Сломанные рёбра тишины

      Полтора месяца. Сорок пять дней. Тысяча восемьдесят часов, каждый из которых я прожила с одной мыслью: я должна понять. Я должна найти то, что не смогли найти они. Не потому, что я умнее. Потому что я ближе. Потому что Эля была моей подругой. Потому что каждую ночь я закрываю глаза и вижу её лицо — не то, каким оно было при жизни, а то, каким я нашла его на фотографии в папке Микасы.       Я поклялась себе, что не полезу в это дело. Сидела на кухне, сжимая в руках чашку с чаем, и повторяла, как мантру: «Я не буду. Я не буду. Я не буду».        Я обещала Микасе. Я обещала себе. Я знала, что это безумие — пытаться быть умнее агентов ФБР, которые годами охотятся на этого человека. Я знала, что каждая минута, проведённая за изучением этих папок, приближает меня к краю пропасти.       Но чем ближе подкрадывалась дата — та самая, каждые два месяца, как по расписанию, — тем сильнее руки тянулись к шкафу Микасы. Я стала изощрённее. Научилась открывать замок её комнаты скрепкой, потому что она сменила его после того, как заподозрила неладное. Научилась фотографировать документы так, чтобы вспышка не выдала меня. Научилась возвращать папки на место, восстанавливая каждый сантиметр, каждую пылинку, чтобы она никогда не узнала.       Моя комната превратилась в штаб. Тетради, исписанные мелким, нервным почерком, лежали на столе, на кровати, на полу. Я чертила схемы, соединяла линии, пыталась найти связи там, где их, возможно, не было. Я смотрела на фотографии — те самые, от которых меня выворачивало наизнанку, — и пыталась запомнить каждую деталь. Цвет волос. Рост. Возраст. Место, где нашли тело. Всё, что могло стать ключом.       Я думала, что это подсказки. Конечно, это была лишь моя фантазия. Я не могла быть умнее, чем агенты ФБР. Я знала это. Но я не могла остановиться. Потому что если я остановлюсь, если перестану искать, если позволю себе забыть хотя бы на минуту, то кто тогда будет помнить Элю? Кто будет помнить тридцать имён, которые я выучила наизусть, как молитву?       В тот день я нашла папку, которую раньше не видела. Она лежала на самом дне шкафа Микасы, придавленная старыми документами, будто её специально спрятали глубже остальных. На обложке не было надписей, только номер — тринадцатый. Я открыла её дрожащими руками, уже зная, что увижу там то, что не хочу видеть. Но я ошибалась. В папке не было фотографий. Не было отчётов. Там был только один лист бумаги — плотный, с выцветшими чернилами, будто его писали много лет назад.       И на этом листе был шифр.       Я смотрела на непонятный набор букв и цифр, и моё сердце колотилось где-то в горле. Это было не похоже на остальные документы. Это было послание. Я знала. Я чувствовала. Примитивный, на первый взгляд, шифр — но именно его не смогли разгадать лучшие умы страны. СМИ гремели этим. «Загадка убийцы», — писали газеты. ФБР перебрало сотни вариантов: географические координаты, имена жертв, даты, математические алгоритмы. Ничего. Ни одного верного варианта. И папка с шифром отправилась на дно шкафа, где я её и нашла.       Я сфотографировала лист на телефон, положила папку на место, вернулась к себе. Села на пол, разложив перед собой распечатки, и смотрела на эти символы так долго, что буквы начинали плыть перед глазами. И вдруг что-то шевельнулось в глубине памяти. Что-то знакомое. Будто где-то, очень давно, я уже видела что-то похожее. Не в новостях, не в интернете. В детстве. В какой-то книге. В какой-то глупой детективной истории, которую я читала, лёжа на ковре, когда мир ещё был простым и понятным.       — Точно, — прошептала я, и голос мой сорвался. — Я видела это уже.       Я вскочила. Книги. Детские книги. Они были у меня в коробках, в коридоре, потому что Микаса всё никак не могла их выбросить. Я выбежала из комнаты, упала на колени перед коробками и начала выкидывать их содержимое на пол.       — Где же ты, — бормотала я, перебирая потрёпанные корешки. — Где же ты, чёрт возьми...       Книга нашлась на дне второй коробки. Тонкая, с выцветшей обложкой, с рисунком девочки в красной шапке. Детектив для самых маленьких, с загадками в конце каждой главы. Я помнила её. Я помнила, как разгадывала эти загадки вместе с Элей — мы сидели на ковре в её комнате, и она смеялась, когда я говорила неправильные ответы, а потом сама их находила.       Я села на пол, окружённая бумагами, которые разлетелись по коридору. Дрожь била по телу — не от холода, от предчувствия. Я открыла книгу.       Страницы пожелтели, некоторые были надорваны. Но текст сохранился. Я пролистала до конца, до раздела с ответами. И там, на последней странице, была та самая загадка. Та же структура. Те же принципы.       Я положила рядом распечатку шифра. И начала расшифровывать.       Цифры в первом, третьем и пятом ряду означали номера страниц, в порядке, в котором надо их открывать. Цифры во втором, четвёртом и шестом ряду обозначали номера строк. А буквы... Буквы обозначали начало тех слов, что были в строке. Это было так просто. Так примитивно. Так гениально в своей простоте. ФБР искало сложные шифры, компьютерные коды, математические алгоритмы. А это была детская загадка. Загадка, которую могла разгадать девочка, сидя на ковре с книгой в руках.       Эта книга была примитивна для агентов ФБР, потому что её выпуск был закончен очень давно. Она была для них примитивна, потому что она была глупой и гениальной одновременно. А я помнила, потому что в конце этой книги была похожая загадка. Потому что я была ребёнком, когда читала её. Потому что убийца — кто бы он ни был — тоже когда-то был ребёнком. И он строил свои загадки по правилам, которые выучил в детстве.       Мои руки дрожали, когда я начала выписывать буквы. Страница. Строка. Буква. Страница. Строка. Буква. Я выписывала их в тетрадь, лежавшую на полу, складывая в слова. Слова — в предложения.       Я слышала, как открылась входная дверь. Шаги. Тяжёлые, уверенные. Я узнала их. Я всегда узнавала их. Но сейчас мне было плевать. Абсолютно, искренне, до чёртиков плевать на всё, что происходит вокруг. Я почти закончила. Ещё несколько букв — и предложение будет готово.       Шаги приближались. Я слышала, как он вошёл в коридор, как остановился у меня за спиной. Я не оборачивалась. Я смотрела на лист, на последнюю строку, на буквы, которые складывались в слово.       — Что, мать твою, ты делаешь?       Голос Леви прозвучал резко, как удар хлыста. Я отмахнулась рукой, даже не повернув головы. Сейчас мне было не до него. Не до его сарказма, не до его вечного контроля, не до его серых глаз, которые смотрят на меня, как на мусор. Я была так близка. Ближе, чем кто-либо за последние пять лет.       Он не ушёл. Я чувствовала, как он опускается на корточки рядом, как его взгляд скользит по разбросанным бумагам, по книге, которая лежит раскрытой на последней странице. Я чувствовала, как он злится. Как его челюсти сжимаются, как его дыхание становится тяжелее. Но мне было всё равно.       Я выписывала буквы, и каждая из них была маленькой победой. Я слышала, как он смотрит на мои руки, как он пытается понять, что я делаю. И я знала, что он не понимает. Потому что если бы понимал, то уже остановил бы меня.       — Я спросил, — его голос стал тише, но от этого только опаснее, — что ты делаешь?       Я повернулась к нему. В моих глазах, наверное, горело то самое безумие, которое он так ненавидел. Я смотрела на него сверху вниз, и впервые за всё время я не чувствовала страха. Не чувствовала ничего, кроме азарта. Того самого, который толкает людей на край, когда они слишком близко подобрались к истине.       — Делаю вашу работу, — сказала я, и каждое слово падало, как капля кислоты. — Поэтому не мешайте. Хотя бы сейчас.       Он замолчал. Я отвернулась, вернулась к листу. Моя рука двигалась быстро, уверенно, и я чувствовала, как буквы складываются в слова, а слова — в предложения. Последняя буква. Точка.       Я смотрела на расшифровку, пытаясь вникнуть в написанное, но не успела прочитать и первого слова. Лист вырвали из моих рук. Край чуть не порвался, и я вскрикнула, вскочила на ноги, повисла на его руке, пытаясь вернуть то, что принадлежало мне.       — Отдай! — закричала я. — Это моё! Я расшифровала! Отдай сейчас же!       Он не обращал на меня внимания. Его глаза скользили по строчкам, и я видела, как меняется его лицо. Сначала — недоверие. Потом — понимание. Потом — что-то тёмное, опасное, что заставило моё сердце пропустить удар.       — Как ты догадалась? — спросил он. Голос низкий, хриплый, чужой.       Я смотрела на него, и внутри меня что-то щёлкнуло. Та самая злость, которую я копила годами. Та самая обида, которая не находила выхода. Та самая боль, которая требовала, чтобы её разделили. И вместо правды — вместо книги, вместо Эли, вместо всего того, что было святым, — из меня вылетела мерзкая, язвительная шутка, которую я даже не придумала. Она родилась сама, из темноты, в которой я жила последние полтора месяца.       — Потому что, я и есть серийный убийца, — сказала я, и мои губы растянулись в усмешке, которую я видела на его лице сотни раз.       Я не успела увидеть его руку. Только почувствовала удар.       Пощёчина обожгла щёку, и голова мотнулась в сторону. Звук был глухим, влажным, и на секунду мир замер, превратившись в одну точку — в боль, которая разлилась по лицу, по шее, по всему телу. Я отшатнулась, прижала ладонь к горящей щеке, и в глазах защипало от слёз, которые я не собиралась показывать.       Он сложил лист бумаги, сунул во внутренний карман куртки. И потом его рука взлетела снова, пальцы вцепились в мои волосы — у корней, где боль была самой острой, — и он рванул меня вниз.       Я согнулась, пытаясь уменьшить натяжение, и мои колени ударились о пол. Я упала на четвереньки, а он опустился на корточки рядом, продолжая держать меня за волосы. Я чувствовала его дыхание на своём затылке — горячее, прерывистое.       Микасы не было рядом. Она должна была вернуться позже, намного позже. Я была одна. С ним. В комнате, полной бумаг, которые доказывали мою вину.       — Ты думаешь, это шутка? — прошипел он. Голос тихий, но в нём звенела такая ярость, что у меня заложило уши. — Может, хочешь, чтобы я тебя привёл посмотреть на трупы? Чтобы ты увидела своими глазами, что делает с людьми твой «серийный убийца»?       Я молчала. Моя рука держалась возле корней волос, пытаясь уменьшить боль, но его пальцы были как стальные клещи. Я чувствовала, как каждый волосок натянут до предела, как кожа на голове горит. И в этой боли, в этом унижении, во всей этой невыносимой ситуации что-то оборвалось.       Я отпустила руку, которой держалась за волосы, и свободной рукой ударила его. По лицу. Вновь.       Это было глупо. Это было бесполезно. Это было похоже на то, как если бы муха ударила слона. Моя ладонь встретилась с его щекой, и я даже не сдвинула его голову. Он даже не шелохнулся. Только его глаза — эти серые, холодные глаза — вспыхнули чем-то, чего я не могла понять. Я замахнулась снова. И снова. И снова. Я била его по лицу, по плечам, по рукам, которые держали меня за волосы. Я била и била, пока мои руки не ослабли, пока слёзы не хлынули из глаз, пока я не закричала — не от боли, а от той бесконечной, беспомощной ярости, которая жила во мне год.       — Почему? — кричала я, и слёзы текли по моему лицу, смешиваясь с кровью из разбитой губы — я не заметила, когда успела её разбить. — Почему ты не защитил её? Почему вы не нашли его? Почему она умерла? Почему?       Мои удары становились слабее, и в какой-то момент я просто повисла на нём, вцепившись в его куртку, и плакала. Плакала так, как не плакала год. Плакала по Эле, по себе, по всем тем девочкам, чьи имена я выучила наизусть. Плакала по Микасе, которая каждую ночь не спала, потому что боялась за меня. Плакала по себе — той, которая когда-то красила губы красной помадой и думала, что жизнь бесконечна.       Он оттолкнул меня. Не сильно, но достаточно, чтобы я упала на пол, на эти чёртовы бумаги, которые разлетелись во все стороны. Я лежала на спине, смотрела в потолок и чувствовала, как слёзы высыхают на щеках, оставляя солёные дорожки.       Леви встал. Я слышала, как он собирает бумаги, как складывает их в стопку. Мои тетради. Мои распечатки. Моя работа. Всё, что я делала полтора месяца, он собрал в одну стопку, как ненужный мусор.       — Телефон, — сказал он.       Я не двинулась. Я смотрела в потолок и чувствовала, как внутри меня всё пустеет. Не становится легче — пустеет. Как будто кто-то выключил свет, и теперь я сижу в темноте, и нет никакой надежды, что он когда-нибудь зажжётся снова.       — Я сказал, телефон, — повторил он. Голос ровный, без эмоций.       — Нет, — сказала я. Губы не слушались, язык был ватным.       Он не стал спрашивать второй раз. Я услышала, как он приблизился, как его рука скользнула в карман моих шорт — туда, где я всегда держала телефон. Я дёрнулась, попыталась оттолкнуть его, но он был слишком быстрым. Телефон исчез в его кармане.       — Ты... — начала я, но он уже развернулся.       Я смотрела на его спину — прямую, напряжённую, и чувствовала, как внутри меня закипает новая волна ярости. Он забрал всё. Мои записи. Мою расшифровку. Мой телефон. Всё, что у меня было. Всё, что связывало меня с Элей. С правдой. С тем, ради чего я просыпалась по ночам.       — Конченый мудак! — закричала я, вскакивая на ноги. — Ты слышишь? Конченый! Я ненавижу тебя! Ненавижу!       Он остановился в дверях. Не обернулся. Стоял так долго, что я подумала — может, он скажет что-то. Может, объяснит. Может, хотя бы посмотрит на меня. Но нет.       — Ненавижу! — повторила я, и голос сорвался на крик. — Ненавижу тебя, ненавижу Микасу, ненавижу этот дом, ненавижу...       Дверь закрылась. Звук был тихим, спокойным, и в этом спокойствии было что-то более жестокое, чем если бы он хлопнул ей со всей силы.       Я осталась одна.       Комната казалась чужой. Пустой. Я стояла посреди коридора, окружённая коробками с детскими книгами, и смотрела на дверь, за которой только что стоял он. Моя щека горела. Губа распухла. Волосы спутались и свисали грязными прядями. Я выглядела, наверное, так же, как те девочки на фотографиях. Только я была жива.       Я опустилась на пол, прижалась спиной к стене и закрыла глаза. В голове шумело. Расшифровка — я помнила, что выписала последнюю букву, что слова сложились в предложение, но какое? Я смотрела на него всего секунду, прежде чем Леви вырвал лист. Секунду. Этого хватило, чтобы понять, что я что-то увидела, но не хватило, чтобы запомнить.       Я открыла глаза, села ровно, сжала виски ладонями. Вспоминай. Ты должна вспомнить. Буквы. Какие были буквы? Первое слово начиналось на «С»? На «П»? Я закрыла глаза, пытаясь восстановить картинку. Лист бумаги, моя рука выводит последнюю букву. Точка. Я поднимаю глаза, читаю...       Ничего. Пустота. Только смутное ощущение, что я что-то поняла, что-то важное, но оно ускользало, как вода сквозь пальцы.       Я хотела открыть заметки на телефоне — но телефона не было. Леви забрал его. Я бросилась к столу, перерыла все бумаги, которые он не успел собрать. Может, я записала где-то? Черновик? Набросок? Но ничего. Я расшифровывала прямо на том листе, который он забрал. У меня не было копии.       Я села на пол, обхватив колени руками, и заставила себя думать. Страницы. Номера страниц я помнила. Строки. Буквы. Я закрыла глаза и попыталась восстановить последовательность. Первая цифра — 7. Вторая — 2. Третья — 4. Это страница, строка, буква. Какая буква была на седьмой странице, второй строке, четвёртой позиции? Я открыла книгу, нашла страницу, строку, посчитала. «К». Кажется, «К». Или «Л»? Я не была уверена.       Я пыталась снова и снова. Каждый раз цифры путались, строки смещались, буквы менялись. Я перебирала варианты, записывала в чистую тетрадь, зачёркивала, начинала заново. Через час у меня было несколько десятков версий расшифровки, и ни одна не казалась мне правильной. Я была школьницей. У меня не было фотографической памяти. Я не могла удержать в голове двадцать пять позиций в правильном порядке, особенно когда в голове гудело от боли, от обиды, от страха.       — Чёрт, — прошептала я, отбрасывая тетрадь. — Чёрт, чёрт, чёрт.       Я ударила кулаком по полу, и боль отозвалась в разбитых костяшках, напоминая о том, что произошло. Я сидела на полу, окружённая коробками с детскими книгами, и чувствовала себя самой никчёмной, самой бесполезной дурой на свете. Я расшифровала то, что не смогли расшифровать лучшие умы страны, — и забыла это за секунду. Потому что я была не гением. Я была просто девчонкой, которая слишком много смотрела на фотографии мёртвых девочек и слишком мало спала.       Я откинулась на спину, уставилась в потолок. Слёзы высохли, оставив на лице солёные дорожки. В голове было пусто. Не та пустота, которая приходит, когда всё кончено. Та, которая приходит, когда ты проиграл. Когда ты был так близок, так невыносимо близок, и всё упустил.       Я не знала, сколько пролежала так. Минуты, часы — время потеряло смысл. Я смотрела на трещину в потолке, которую никогда раньше не замечала, и думала о том, что в этой трещине, наверное, есть какая-то метафора. О том, как мир трескается, когда на него слишком сильно давишь. О том, как я треснула сегодня, когда Леви ударил меня. О том, что я не могу собрать себя заново, потому что не помню, какой была до этого.       А потом я вспомнила. Не расшифровку. Нет. Я вспомнила книгу. Ту самую, с загадками. Я открыла её снова, пролистала до конца, до раздела с ответами. И там, на последней странице, под загадкой, которую я использовала для расшифровки, был постскриптум. Маленький, напечатанный мелким шрифтом, который я не заметила в спешке.       «Для самых внимательных: следующая загадка спрятана там, где начинается и заканчивается день»       Я смотрела на эти слова, и сердце забилось быстрее.        Где начинается и заканчивается день? Горизонт? Нет. Рассвет и закат? Место, где встречаются небо и земля? Я перебирала варианты, но ничего не складывалось. Это была не подсказка для меня. Это было то, что убийца вложил в книгу, которую читал в детстве. Может быть, это был ключ. Может быть, это было место. Место, где он оставлял послания. Место, где...       Я не знала. Я не могла знать. Я была просто девчонкой, которая нашла шифр и расшифровала его, но забыла, что там было. И теперь у меня осталась только эта дурацкая фраза из детской книги, которая могла ничего не значить. Я закрыла книгу, прижала её к груди и закрыла глаза. В темноте я увидела Элю. Она стояла в своей черной куртке и смотрела на меня. Не улыбалась. Не плакала. Просто смотрела.       — Прости, — прошептала я. — Я не запомнила. Я дура. Я ничего не запомнила.       Эля молчала. Она всегда молчала в моих видениях. Только смотрела. И в её взгляде было что-то, что я не могла прочитать. Укор? Прощение? Или просто та пустота, которая остаётся, когда человека больше нет?       Я открыла глаза. В комнате было темно. Где-то за окном завывал ветер, и старые трубы в стенах гудели, как живые существа. Я сидела на полу, прижимая к груди детскую книжку, и чувствовала себя маленькой. Такой же маленькой, как в десять лет, когда я впервые увидела Леви в дверях кухни. Только тогда я была ребёнком, который верил, что взрослые всё знают. Теперь я знала, что они не знают ничего. И я не знала.       И никто не знал.       Я встала и легла на кровать. Книга осталась лежать на столе — тонкая, потрёпанная, с рисунком девочки в красной шапке. Я смотрела на неё и думала о том, что в этой книге, возможно, спрятан ответ, который я никогда не смогу найти. Потому что я не помнила расшифровку. Потому что я была не гением. Потому что я была просто семнадцатилетней девчонкой, которая пыталась быть умнее, чем она есть, и проиграла.       Следующая дата приближалась. Каждые два месяца, как по расписанию. Скоро пропадёт ещё одна девочка. И я ничего не могу с этим сделать, потому что тот, кто мог бы что-то сделать, забрал у меня всё. А я даже не помню, что написала в той проклятой расшифровке.       Я закрыла глаза. И перед тем, как провалиться в сон, я услышала его голос. Не Леви. Другой. Тот, который я слышала только в кошмарах. Тихий, спокойный, насмешливый.       «Ты была так близка, Мира. Так близка. Но ты всего лишь девочка. А девочки не спасают мир. Девочки умирают»       Я не знала, был ли это голос убийцы или голос моей собственной беспомощности. Наверное, одно и то же.       Я уснула. И во сне я снова сидела на полу среди бумаг, выписывала буквы, складывала их в слова. Но когда я поднимала глаза, чтобы прочитать, лист был пуст. Абсолютно пуст. И я смотрела на эту белизну, и не могла вспомнить ни одной буквы. Ни одной. Только смутное чувство, что я что-то знала. Что-то важное. Что-то, что могло спасти чью-то жизнь.       Но я не помнила. И никогда не вспомню.       Я проснулась в три часа ночи. Села на кровати, обхватила колени руками. В окно светил фонарь, отбрасывая на стену жёлтые полосы. Я смотрела на них и думала о том, что где-то в этом городе есть человек, который знает, что я расшифровала его послание. И который, возможно, уже знает, что я ничего не помню.       Я закрыла глаза, сжала виски. Буквы. Какие были буквы? Первое слово. Я видела его. Я видела его всего секунду.       Ничего. Пустота.       Я засмеялась. Тихо, истерично, прижимая ладонь ко рту, чтобы не разбудить соседей. Я сидела в темноте, смотрела на трещину в потолке и смеялась над собой. Потому что это было смешно. Потому что это было трагично. Потому что я была семнадцатилетней дурой, которая думала, что сможет переиграть серийного убийцу, и проиграла вчистую.       Смех перешёл в рыдания. Я плакала в подушку, чтобы никто не услышал. Плакала по Эле, по себе, по всем тем девочкам, чьи имена я выучила наизусть, но не смогла спасти. Плакала по той расшифровке, которая ускользнула от меня, как всё в этой жизни ускользает, когда ты пытаешься удержать это слишком сильно.       Я не знаю, когда уснула. Помню только, что под утро мне приснилась книга. Та самая, тонкая, потрёпанная. Я открыла её на последней странице, и там, под загадкой, было написано: «Для самых внимательных: следующая загадка спрятана там, где начинается и заканчивается день». Я проснулась с этим предложением на губах. И поняла, что это всё, что у меня осталось.       Детская загадка, которая могла ничего не значить.       Я села на кровати, посмотрела в окно. Рассвет только начинался — небо на востоке окрасилось в бледно-розовый, похожий на свежий шрам. Где начинается и заканчивается день? На горизонте. Там, где небо встречается с землёй. Но горизонт — это не место. Это линия, которую нельзя достичь.       Я встала, подошла к столу, взяла книгу. Открыла на последней странице, перечитала постскриптум снова. «Для самых внимательных». Значит, это была подсказка. Не для меня. Для того, кто читал эту книгу. Для того, кто знал, что здесь спрятано.       Я закрыла книгу. Положила обратно на стол. И поняла, что это всё, что у меня есть. И этого недостаточно. Совсем недостаточно.       Я вышла из комнаты, прошла на кухню. На столе стояла чашка с остывшим чаем — Микаса оставила её вчера, когда уходила на работу. Я взяла чашку, прижала к груди, вдохнула запах, который уже выветрился. И почувствовала, как пустота внутри меня становится чуть меньше. Не потому, что я что-то вспомнила. А потому, что я поняла: я не одна.        У меня есть Микаса. У меня есть даже этот конченый мудак Леви.       Я поставила чашку на стол, села на стул, где всегда сидела, и стала ждать рассвета. Ждать, когда начнётся новый день. Там, где он начинается и заканчивается.       Я не знала, что это значит. Но я знала, что должна буду узнать. Потому что если я не узнаю, следующей будет кто-то ещё. А я не могла допустить, чтобы кто-то ещё умер. Не после того, как я была так близка.       Или, может быть, я просто хотела верить, что могу что-то изменить. Потому что если нет, то зачем всё это? Зачем шифр, за который я схватилась, как утопающий за соломинку? Зачем эта боль, этот страх, эти бессонные ночи? Зачем, если в конце всё равно ничего не изменится?       Я не знала ответа. Сейчас я сидела на кухне, сжимая в руках холодную чашку, и ждала. Ждала, когда вернётся Микаса. Ждала, когда наступит тот самый день. Ждала, когда я перестану бояться. Или, может быть, когда страх станет моим единственным союзником.       В записке было место. Место, где найдут следующее тело. Не её имя. Не её возраст. Место. Которое не могла вспомнить.       Я закрыла глаза и представила карту города. Улицы, парки, овраги. И в этой темноте, на границе сна и яви, мне показалось, что я вижу точку.       Маленькую, красную, пульсирующую. Место, где начинается и заканчивается день.       Я открыла глаза.        Точка исчезла. Осталась только пустота. И тишина. И запах остывшего чая, который уже выветрился навсегда.