнула их в угол, и на ватных ногах прошаркала на кухню.       Я села и выключилась. Просто превратилась в биоробота, у которого внезапно изъяли аккумулятор.       Микаса опустилась на стул напротив. Между нами на столешнице расплывалось жирное пятно от вчерашней пиццы — мелочь, которая раньше меня бесила, а сейчас казалась чем-то невероятно далеким и неважным.        Она смотрела на меня. Долго. Тяжело. В её глазах, обычно холодных и ясных, сейчас плескалось что-то мутное и непривычное. Беспомощность. Моя неприступная стена, моя крепость, которая, как я наивно полагала, выдержит любой штурм, сидела напротив и беззвучно хлопала ресницами, не в силах выдавить из себя ни слова.        Потому что слов не хватало. Их, наверное, вообще не придумали. Ни в одном человеческом языке нет таких звуков, таких букв и таких конструкций, чтобы вместить тот абсурд, тот ужас и ту чудовищную несправедливость, которую я узнала сегодня.       — Расскажи мне, — наконец выдавила из себя Микаса. Её голос был таким тихим и ровным, будто она боялась спугнуть меня этим звуком, но я-то слышала — на самых высоких, почти задушенных нотах он предательски вздрагивал. — Что тебя спрашивали? Что ты отвечала?       Я медленно подняла на неё глаза. В её взгляде читалась такая отчаянная жажда знать, такая судорожная потребность понять — как я прошла через это чистилище, чтобы потом, быть может, собрать меня заново, как конструктор, по кусочкам.        Но разве можно собрать то, что разлетелось на миллион мельчайших осколков? Разве можно склеить вазу, от которой осталась лишь горстка битого стекла, да и то в кровь изрезавшую руки?       — Полицейский в школе, — начала я, и мой собственный голос показался мне чужим, безжизненным, будто говорил не я, а какая-то механическая кукла с севшим динамиком. — Спрашивал… Когда я видела Элю в последний раз. Во что была одета. Не говорила ли чего-нибудь странного в последнее время.        Я усмехнулась уголком губ, и эта усмешка вышла кривой, нелепой.       — А потом? — голос Микасы дрогнул, и она подалась вперёд, вцепившись пальцами в край столешницы так, будто боялась упасть.       — А потом… — я замолчала, потому что проклятый комок снова выполз из желудка и встал поперёк горла, жирный, склизкий, невыносимый. Я сглотнула, но он даже не думал исчезать. — Потом ты пришла. И забрала меня.       Микаса медленно кивнула, и в этом кивке было что-то обречённое. Она открыла рот, чтобы спросить ещё о чём-то — я видела, как она подбирает слова, как примеряет их, как боится сделать больно, — но в этот самый момент входная дверь щёлкнула замком с такой хозяйско-будничной интонацией, будто здесь жили именно сюда, а мы с Микасой были всего лишь временными постояльцами.        В коридоре раздались шаги. Тяжёлые. Уверенные. Наглые. Я знала эту поступь. Я ненавидела её каждой фиброй своей измочаленной души.       В дверном проёме кухни нарисовался он.        Леви.        В своей вечной чёрной куртке, с лицом, которое, казалось, высекли из гранита где-то в горах, забыв добавить хоть каплю человеческих эмоций. Руки — в карманах, поза — непринуждённая, будто он к себе зашёл. Даже не спросил разрешения. Даже не соизволил постучать. Просто переступил порог, окинул кухню своим ледяным взглядом, и эти его глаза остановились на мне.       Изучали. Оценивали. Как товар на витрине.       И вот тут внутри меня что-то вскипело.        Откуда только силы взялись? Откуда в этом выжженном поле, где ещё минуту назад не росло ни единого зелёного ростка, вдруг проклюнулся такой колючий, ядовитый сорняк?        Может быть, это сработал древний защитный механизм, та самая подлая подкорка, которая не даёт загнуться окончательно. А может быть, меня просто переклинило от наглости этого типа, который врывается в чужую квартиру, в чужую беду, даже не сняв обувь. И во мне проснулась та самая язвительная стерва, которой я была ещё вчера, когда мир не рухнул и слова «Эля пропала» были просто страшной выдумкой из криминальных сводок.       Я откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и, глядя на Микасу, но так, чтобы этот непрошеный гость прекрасно слышал каждое слово, произнесла тем сладким, приторным тоном, который обычно приберегала для особо бесячих учителей:       — Может, нам ему уже дубликат ключей заказать? — бровь моя поползла вверх, и я даже не стала скрывать ядовитой усмешки. — А то негоже какому-то… Человеку каждый раз с твоими ходить. Неудобно ведь. Ограничиваем свободу перемещения уважаемой личности.       Внутри всё тряслось крупной дрожью, сердце колотилось где-то в горле, но голос — о чудо! — звучал ровно, насмешливо, почти игриво.        Я смотрела на Микасу, делая вид, что этот незваный гость — всего лишь досадное недоразумение, пустое место. Но краем глаза, тем самым предательским периферийным зрением, которое всегда выдаёт то, что ты пытаешься скрыть, я ловила его реакцию.        И странное дело — от этого мне вдруг стало легче. Не то чтобы легче в обычном смысле, когда спадает тяжесть с плеч. Нет. Легче в том смысле, что внутри, среди пепла и обломков, вспыхнула маленькая, злая искра. Пусть этот гранитный истукан смотрит. Пусть видит своими вечно скучающими глазами, что я ещё не сломалась. Я ещё огрызаюсь. Я ещё могу пускать ядовитые стрелы, даже если руки трясутся, а в груди всё горит синим пламенем.        И если уж мне суждено разлететься на тысячу осколков, клянусь, я сделаю это с таким грохотом, с такой помпезностью и шумом, что мало никому не покажется. Пусть хоть осколками в лоб получат — всем, кто думает, что можно просто войти в мою жизнь, в мою боль, не постучавшись.       Леви замер на пороге. Его лицо даже не дрогнуло. Ни один мускул не выдал эмоций. Но я заметила. Я заметила, как на какую-то долю секунды, неуловимую, его глаза сузились. Буквально на миллиметр. Но этого было достаточно.       Он всё услышал.        И, кажется, даже сделал пометку в своём внутреннем блокноте на полях: «Опасная. Огрызается»       Он молча — с видом человека, который платит за эту квартиру и имеет полное право расхаживать тут в любое время суток — прошёл к столу, отодвинул стул и сел напротив меня.       Расстояние между нами теперь не превышало метра.        Меньше метра. Достаточно, чтобы я могла разглядеть каждую морщинку у его глаз, каждый микроскопический признак усталости, который он так тщательно скрывал. И он посмотрел на меня. Тем самым своим взглядом — скучающим, усталым, каким-то выцветшим, будто он видел уже столько человеческой боли, что моя собственная не вызывает у него ничего, кроме лёгкой зевоты.        Я ненавидела этот взгляд. Ненавидела всей душой, всей своей разбитой, истерзанной душой, которая ещё минуту назад была готова выть по-волчьи.       — Остроумно, — произнёс он, и его голос прозвучал как приговор, вынесенный без права обжалования.  Но странное дело: в этом голосе не было ни капли сарказма. Ни той привычной насмешки, которая обычно сквозила в его коротких, рубленых фразах.        Повисла тяжёлая, вязкая тишина. Я чувствовала, как она заполняет кухню, как оседает на стенах липким слоем, как просачивается в лёгкие, затрудняя дыхание.       Микаса глубоко вздохнула. Я видела, как она собирает себя по кусочкам, как вытаскивает из глубин своего железного нутра ту самую силу, которая всегда делала её несокрушимой. Она подбирала слова. Те самые слова, которые должна была сказать, но которые, я чувствовала это каждой клеткой, разрывали ей рот, не желая выходить наружу. Она смотрела на стол, на свои руки, — на меня. Переводила взгляд, как загнанный зверь, который ищет выход, но не находит.       Опоры не было. Под ней не было опоры.       — Мира, — выдохнула она, и голос её оказался таким тихим, таким непрочным, что мне пришлось податься вперёд, нависнуть над столом, чтобы расслышать каждое слово. — Это дело… Давно ведёт ФБР.       Слова повисли в воздухе. Я нахмурилась, пытаясь втиснуть их в свою воспалённую голову, но они не складывались. Не лезли.       — Какое дело? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала, и я сама испугалась этого металлического звона. — Какое ещё дело? Моя подруга пропала сегодня ночью. Какое может быть «давно»? — я почти выкрикнула последнюю фразу, потому что внутри всё кипело и требовало выхода.       Микаса медленно, как в замедленной съёмке, перевела взгляд на Леви. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня из-под полуопущенных век. Его лицо ничего не выражало. Но я видела, как между ними пробежала какая-то невидимая искра, какой-то профессиональный, отработанный годами код.        Он едва заметно кивнул. Едва. Так, что если бы я не смотрела на него в этот момент, я бы не заметила. Этот жест был отстранённым, холодным, почти механическим — как будто они проделывали это сотни раз. Сотни. Она не могла сказать. Он давал разрешение. И в этот момент я поняла с ледяной, сосущей пустотой где-то под рёбрами: я здесь единственная, кто не знает правил этой игры.       — На протяжении четырёх лет, — начала Микаса, и каждое слово давалось ей с таким трудом, будто она не говорила, а выдирала их из себя раскалёнными клещами, вытягивала из самых глубин, где они засели колючей проволокой, — каждые два месяца, в одну и ту же дату, пропадают девушки.       — Девушки? — переспросила я, и мой голос прозвучал глухо, как из-под толщи ваты.        В голове гудело — противно, на одной ноте, будто где-то на задворках сознания завелась злая муха и билась о стенки черепа, требуя выхода.       — Сначала двенадцатилетние, — продолжала Микаса, и я заметила, как она старается говорить ровно, профессионально, отстранённо, но её собственное тело выдавало её с потрохами. — На следующий год — тринадцатилетние. Потом четырнадцатилетние. Пятнадцать. И вот теперь — шестнадцать.       Я сидела, не дыша.        Воздух закончился, и я даже не заметила, когда сделала последний вдох. Цифры кружились перед глазами, как осенние листья в бешеном вихре — жёлтые, мёртвые, обречённые.        Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать.        Каждый год — новый возраст. Как по расписанию. Как по учебнику. Как будто кто-то сидит где-то в тёплом кабинете, аккуратно вычёркивает галочки в своём зловещем календаре и думает: «А в следующем году пора брать семнадцатилетних, пора, уже очередь подошла».        Система. Порядок. Абсурдный, чудовищный, какой-то канцелярский ужас, от которого хотелось не плакать, а смеяться тем самым истерическим, надрывным смехом, когда психика даёт трещину и пытается защититься последним доступным оружием.       — За четыре года, — Микаса сглотнула, и я увидела, как дрогнул её кадык, как она с усилием протолкнула вставший поперёк горла ком, — пропало двадцать четыре несовершеннолетних лица. Теперь уже двадцать пять.       Двадцать пять.       Цифра повисла в воздухе, тяжёлая, свинцовая, готовая рухнуть мне на голову и расплющить в лепёшку. Я слышала эти слова, но они не доходили до сознания. Они бились о какую-то невидимую стену — прозрачную, но прочную, как бронированное стекло, — и не могли пробить её.        Двадцать пять девочек. Моя подруга — двадцать пятая. Не первая. Не вторая. Даже не десятая. Двадцать пятая в этой бесконечной, кошмарной очереди, где выдают не хлеб, не воду, а чьи-то жизни.       — А… — мой голос сорвался, превратился в жалкий, писклявый осколок, и я прокашлялась, чтобы начать заново. — А, нашли? Прошлых? Двадцать четырех?       Микаса опустила глаза. Это движение было таким медленным, таким тяжёлым, что я успела рассмотреть каждую ресницу, каждый микроскопический блик света на её зрачках, прежде чем они скрылись под веками. Я смотрела на неё, и внутри меня всё холодело с методичностью термометра, который опускается вниз по шкале.        Она не хотела отвечать. Я читала это на её лице, в каждой складке, в каждой морщинке, которая прорезалась за последние часы. Она хотела защитить меня, как всегда, как делала все эти годы, спрятать за своей спиной, заслонить собственным телом от всего, что могло причинить боль. Но сейчас она не могла. Потому что правда была нужна. Потому что если бы я не узнала её сегодня, то узнала бы завтра, или через неделю, или в тот момент, когда следующий раз наступит эта проклятая дата, и пропадёт кто-то ещё.        А может быть, и я сама.       — Семь детей не нашли вообще, — голос Леви врезался в тишину — безжалостно, профессионально, с хрустом разрезая остатки моей иллюзии, что это всё просто страшный сон.        Я вздрогнула так сильно, что чуть не слетела со стула, потому что начисто забыла, что он здесь. Этот человек умел исчезать, растворяться в пространстве, становиться частью мебели, а потом в самый неподходящий момент напоминать о себе. Он сидел напротив, положив руки на стол — спокойно, расслабленно, как на очередном оперативном совещании, — и смотрел на меня своими серыми, холодными глазами. В них не было сочувствия. Не было жалости.        Была только усталая констатация факта: ещё одна, двадцать пятая, что с ней делать будем?       — Шестнадцать тел находили, по мере возможности. — Он сделал крошечную паузу перед последними двумя словами, и в этой паузе мне почудилась целая бездна ужаса. По мере возможности. То есть когда оставалось что находить. То есть когда от девочек — двенадцать лет, тринадцать, четырнадцать — вообще что-то оставалось. — И лишь один ребёнок выжил.       Я смотрела на него, не моргая. Глаза горели, но слёз не было — они кончились, испарились, выжжены дотла. Слова застревали в горле, не желали выстраиваться в предложения.        Один.        Один из двадцати пяти. Один выживший свидетель, который, наверное, теперь каждую ночь просыпается в холодном поту и слышит голоса тех, кому не повезло. Я открыла рот, чтобы сказать хоть что-то, но из горла вырвался только беззвучный, сухой всхлип. И в этот момент я поняла с ледяной, всепоглощающей ясностью: эта статистика — не просто цифры.        Это чей-то выверенный, жестокий, безупречный механизм. Это календарь. И его создатель, где бы он ни прятался, уже, наверное, открыл новый ежедневник на нужной странице и аккуратно, каллиграфическим почерком вывел: «Следующая. Возраст — шестнадцать. Срок — через два месяца».       — Но его психика потерпела крах, — продолжал Леви, и в его голосе не было ровно ничего, что напоминало бы о жалости или хотя бы о приличном человеческом сочувствии. — Ребёнок до сих пор не осознаёт, что произошло. И вряд ли когда-нибудь осознает.       Я смотрела на его губы, которые шевелились, выдавая эти слова, и не могла поверить, что человеческий язык вообще способен производить такие звуки. В его тоне не было трагедии. Не было боли. Только констатация: «ребёнок не осознаёт», «психика потерпела крах», «вряд ли осознает».       Как будто речь шла о сломанном принтере, который больше не печатает, и чинить его бессмысленно.        Меня замутило — той самой тошнотой, которая подкатывает к горлу, когда ты стоишь на краю пропасти и смотришь вниз, а под ногами осыпается гравий.       — Что значит… — мой голос вырвался наружу каким-то скрипучим, несмазанным звуком, будто дверь, которую открывают раз в столетие, и петли уже проржавели насквозь. — Что значит… «тел»?       Вопрос повис в воздухе, глупый, детский, наивный. Я и сама знала, что это значит. Я училась в школе, я смотрела новости, я читала книги.  Но сейчас мой мозг отказывался соединять буквы в слова, а слова — в смыслы. Он защищался. «Тел»— это просто три буквы. Три безобидных буквы, которые могут означать что угодно.        Леви посмотрел на меня. Долго. Пристально. В этом взгляде было что-то от рентгена. И от этого взгляда мне захотелось вжаться в стул, стать маленькой-маленькой, размером с мышь, незаметной, слиться с обоями, раствориться в воздухе, провалиться сквозь землю — куда угодно, лишь бы не сидеть вот так, под этим ледяным, профессиональным, всё понимающим и ничем не тронутым взглядом.       — Не тупи, хотя бы сейчас, — отчеканил он, и в его голосе прорезалась та самая жесткость, которую я ненавидела всем своим существом, каждой клеткой, каждой фиброй своей истерзанной души. Никакой снисходительности. Никакой поправки на то, что перед ним сидит девчонка, у которой только что рухнул мир. — Тел значит — нашли трупы.       И мир пошатнулся.        Я не метафорически сейчас это говорю, не для красного словца — я физически, всем телом ощутила, как пол уходит из-под ног.        Как стены этой кухни, такие знакомые, такие родные, вдруг накренились под неестественным углом, как в сюрреалистической картине, где всё неправильно, всё перекошено, всё кричит. Потолок начал медленно опускаться, давить сверху, сплющивать меня, превращать в лепёшку. Я пошатнулась на стуле, и моя рука сама собой рванулась к краю стола, пальцы вцепились в деревянную столешницу с такой силой.        Я увидела краем глаза, как Микаса подалась вперёд, готовая подхватить меня, поймать, удержать — её руки уже тянулись ко мне, но я, сама не знаю как, удержалась. Я не помню, чтобы я принимала такое решение. Просто мои пальцы сжались так, что побелели костяшки, и я заставила себя дышать.       Вдох. Кислород обжигает горло, как нашатырь.       Выдох. Воздух выходит со свистом, с каким-то звериным, жалобным стоном.       Вдох. Ещё раз. Ещё.       Двадцать пять. Семь не нашли вообще. Шестнадцать трупов. Один выживший, который, по словам этого человека с гранитной физиономией, уже не человек, а пустая оболочка, биоробот с выгоревшей проводкой, который, может быть, и дышит, и ходит, и даже открывает рот, чтобы сказать «мама», но внутри — только пепел, только чёрная, выжженная пустота.       — Зачем вы мне это говорите? — мой голос, ещё минуту назад тихий и безжизненный, вдруг взмыл вверх, сорвался на какой-то надрывный, истерический крик, и я даже не заметила, как это случилось. Словно где-то внутри лопнула плотина, и всё, что накопилось за эти часы — ужас, бессилие, отчаяние, — хлынуло наружу, сметая всё на своём пути. — Зачем? На хер, вы мне это всё рассказываете?       Я кричала так, что, наверное, соседи за стенкой уже прикладывали уши к обоям, прикидывая, не вызвать ли наряд. Но мне было плевать. Мне было абсолютно, вселенски плевать на всё, кроме одного: какого чёрта эти люди, которые называют себя профессионалами, сидят на кухне, пьют кофе и ведут со мной душеспасительные беседы, пока Эля — моя Эля, которая вчера жаловалась на алгебру и смеялась — находится неизвестно где, в руках того, кто уже двадцать четыре раза доказал, что он не оставляет шансов.       — Раз дело ведёт ФБР — почему вы до сих пор не нашли его? — мой голос сорвался на визг, тот самый противный, дребезжащий визг, которым, кажется, можно резать стекло. — Почему вы сидите со мной на кухне и беседуете, а не ищете Элю? Почему ФБР не может выполнить свою работу правильно, хотя бы раз? Хотя бы один-единственный раз?       Я кричала. Я не помнила, когда именно начался этот крик, когда мой голос перестал мне подчиняться и понёсся вскачь, как загнанная лошадь.  Он разносился по кухне, бился о стены, отскакивал от холодильника, врезался в навесные шкафчики и возвращался ко мне многократным эхом, многократно усиленным моей же яростью. Слёзы текли по щекам, и я даже не думала их вытирать. Пусть текут. Пусть видят. Я сидела, вцепившись в край стола с такой силой, будто это был последний оплот реальности, и орала на них.       — Вы — федеральное бюро расследований! — голос сорвался на тот самый визг, который я сама в себе ненавидела, но остановиться уже не могла. — Великое ФБР! Элитные специалисты, профи, гроза преступного мира! Вы должны ловить убийц! А вы вместо этого, рассказываете про трупы под соусом «по мере возможности», а моя подруга… Моя подруга…       Слова кончились. Просто иссякли. Я открывала рот, пыталась выдавить из себя хоть что-то, но оттуда вырывался только беззвучный, хриплый воздух.       Крик превратился в рыдание — то самое, судорожное, некрасивое, когда лицо краснеет, нос распухает, а из груди вырываются какие-то животные, утробные звуки, которых стыдишься, но не можешь подавить. А рыдание, в свою очередь, перетекло в хриплое, сухое, рваное дыхание, будто кто-то пережал мне трахею и дозирует воздух маленькими, болезненными порциями.       И тогда он двинулся.       Я не заметила, как Леви встал. Этот человек умел двигаться с тишиной призрака, и сейчас его молниеносное, кошачье движение застало меня врасплох. Я только почувствовала, как его рука — жёсткая, сухая, сильная — схватила меня за шкирку.        Знакомо. Больно. Невыносимо. Пальцы вцепились в ворот моей куртки, смяли ткань, вдавились в шею, и он рванул меня вверх, заставляя подняться со стула. Я оказалась прижатой к его груди — каменной, неподатливой, — а его губы зашипели прямо у моего уха, обжигая кожу ледяным, пробирающим до костей шёпотом:       — А мы и нашли.       Я замерла. Всё тело окаменело в одно мгновение — даже слёзы, кажется, остановились на полпути. Дыхание перехватило, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мелко и часто. Я перестала чувствовать свои пальцы, свои ноги, свою кожу — остался только его голос, низкий, хриплый, врезающийся в сознание, как раскалённое клеймо.       — Труп твоей подруги, — продолжал он, и каждое слово вонзалось в меня, как нож, который медленно, со вкусом проворачивают в ране. — Её родители заявили о пропаже на рассвете. В полицию. А мы, уже через полчаса, после этого осматривали тело девчонки, которую нашли разодранной в клочья.       Он встряхнул меня. Один раз. Коротко. Резко. Так, что зубы клацнули, а голова мотнулась на тонкой шее. Мне показалось, что этот встрях был не физическим даже — он хотел, чтобы эти слова проникли глубже, пробили ту самую защитную стену, за которую мой рассудок так отчаянно пытался спрятаться. Чтобы они врезались в память, выжглись на подкорке, не оставив мне ни единого шанса на спасительное отрицание.       — Мы нашли её, — прошипел он, и я чувствовала его дыхание у своего виска. — Мы всегда находим их. Но находим мы только трупы, поняла? Трупы, которые кто-то собирает, как коллекцию. По возрасту. По дате. Как грёбаный календарь.       Он отпустил меня. Я не помню, как это произошло — разжались ли его пальцы сами, или я вывернулась, или меня просто выбросило из его рук силой собственного отвращения. Память поставила в этом месте жирную, чёрную кляксу.        Я помню только, как приступ рвоты подкатил к горлу, как мир вокруг закачался, потерял вертикаль, превратился в одну сплошную, размазанную акварель, где не было ни верха, ни низа, ни правды, ни лжи. Я сбросила со своего пути стул, который с грохотом полетел на кафельный пол, и побежала. Я бежала, спотыкаясь о собственные ноги, натыкаясь плечом на косяки, хватаясь за стены, оставляя на них мокрые следы своих слёз.       В туалете меня выворачивало наизнанку. Я стояла на коленях перед унитазом и держалась за холодный, скользкий фарфор обеими руками, как утопающий за последний обломок мачты. Меня выворачивало снова и снова, сухими, мучительными спазмами, которые выкручивали желудок, поднимались по пищеводу, раздирали горло.        В животе уже давно ничего не было — только желчь, та самая горькая, ядовитая, которая оставляла во рту привкус металла и смерти. Пустота. Абсолютная, выжженная пустота, которая заполняла меня изнутри, как чёрная дыра.       Я не знаю, сколько я там просидела.        Минуты? Часы?        Время перестало существовать. Я смотрела на белую эмаль унитаза, на свои руки, которые тряслись крупной, противной дрожью, на кафельный пол — почему-то он был таким чистым, вымытым до стерильного блеска, будто кто-то нарочно отскребал каждую плитку, чтобы я могла сейчас в полной мере оценить эту издевательскую, бытовую, никому не нужную безупречность.        И я думала об Эле.       Эля в новой и черной куртке, которую она носила как гордость. Эля, которая смеялась над моими дурацкими шутками, запрокидывая голову, и смех её был похож на колокольчики — дурацкое сравнение, но я сейчас не могла придумать другого.        Эля, которая давала мне списывать контрольные по физике, хотя сама в них ничего не понимала, и мы вместе получали двойки и шли жаловаться на жизнь в столовую, где брали самые большие пирожные.        Эля, которая боялась переходить дорогу на красный свет — даже если на дороге не было ни одной машины, она стояла и ждала зелёного, потому что «правила, Мира, придумали одновременно, для того и не для того, чтобы их нарушать».       Разодранная в клочья.       Меня вывернуло снова — уже просто воздухом, сухими, болезненными спазмами, которые выжимали из меня последние соки. Трясло так, что зубы выбивали дробь, а пальцы не могли удержаться на гладкой поверхности.       Когда я, наконец, смогла подняться — на это ушло, наверное, несколько попыток, потому что ноги отказывались меня слушаться, подкашивались в коленях и норовили сложиться гармошкой, — я оперлась о стену, оставив на ней мокрый след своей ладони.        Я добрела до раковины, нашарила холодный рычаг крана, и вода хлынула на мои пальцы. Я долго смотрела, как она течёт по моим рукам, омывает запястья, собирается в раковине и уходит в слив, забирая с собой ошмётки сегодняшнего дня, которые ещё держались на моей коже. Я смотрела на эту воду и почему-то думала, что вот так же уходит всё.        Всё, что было. Все мои вчера, все мои завтра, все Эли, которые смеялись и боялись красного света.       Я подняла глаза в зеркало.       На меня смотрела чужая девочка. Бледная, с серым, землистым оттенком лица, который бывает у людей, только что переживших сильнейшее потрясение. Глаза красные, опухшие, с тёмными кругами под ними. Тушь размазалась по щекам чёрными, грязными потёками. Губы — те самые губы, которые ещё вчера я красила ярко-красной помадой, чтобы казаться старше, чтобы выглядеть увереннее, чтобы нравиться мальчикам из параллельного класса, — сейчас были бескровными, потрескавшимися, чужими.       Та девочка умерла.        Прямо сейчас, в эту секунду, глядя на себя из зеркала, я увидела, как она умирает. Вместе с Элей. Вместе со всеми двадцатью четырьмя, которые пропали до неё. Вместе с тем выжившим, который уже никогда не будет жить по-настоящему. Что-то во мне перемкнуло, оборвалось, рассыпалось в пыль. И из этой пыли, из этого пепла, из этой выжженной пустоты не прорастёт ничего.        Никогда.       Я вышла из ванной. Просто открыла дверь и вышла — мои ноги двигались сами, как у заведённого механизма. Я не чувствовала их. Не чувствовала, как ступаю по холодному полу, как прохожу коридор, как сворачиваю на кухню. Тело двигалось на автомате, повинуясь той самой древней, животной привычке возвращаться на место, откуда ты сбежал, когда опасность миновала.       Они сидели на тех же местах.        Микаса — ссутулившись, сломленная, с лицом, которое она прятала в ладонях, и я видела, как вздрагивают её плечи. Моя железная Микаса, моя несокрушимая стена, которая, как я думала, выдержит любой ураган, сейчас рассыпалась на глазах, и это было, наверное, самое страшное зрелище за сегодня.        Леви — откинувшись на спинку стула, с руками, скрещенными на груди, с лицом, которое, как всегда, ничего не выражало. Только глаза.  В них не было ни жалости, ни раскаяния, ни даже того профессионального участия, которое я ожидала бы увидеть после того, что он только что сделал. Только тихая, бездонная усталость человека, который слишком часто был тем, кто сообщает плохие новости, и знает, что после них всегда бывает тошнота, слёзы.       На столе, перед моим стулом, стояла чашка. Я увидела пар, который поднимался над ней тонкой, причудливой нитью, танцующей в воздухе, и запах. Чай с мёдом. Микаса всегда делала мне такой, когда я болела.       Я села. Мои пальцы, сомкнулись вокруг чашки, и я почувствовала, как тепло просачивается сквозь тонкий фарфор, касается подушечек, растекается по запястьям, поднимается к локтям и там застревает. Дальше оно не прошло. Не смогло. Внутри меня была зона отчуждения — та самая, куда не доходит ни тепло, ни свет, ни звук, ни надежда. Пусто. Холодно. Мёртво. Как в склепе, который запечатали год назад и забыли о нём.       Шум в голове не затихал. Цифры кружились в бешеном, истерическом хороводе, складывались в ряды, множились, расползались по сознанию. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать. Каждый год — новый возраст. Каждая дата — как удар метронома. Размеренно. Неумолимо. Двадцать пять.        Семь ненайденных, которые так и остались висеть в графе «пропала без вести», вечные, как имена на мемориальных досках. Шестнадцать тел — «найденных по мере возможности», и в этой формулировке было столько канцелярского, бюрократического цинизма, что хотелось выть.        Один выживший. Один на двадцать пять.       — А вы… — мой голос прозвучал так, будто исходил не из моего горла. — А вы нашли того, кто…       Я не договорила. Слова, застряли в горле, перекрытые тугим, пульсирующим комом. Не потому, что я не знала, как их произнести.        Я знала. «Убийцу». «Маньяка». «Тварь, которая делает это с детьми». Я знала все эти слова, они крутились на языке, жгли его, как кислота. Но я не могла их выговорить, потому что боялась. Не того, что Леви ответит. А того, что он не ответит. Что скажет: «Нет, не нашли, и не надейтесь, и привыкайте, потому что мы — федеральное бюро расследований, элита, гордость страны — не можем поймать одного человека за четыре года, двадцать пять жертв, мы просто рисуем кружочки на карте и ставим галочки в календаре».       Леви смотрел на меня. Долго. Тяжело. В его взгляде не было той привычной колючей насмешки, которая обычно заставляла меня ощетиниваться и выпускать когти. Было что-то другое — что-то, мелькнувшее в глубине этих серых, выцветших глаз на долю секунды и исчезнувшее.        Я не смогла прочитать это. И, наверное, не хотела.       — Кто её убил? — переспросил он, и его голос прозвучал на удивление тихо, почти буднично. — Как видишь, ещё нет. Раз твоя подруга мертва. Слова упали на стол, как камни, которые сбрасывают в колодец, чтобы измерить глубину. Тяжёлые. Грубые. Окончательные.        Никаких «мы делаем всё возможное». Никаких «у нас есть несколько версий». Никаких тех самых дежурных, успокаивающих фраз, которые говорят родственникам жертв, чтобы они не теряли надежду. Только правда. Сухая, неприкрытая, ободранная до костей правда: мы не нашли его за четыре года.       И твоя подруга — двадцать пятое доказательство нашей беспомощности.       Я смотрела на чашку с чаем и думала о том, что ничего уже не будет как прежде. Что я перешагнула какую-то черту — ту самую, за которой кончается детство, за которой кончается вера в справедливый мир, где взрослые приходят на помощь, а плохих обязательно наказывают. Там, за этой чертой, был только холодный, равнодушный космос, где каждые два месяца умирают девочки, а те, кто должен их защищать, разводят руками и говорят: «Как видишь, ещё нет».       — Я хочу… — начала я, но голос оборвался, потому что я не знала, чего хочу.       Хочу, чтобы Эля была жива. Хочу, чтобы этот кошмар закончился. Хочу, чтобы меня не было здесь — не было вообще, нигде, никогда. Хочу выпить этот чай, лечь спать, проснуться и понять, что всё это был просто слишком реалистичный, слишком долгий, слишком жестокий сон. Хочу, чтобы кто-то взял меня за руку и сказал: «Всё будет хорошо», — даже если это будет ложь. Хочу, чтобы мне позволили верить в эту ложь, потому что правда оказалась слишком тяжелой ношей для моих ещё не окрепших плеч.       Я хотела сдохнуть. Сдохнуть. Прямо здесь, на этом стуле. Прямо сейчас, не откладывая, просто закрыть глаза, сложить руки на груди и перестать существовать. Потому что если мир может быть таким, то какой смысл в том, чтобы жить? Какой смысл дышать, завтракать, учить уроки, краситься красной помадой, если всё это можно отменить одним движением чьей-то грязной, безжалостной руки?       — Мира, — голос Микасы прорвался сквозь шум в моей голове. Она звала меня снова и снова, пока этот звук, не пробил наконец защитную оболочку и не достиг той крошечной, съёжившейся точки, которой я стала. — Мы найдём его.       — Найдёте? — я усмехнулась, и из моего горла вырвался звук, который я сначала не узнала. Это была усмешка — да, наверное, её можно было назвать усмешкой. — Через сколько? Ещё через четыре года? Когда он убьёт ещё двадцать пять? Когда очередь дойдёт до меня?       Я произнесла эти слова и сама испугалась их. Не потому, что они были ложью. А потому, что они были правдой. Самой страшной, самой циничной, самой отвратительной правдой, которая только может существовать в этом мире.  Календарь. Он уже составил его. На четыре года вперёд. Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать.       И в этом календаре, где-то между строчек, между датами, между очередными «каждые два месяца», была и моя клетка. Или не моя. Кого-то другого. Чьей-то подруги. Чьей-то дочери. Чьей-то единственной надежды.       — Не смей, — голос Микасы стал жёстким. В нём не было мольбы. В нём был приказ. Приказ, отданный тем самым тоном, которым она, наверное, отдаёт их в ФБР, когда от её решения зависят чьи-то жизни. — Не смей даже думать об этом.       — А о чём мне думать? — я смотрела на неё в упор, не отводя глаз. Моё лицо онемело, и я не понимала, плачу я или уже нет. — Моя подруга мертва. Её убили. Её разодрали в клочья, как… Как…       Я не могла произнести это сравнение. Не потому, что не знала его. А потому, что если бы я его произнесла, мне пришлось бы признать, что Эля, которая каждое утро аккуратно заплетала косички и переживала, если они получались неровными, которая писала мне в чат смайлики и присылала смешные видео с котами, — что эта Эля превратилась в кусок мяса.       — А я вчера, — мой голос сорвался на шёпот, — я вчера целовалась с мальчиком. Я думала, что жизнь — это школа, тусовки, первая любовь. Я думала, что самое страшное, что может случиться — это получить двойку по физике или поссориться с лучшей подругой из-за того, что она не так посмотрела на моего парня. Я думала, что я знаю, что такое жизнь. А жизнь — это… Это…       Слова кончились. Я открывала рот, хватала воздух, пыталась поймать ту единственную, главную мысль, которая должна была объяснить всё, но она ускользала. Потому что у меня не было слов. У меня вообще ничего не было. Ни слов, ни мыслей, ни будущего. Я только начала узнавать эту жизнь. И первое, что я узнала — это то, что она заканчивается. Всегда. Для всех. И иногда — так, как закончилась для Эли. Не в старости, не в окружении внуков и правнуков, не после того, как ты успел сделать всё, что хотел. А в шестнадцать.       Леви встал. Я не смотрела на него — я вообще не могла сейчас ни на что смотреть, потому что перед глазами всё плыло, расплывалось, теряло очертания, — но я слышала каждый звук, который он издавал.        Как скрипнул стул под его весом. Как его шаги прошли по кухне, пересекли линолеум, ступили на порог. Как открылась дверь в коридор, пропуская его в темноту прихожей. Он уходил. Этот человек, который ворвался в мою жизнь с ледяными глазами и рублеными фразами, который вывалил на меня правду, не приправив её даже дешёвым сочувствием, который схватил меня за шкирку и заставил смотреть правде в глаза, — он уходил. Он пришёл, чтобы сказать мне, что моя подруга мертва, и теперь уходил, оставляя меня с этой новостью наедине.       У порога он остановился. Я не видела его — я сидела к нему спиной, вцепившись в остывшую чашку, которая уже давно не грела мои пальцы, — но я чувствовала его взгляд. Я не оборачивалась. Не могла. Потому что знала: если я сейчас посмотрю на него, я увижу что-то, что меня добьёт. Или, наоборот, что-то, что заставит меня держаться.        Я не знала, что хуже.       — Мира, — сказал он, и в его голосе впервые за весь этот день не было ни жестокости, ни сарказма, ни той профессиональной отстранённости, которой он измерял всё вокруг. Было что-то другое. Что-то, что я сначала приняла за очередную порцию усталости, но потом поняла, что ошиблась. Это было нечто более простое и более сложное одновременно. Нечто, чему у меня не было названия, потому что я никогда не слышала, чтобы Леви говорил таким тоном.       Я не ответила. Я сидела, не оборачиваясь, и молчала. Потому что если бы я открыла рот, я бы закричала.       Или завыла. Или сказала бы ему что-то такое, что нельзя взять обратно.       — Не делай глупостей, — сказал он, и его голос прозвучал тише, чем обычно, почти обыденно, как будто он просил меня не забыть закрыть окно перед дождём. — Она бы не хотела.       Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как приговор. Я сидела на кухне, и смотрела на пустой стул напротив. Тот самый, на котором ещё минуту назад сидел Леви. Теперь стул стоял пустой, сиротливый, и мне почему-то казалось, что он хранит отпечаток его тела — тяжелый, давящий, как воспоминание о только что пережитой пытке.       Микаса молчала. Она сидела, сложив руки на столе, и смотрела куда-то в пространство перед собой — не на меня, не на стул, не на дверь, а в какую-то точку, которая существовала только у неё в голове. Её лицо было бледным, осунувшимся, и впервые за все годы, что я её знала, она выглядела старой.       Не в смысле морщин или седины, а в том смысле, когда человек видит слишком много, знает слишком много и несёт это на плечах, как непосильный груз, который уже не сбросить.       Эля в черной куртке. Эля, которая шла домой одна, потому что я не предложила проводить. Потому что я была занята. Потому что у меня были планы. Потому что я думала, что с ней ничего не может случиться.       Я подняла чашку, сделала глоток. Чай был сладким и ещё тёплым, но я не чувствовала вкуса. Я вообще перестала чувствовать что-либо, кроме пустоты, которая разрасталась внутри меня с пугающей быстротой, заполняя всё пространство, которое раньше занимала жизнь. Скоро от меня ничего не останется, кроме этой пустоты. Я стану такой же, как тот выживший — пустая оболочка, ходячий труп, который не осознаёт, что случилось.       — Мам, — сказала я, не поднимая глаз. Мой голос прозвучал ровно, спокойно, даже буднично, как будто я просила разрешения не мыть посуду или пойти погулять. — Я хочу лечь спать.       Микаса кивнула. Она не сказала ни слова. Она подошла ко мне, обняла за плечи, и я позволила увести себя в комнату. Её рука была тёплой, тяжёлой, надёжной — такой же, как всегда, когда я была маленькой и боялась темноты, и она сидела у моей кровати, пока я не засыпала. Но сейчас её тепло не проникало внутрь. Оно оставалось снаружи, скользило по поверхности, и я шла по коридору, чувствуя себя призраком, который уже не принадлежит этому миру.       Я легла на кровать, накрылась одеялом — Микаса поправила его, заботливо заправила края под матрас, — и закрыла глаза. За окном уже стемнело, и только фонари светили тусклым, больным светом, проникая сквозь щели в жалюзи и расчерчивая потолок на жёлтые, дрожащие полосы. Я лежала в темноте и слушала, как бьётся моё сердце. Оно билось ровно, спокойно, с какой-то обидно-механической регулярностью, как будто ничего не случилось.        Как будто моя подруга не лежит сейчас где-то в холодном, кафельном помещении, накрытая простынёй, с пустыми глазами, которые никогда больше не увидят солнца. С перерезанным горлом. С вырванными волосами. С руками, которые ещё вчера обнимали меня на прощание. Я открыла глаза. Потолок был белым, чистым, равнодушным. Белый, как простыня в морге.       Я закрыла глаза вновь.       И в темноте, на границе сна и яви, где реальность теряет чёткость, а кошмары обретают плоть, я увидела его лицо. Серые глаза. Его голос, который шипел мне на ухо, обжигая кожу ледяным дыханием. И что-то ещё. Что-то, что он сказал в самом конце, когда уходил, остановившись у порога, не оборачиваясь, бросив эти слова в темноту коридора.       «Не делай глупостей. Она бы не хотела»       Я не знала, что он имел в виду. Может быть, он думал, что я выпрыгну из окна. Может быть, он думал, что я пойду искать убийцу сама. Может быть, он просто сказал это, потому что привык говорить такие слова.       Но я не собиралась делать глупостей. Я собиралась лежать здесь, в темноте, под этим белым, равнодушным потолком, и ждать. Ждать, когда это закончится. Когда боль утихнет, свернётся, затаится где-нибудь в уголке души, чтобы не мешать дышать. Я не знала, что это никогда не закончится. Что боль не уходит — она просто меняет форму.       Я закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, чёрный. И во сне, наверное, что-то было, но я не запомнила. Только одно — я снова шла по набережной, той самой, где мы гуляли каждую субботу, и рядом была Эля в своей куртке, и она смеялась, и я смеялась вместе с ней, и мы обсуждали, что наденем на выпускной, и спорили, кто из мальчиков влюблён в кого, и мы были бессмертными.        Я поняла, что бессмертных не бывает. Никогда не бывало. Просто шестнадцать лет — это тот возраст, когда ты ещё не знаешь этого. Когда ты ещё веришь, что смерть случается с кем-то другим, далеко, в новостях, в книгах, в фильмах, которые ты смотришь под попкорн, зная, что герои в конце обязательно выживут. А потом она приходит. И ты понимаешь, что фильмы — это ложь, что новости — это только верхушка, и что герои умирают.        Оно наступило. Это завтра. И Эли в нём не было.