Сломанные рёбра тишины

      Я всё-таки уснула, сидя за столом на кухне. Не помню, когда именно меня накрыло этой волной. Помню только, как голова стала тяжёлой, как мир вокруг поплыл, размывая краски, и я уткнулась носом в холодную столешницу, поджав под себя ноги.        Последнее, что зафиксировало сознание, — запах старого дерева и лимонного моющего средства, которым Микаса терла поверхность после ужина. А потом я провалилась. В бездну. Без снов, без мыслей, без той липкой тревоги, которая обычно не давала мне спать по ночам. Просто пустота. Чёрная, глубокая, без единого просвета.        Отпуск, которого я не просила, но который взяла сама.       Когда сознание начало возвращаться, первым ощущением была боль. Шея затекла так, будто её скрутили в жгут и завязали узлом. Щека горела огнём, прилипнув к столешнице, и я чувствовала на губах противный вкус пыли, собственной слюны и, кажется, вчерашнего чая, который я так и не допила. Где-то на задворках сознания, билась мысль о школе, об уроках, о том, что я должна была быть там ещё час назад. Но этой мысли было тесно среди тяжести, разлитой по телу.        Я не хотела поднимать голову. Я хотела просто исчезнуть, раствориться в этой липкой, тёплой полудрёме, стать частью столешницы, стать пятном на обоях, стать ничем.       Я слегка повернула голову, не отрывая щеки от дерева, и уставилась в окно.       За ним умирал день. Солнце, которое с утра нещадно палило, теперь клонилось к горизонту, разбавляя серость неба болезненно-яркими, кровавыми мазками. На часах… Я даже не знала, сколько времени.        И плевать мне было. Пусть весь мир провалится. Пусть школа горит синим пламенем. Пусть эти дурацкие часы тикают до скончания веков.       А потом тишина взорвалась.       Резкий, оглушающий звук — дверь с силой ударилась о стену, и в прихожей раздался топот. Не просто шаги, а тяжёлая, быстрая поступь, полная паники и ярости, от которой половицы, казалось, застонали. Моё сердце пропустило удар.        На секунду — глупую, иррациональную, недостойную человека, который год назад поклялся себе ничего не бояться, — в голове вспыхнула мысль о маньяке. О том, что это конец. Что кто-то пришёл за мной, чтобы перерезать горло прямо на этой старой кухне. Я даже не успела испугаться по-настоящему — только сжалась внутренне, готовясь к удару.       — Мира!       Этот крик, срывающийся на визг, чуть ли не на грани истерики, ударил по ушам сильнее, чем любой пожарная сирена. Я узнала этот голос из тысячи — даже если бы он звал меня в толпе из миллиона человек, я бы обернулась.       Микаса.       Я медленно оторвала голову от столешницы. В ушах звенело, перед глазами плыли цветные круги, а шея отозвалась такой острой болью, что я едва не застонала.        В дверях кухни стояла моя мать. Её лицо — обычно спокойное, отстранённое, с той вечной маской усталого профессионала, которая стала её вторым лицом — сейчас было перекошено. Глаза горели таким бешенством и таким страхом одновременно, что мне стало по-настоящему не по себе. Её грудь тяжело вздымалась, словно она только что выбежала из горящего здания. Волосы растрепались, на лбу блестела испарина.       Она швырнула на стол что-то пластиковое, прямоугольное. Телефон. Мой телефон, в ярко-розовом чехле, который никогда не выпускала из рук. Он глухо стукнулся о столешницу и отскочил к моей кружке, едва не скинув её на пол.       — Как ты посмела? — снова закричала она, и голос её сорвался на хрип, на тот самый надрыв, который я не слышала никогда в жизни. — Как ты, мать твою, посмела?       Я смотрела на неё, ещё не до конца проснувшаяся, с затекшей шеей и опухшим лицом, и ничего не понимала. В голове было пусто и вязко, как в болоте. Я даже не сразу поняла, на что она так разозлилась.        На то, что я проспала школу? На то, что не предупредила? На то, что сидела тут, уткнувшись носом в стол, и выглядела как последняя развалина?       — Что? — выдавила я, и голос мой прозвучал глухо, хрипло, будто я не разговаривала несколько дней.       — Не смей делать вид, что ты не понимаешь! — Микаса шагнула вперёд, и я инстинктивно вжалась в стул, хотя она никогда меня не била. Никогда. Но сейчас в ней было столько дикой, необузданной энергии, что я впервые за много лет испугалась её по-настоящему. — Ты рылась в моих папках. Ты…       Она запнулась. Судорожно выдохнула. И я увидела, как её руки — те самые, которые умели быть такими нежными, когда она заплетала мне косички — трясутся. Не дрожат — трясутся крупной, некрасивой дрожью, как у алкоголика с похмелья.       — Сколько? — спросила она, и голос её упал до шёпота, от которого мурашки побежали по спине. — Сколько ты знаешь?       Я смотрела на неё. На этот телефон, который лежал на столе немым укором. На её трясущиеся руки. На её глаза. И в этот момент, в этой липкой, напряжённой тишине, когда за окном догорал кровавый закат, а на кухне пахло страхом и несбывшимися надеждами. Она все знает.       И теперь врать было бесполезно.       Чёрт.       Я перевела взгляд. В дверях кухни, чуть позади Микасы, в полумраке коридора, маячила фигура. Невысокий, поджарый силуэт, прислонившийся плечом к косяку с такой наглой расслабленностью, будто он здесь жил.        Леви. Конечно. Куда же без него. Он был здесь, словно чёрная тень, которая прилипла к нашей семье намертво и теперь не отдиралась никакими средствами. Я почувствовала, как в груди, поверх тяжёлой, свинцовой усталости, начинает разрастаться глухая, вязкая злость.        Микаса никогда не кричала на меня. Никогда. Это было табу, тот самый негласный закон, который держал нашу хрупкую, выстроенную из картона и скотча реальность в равновесии.  Она могла молчать. Могла смотреть тяжело, с усталым укором. Могла уходить в свою комнату и закрывать дверь. Но кричать — никогда. Теперь этот закон был разрушен. И я знала, кто виноват. Не я. Не моё любопытство. Не мои ночные вылазки к шкафу.        А он. Этот молчаливый, вездесущий тип, который принёс ей доказательства, который стоял сейчас в тени и наблюдал, как мать, которую я считала несгибаемой, ломается на моих глазах.       Я сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как саднит щека. Злость требовала выхода. Она билась изнутри, как птица в клетке, и я чувствовала, что ещё секунда — и я либо закричу, либо сделаю что-то, о чём потом пожалею.        Я смотрела на них двоих — на свою истеричную мать с растрёпанными волосами и на этого мрачного типа в тени, который даже не соизволил выйти на свет, — и во мне всё переворачивалось от омерзения.        К ним. К себе. К этой жизни, которая превратилась в один бесконечный, тошнотворный фарс.       — Мам, — мой голос прозвучал хрипло, с противной хрипотцой человека, который только что проснулся в собственной слюне. Но в нём уже сквозила та самая ядовитая насмешка, которая всегда вылезала из меня в моменты опасности, как ехидная морда из норы. — Слушай… а вы, что-то, типа: «Мы с Тамарой ходим парой»?       Я медленно подняла руку и ткнула пальцем в сторону темноты, где стоял Леви. Палец трясся, как у старой бабки, но мне было плевать.       — Ну, реально, уже смешно, что он постоянно тут. Это теперь традиция? Каждое моё унижение ты встречаешь в компании с ним? Может, мне уже начать стучаться, прежде чем заходить на собственную кухню? Или мне просто выделить вам часы для приватных совещаний о том, какая я никчёмная?       Леви прикрыл лицо рукой.        На секунду мне показалось, что его плечи дрогнули в беззвучном смехе. Но нет. В полумраке я не видела его глаз, но чувствовала его холодное, цепкое внимание, как чувствуют на себе взгляд снайпера.        Он не смеялся. Он скалился, как зверь, наблюдающий за загнанной дичью, которая запуталась в силках и вот-вот сама себя добьёт.       Микаса шагнула вперёд, и я инстинктивно вжалась в стул. Не потому, что боялась, что она ударит — она никогда не била. А потому, что от неё сейчас исходила такая волна ярости, что она казалась осязаемой, горячей, обжигающей.       — Ты хоть понимаешь, что натворила? — её голос стал тише, но от этого только страшнее. Он был как лезвие, которое ведут по коже — медленно, с нажимом. — Ты сунула нос туда, куда не нужно. Ты… — она запнулась, и в её глазах промелькнуло что-то, что я не сразу распознала.       А когда распознала, у меня остановилось сердце. Отчаяние. Чистое, неподдельное отчаяние матери, которая понимает, что её ребёнок стоит на краю пропасти, а она не может его удержать.       — Ты даже не представляешь, во что вляпалась.       И мне пришлось сидеть и объяснять.        Как дуракам. Как маленьким, непонятливым детям. Я смотрела на их лица — на Микасу, которая слушала, затаив дыхание, на Леви, который так и стоял в тени, не двигаясь, — и чувствовала, как ирония судьбы сводит скулы.        Гении из ФБР, которые, судя по новостям, неделями возились с этими шифрами, не смогли связать два конца.       А тупая школьница, которая просто смотрела на бумажку сквозь слёзы, пока слёзы капали на углы и расплывались, размазывая чернила, — увидела.        Увидела закономерность, которую уже знала. Не потому, что я умная. Господи, какая там умная. А потому, что я слишком много знала о боли, чтобы не узнать её почерк в этих кривых линиях.       Потому что я смотрела на эти фотографии каждую ночь, пока пальцы не сводило судорогой, а глаза не начинали слезиться. Потому что я знала Элю. Знала, как она дышит, как смеётся, как морщит нос, когда не согласна.  Я говорила, а Микаса смотрела на меня так, будто я подписала себе смертный приговор. Её злость, которая минуту назад была такой осязаемой, такой плотной, что её можно было потрогать руками, вдруг начала оседать, превращаясь во что-то другое.        В страх. В холодный, липкий, всепоглощающий страх, который я видела только раз в жизни — в тот день, когда она пришла в школу и нашла меня сидящей на полу у кабинета директора.       Я никогда не видела её такой злой.  Она была сталью. Холодной, несгибаемой сталью, которая гнётся, но не ломается. А сейчас эта сталь плавилась. Прямо на моих глазах.       — Всё, — отрезала Микаса, и голос её дрогнул. Дрогнул так, как я не слышала никогда. Она швырнула телефон в мою сторону — чёрный прямоугольник глухо стукнулся о дерево, подскочил, и кружка, стоявшая рядом, жалобно звякнула, едва не опрокинувшись. — Свали в свою комнату. Прямо сейчас. Пока мы с Леви не решим, что делать с тобой дальше.       Это слово — «с тобой» — прозвучало как «с трупом».        Меня передёрнуло. Я медленно поднялась, чувствуя, как затекшие ноги покалывают тысячи иголок, как шея отзывается тупой, ноющей болью на каждое движение.        Я посмотрела на Леви. Он так и стоял в тени, скрестив руки на груди — поза наблюдателя, поза судьи, поза человека, который уже всё решил и теперь просто ждёт, когда спектакль закончится. В тусклом свете, падающем из кухни, блеснули его глаза.        Никакой жалости. Никакого сочувствия.       Только расчёт.        Я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает новая, свежая волна ненависти.       — Давно этот мужик принимает решения о моей жизни? — спросила я, глядя прямо на Микасу. Мой голос сочился ядом — густым, липким, как смола, которой поливают врагов в дешёвых фильмах ужасов. — Он наш новый папочка? Кто он, вообще? Приживала? Мудак? Выбери сама, у тебя словарный запас побогаче.       Я почти не успела среагировать.       Микаса двинулась быстрее, чем я могла моргнуть. В одно мгновение она стояла напротив меня, в следующее — её рука взметнулась вверх, и тяжёлая тетрадь, которая всё это время лежала на столе, полетела в мою голову с такой силой, будто это был не школьный предмет, а метательный нож.        Я увернулась чисто инстинктивно — тень мелькнула перед глазами, воздух свистнул у виска, и тетрадь с глухим, смачным стуком врезалась в стену за моей спиной, оставив на обоях белую отметину — свежую, яркую, как пощёчина.       Я развернулась и, не оглядываясь, вышла в коридор. Ноги дрожали так, что я боялась упасть. В горле стоял ком — твёрдый, шершавый, как камни, которые глотают, чтобы не закричать. Но я не позволила себе расплакаться. Не при них. Ни за что. Я заперлась в своей комнате, прислонилась спиной к холодной двери и медленно сползла на пол, чувствуя, как косяк врезается в позвоночник через тонкую футболку.       Время тянулось медленно. Я сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на обоях. Туда, где когда-то, в детстве, я нарисовала фломастером кривой домик с трубой и солнцем в углу. Микаса тогда поругалась — сказала, что нельзя рисовать на стенах. Но смывать не стала.       Наверное, потому что я так долго плакала, что проще было оставить. Сейчас этот домик казался насмешкой. Над тем, что у меня никогда не было своего дома.       Мой телефон, валявшийся рядом на ковре, завибрировал и загорелся экраном, разбрызгивая по полу бледный голубоватый свет. Звонок.        «Эрен»       Я взяла трубку. И почему-то — чёрт его знает, почему именно сейчас, после всего, после молчания и сегодняшней истерики, — сломалась. Не плачем, нет.       Я не рыдала, не всхлипывала, не завыла в голос. Просто слёзы хлынули из глаз сами собой — беззвучно, обильно, заливая щёки, собираясь в капли на подбородке и падая на джинсы.        Я молчала в трубку, боясь, что если открою рот, то наружу вырвется не голос, а какой-то звериный, неприличный звук.       — Эй, — его голос был спокойным, как штиль. Я почти физически ощутила его лёгкую, расслабленную улыбку — ту самую, которую он надевал, когда хотел сказать: «Всё будет хорошо, даже если сейчас кажется, что нет». — Слышал, ты там всех обошла. Даже федералов. Моя сестрёнка — маленький гений сыска.       Я усмехнулась сквозь слёзы, получился какой-то всхлип — жалкий, по-детски беспомощный, и я тут же возненавидела себя за него.       — Ага, — выдавила я, вытирая щёки ладонью, но слёзы всё равно текли. — Только, теперь, я должна быть в розыске. Как рок-звезда. И вместо фанатов — взбешённая мать и её молчаливый хмурый напарник.       — Звезда, блядь, — хмыкнул он. В его голосе не было насмешки, только тёплая, родная ирония, которая грела лучше любого пледа. — Слушай, тебе надо проветриться. Прямо сейчас. Ты там, наверное, уже сидишь в осаде, как в крепости, а они — два дракона у ворот?       Я бросила взгляд на дверь. Из коридора доносились приглушённые голоса — Микаса и Леви. Они о чём-то спорили, их голоса то повышались, срываясь на резкие ноты, то снова падали до шёпота, становясь такими тихими, что я не могла разобрать ни слова.        Я прислушалась, но уловила только обрывки: «…не в её возрасте», «…если он узнает», «…надо вывезти». Вывезти. Как мебель. Как улику. Как проблему, которую нужно спрятать подальше, чтобы никто не нашёл.       — Микаса не пустит, — сказала я в трубку, косясь на дверь, за которой голоса наконец стихли. — Уже поздно. Да и этот… Он там. Мудак этот.       — Как так? — в голосе Эрена заиграла знакомая насмешливая нотка — та самая, которая всегда означала, что он сейчас сделает что-то. — Микаса не пустит со мной? Шутишь? Я сейчас позвоню ей. Разберёмся. Мы же семья, в конце концов, а не спецслужбы.       Он не стал ждать моего ответа.        Я слышала, как сбросился вызов, а через минуту из коридора донёсся новый звонок — настойчивый, требовательный, как сигнал скорой. И голос Микасы. Сначала удивлённый — она явно не ожидала от Эрена такой прыти. Потом раздражённый, с той ноткой «что ты себе позволяешь».        А потом… Снова крик. Она кричала на Эрена, но я слышала в этом крике не злость. Я слышала усталость. Глубокую, выматывающую, въевшуюся в кости усталость человека, который понял, что держать оборону больше нет сил. Она сдалась. Не мне — обстоятельствам. Своей усталости. Тому, что у неё больше нет слов, чтобы объяснить, почему я должна сидеть взаперти, когда мир снаружи продолжает вертеться.       Дверь в мою комнату открылась без стука — резко, с тем самым скрипом, на который я жаловалась ещё в детстве, но Эрен тогда, так и не починила петли.       Она стояла на пороге, прислонившись плечом к косяку, и выглядела так, будто только что вернулась с поля боя. Лицо бледное, почти прозрачное, под глазами залегли тени. Глаза красные — то ли от недосыпа, то ли от слёз, которые она ни за что бы не показала. Она выглядела на десять лет старше. На двадцать. На сто.       — Иди, — сказала она глухо, и в этом слове не было ни разрешения, ни благословения. Только капитуляция. — Только ненадолго. Эрен встретит тебя возле парка и потом доведёт до дома. Чтобы через час была здесь.       Я медленно поднялась с пола, чувствуя, как затекшие ноги покалывает тысячами иголок. Это была её попытка дать мне «нормальную жизнь». Иди, погуляй, будь как все. Забудь на час о том, что твой мир рухнул, что ты знаешь то, чего знать не должна, что где-то там, в темноте, ходит человек, который уже тридцать раз доказал, что ему плевать на возраст, на лица, на мольбы.        Иди, дыши, притворяйся.        Я вышла в коридор. И тут же наткнулась на него.       Леви как раз выходил из ванной, вытирая руки о кухонное полотенце — старое, в синюю клетку, которое висело на крючке уже лет пять. Он двигался медленно, лениво, но в этой ленивости было что-то от прикидывающейся спящей кошки — в любой момент готова вцепиться в горло. Он остановился, преграждая мне путь к выходу. Не специально, может быть, но коридор был узким, а он — широким, и его плечо почти касалось косяка, оставляя мне только щель, в которую разве что мышь проскочит.       — Куда? — спросил он. Коротко. Жёстко. Не вопрос — требование. Голос — как лезвие, которое выдвигается из рукоятки без предупреждения.       Я вскинула голову, чувствуя, как внутри снова закипает злость — та самая, густая и чёрная, которая была моим единственным топливом весь этот год. Злость на него. На его тон. На его право задавать вопросы в моём доме. На то, что он вообще здесь.       — Тебе какое дело?       Слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. Они повисли в воздухе — колючие, ядовитые, с той интонацией, которая кричала: «Ты мне никто, убирайся с дороги».       Его глаза сузились. Медленно, очень медленно, он сделал шаг вперёд, и я — клянусь, я поклялась себе минуту назад, что не буду бояться, что не отступлю, что посмотрю ему в глаза и не моргну — инстинктивно отступила.       Спиной упёрлась в стену, и холод шершавых обоев пробрался сквозь футболку. Он двигался плавно, как хищник, который не торопится, потому что знает: жертва никуда не денется.       — С кем? — спросил он, чеканя каждое слово, как удары молотка по наковальне.       Я выдержала паузу. Специально. Чувствуя, как воздух в коридоре сгущается до консистенции киселя, как время замедляется, как где-то на кухне Микаса замерла, прислушиваясь, боясь дышать.       — С Эреном, — бросила я, и в моём голосе прозвучало то самое: «Ну что, доволен? Отойдёшь теперь или продолжишь изображать из себя надзирателя?»       Я ожидала, что он просто отойдёт. Ну, фыркнет что-нибудь про «малолетняя тупица», сделает шаг назад, и я наконец выйду из этого коридора, который вдруг стал тесным, как гроб. Я ждала этого. Потому что он всегда так делал — бросал короткую, ядовитую фразу и уходил, оставляя меня в покое.       Но он не отошёл.       Он замер. Встал как вкопанный, и в этой неподвижности было что-то пугающее — не то, что когда человек раздумывает, а то, что когда он уже всё решил, но ещё не начал действовать. Напряжённая, долгая пауза повисла между нами. Я слышала, как тикают часы на кухне. Как Микаса замерла на пороге, не решаясь войти. Как где-то за окном проехала машина, бросив на стену быструю тень.       А потом Леви развернулся. Резко, как пружина, которая наконец распрямилась. Прошёл в прихожую, сдёрнул с вешалки свою чёрную куртку и накинул её на плечи одним быстрым, привычным движением.       — Пойду с тобой, — сказал он тоном, не терпящим возражений.        Даже не посмотрел на меня. Просто натянул куртку, поправил воротник и открыл входную дверь, пропуская в подъезд холодный, влажный воздух.       Мир рухнул.       Не постепенно, не с треском падающего здания — нет. Он просто перестал существовать. Внутри меня что-то взорвалось, что у меня потемнело в глазах, а в ушах зашумело, как в радиоприёмнике, который поймал сразу все частоты вселенной.        Я хотела выть. Просто выть и орать, как раненый зверь, который загнал себя в ловушку и теперь рвёт капкан зубами, обламывая их об сталь. Это был уже не контроль. Это было удушение.        Он душил меня своим присутствием, своей вечной тенью, которая прилипла к нашей семье, как репей, как проклятие, как та самая пятница, тринадцатое, которая никогда не заканчивается.        Своей… Заботой? Или собственничеством? Или просто привычкой командовать, потому что он привык, что все вокруг либо подчиняются, либо валяются с разбитыми носами?        Я уже не могла отличить одно от другого. Да и не хотела. Всё это перемешалось в моей голове в одну тошнотворную, липкую кашицу, от которой хотелось блевать.       — Не надо, — зашипела я, чувствуя, как голос срывается на противный, истеричный фальцет, который я ненавидела в себе больше всего. — Боже, да отстань ты от меня! Отвали! Мне не нужна нянька! Мне не нужен конвоир! Мне не нужен… — я запнулась, потому что слова закончились, а ярость — нет. — Мне вообще никто не нужен!       Леви даже не посмотрел на меня. Даже бровью не повёл. Он просто перевёл взгляд на Микасу, которая вышла из кухни и замерла в дверях, вцепившись в косяк так, будто он был единственным, что удерживало её на ногах. И сказал одну фразу. Всего одну.        — Не обсуждается.       Микаса не ответила. Она лишь опустила глаза. Опустила — эта женщина, которая никогда не опускала глаз ни перед кем. Ни перед начальством, которое вешало на неё невыполнимые задачи. Ни перед подозреваемыми, которые плевали ей в лицо. Ни перед теми, кто говорил ей, что женщина не может работать в ФБР.        Она опустила глаза перед ним. В этом жесте было столько унизительной покорности, столько безмолвного «как скажешь», что меня захлестнула волна тошноты — густой, подступающей к горлу, от которой перехватило дыхание.  Она стояла и молчала. Потому что он сказал. Потому что он всегда говорит. Потому что он здесь главный. Даже в моём доме. Даже в моей жизни.       — Ты вообще понимаешь, что происходит? — бросил он мне. Резко, коротко, как выстрел в упор.       Я выдохнула. Выдохнула так, будто только что вынырнула из ледяной воды, лёгкие горят, а в голове — одна единственная, кристально ясная мысль.       — Да. — Мой голос прозвучал тихо. Слишком тихо для той бури, которая бушевала внутри. Но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. — Именно поэтому я и выхожу.       Мы вышли в холодный вечер. Воздух обжёг лёгкие, что я на секунду зажмурилась. Улица была пуста. Слишком тихо. Слишком «чисто». Даже дворовые кошки куда-то попрятались, будто чувствовали, что этот вечер не сулит ничего хорошего. Хотя чему удивляться — на часах уже девять, а этот район всегда вымирал после заката, как город-призрак.        Люди здесь хорошо усвоили правило: не рискуй. Особенно если ты — девчонка семнадцати лет.       Леви шёл чуть позади. Я слышала его шаги — ровные, размеренные, неотступные. Он не пытался со мной заговорить, не бросал свои короткие, рубленые фразы, и от этого было ещё хуже.        Его молчание давило на затылок тяжелее любых слов. Я чувствовала его взгляд на своей спине — тот самый, от которого волосы встают дыбом, а инстинкты кричат: «беги». И мне хотелось сорваться на бег, просто исчезнуть в переулках, раствориться в темноте, стать тенью среди теней.        Но я знала — он догонит. Он всегда догонял. Или, может, не догонял, а просто оказывался там, куда я прибегала. Как чёртова карма. Как расплата за все грехи, которые я совершила до того, как научилась дышать.       Мы подошли к парку. Старые фонари, помнящие ещё старые времена, отбрасывали тусклый, болезненно-жёлтый свет на мокрый асфальт, и тени от голых ветвей тянулись к нам, как костлявые пальцы, которые хотели схватить за горло.        Парк в это время суток выглядел как декорация к фильму ужасов — голые деревья, чёрные лужи, скамейки, на которых никто не сидит, и только редкие прохожие, которые ускоряют шаг, проходя мимо.        Я бы, наверное, испугалась, если бы шла одна. Но я была не одна. У меня за спиной шла моя личная, персональная, невыносимая охрана.       У входа, прислонившись к чугунной ограде, стоял Эрен. Его каштановые волосы были растрёпаны ветром — он так и не научился носить шапки, сколько я его помню, — в зубах дымилась сигарета, которую он тут же выбросил, увидев нас. На нём была лёгкая куртка, расстёгнутая нараспашку, и он, казалось, не чувствовал холода. Или чувствовал, но делал вид, что ему всё равно.        Это было так по-эреновски — мёрзнуть и не признаваться.       Он посмотрел на Леви, перевёл взгляд на меня, и на его лице расцвела та самая кривая, понимающая усмешка, которую я знала с детства. Усмешка человека, который видит всё, но предпочитает комментировать только самое смешное.       — Ожидаемо, — сказал он, глядя на меня. Его зелёные глаза блестели в темноте, как у кота, который засёк добычу, но решил пока не вмешиваться. — Тень Бога. Всегда на посту. Небось, даже в туалет за тобой ходит?       Леви не ответил. Даже не шелохнулся. Он просто остановился в трёх шагах от нас, сунул руки в карманы и превратился в статую. В памятник самому себе.       Мы пошли по аллее. Эрен шёл рядом со мной, чуть касаясь плечом, и его присутствие было таким тёплым, таким живым, таким человеческим, что я почти физически чувствовала контраст с ледяной пустотой, которая шла за нами следом. Он протянул мне плитку молочного шоколада — мою любимую, с орешками, ту самую, которую я не ела уже год, потому что она напоминала о тех временах, когда мы с Элей тайком жрали её на задней парте — и стаканчик тёплого кофе из автомата.       — Держи. Выглядишь так, будто неделю не ела, — сказал он, и в его голосе не было жалости — только спокойная, ровная забота, которая грела лучше любого пледа.        Жалость я бы не вынесла. Жалость заставила бы меня разрыдаться прямо здесь, на аллее, под взглядом этих двух пар глаз.       Я взяла, не сказав ни слова. Открыла шоколад, отломила кусочек, положила в рот. Шоколад таял на языке — сладкий, тягучий, почти неприличный в своей обыденности. И это было единственным приятным ощущением за последние дни. Может, за последний год.       Сзади раздался голос Леви — низкий, стальной, с той интонацией, которая не терпит возражений:       — Недолго.       Эрен даже не обернулся. Он лишь слегка усмехнулся, сунул руки в карманы джинсов и сделал глоток своего кофе, который, судя по всему, уже давно остыл.       — Конечно, — сказал он так спокойно, будто речь шла о погоде. — Пять минут. Или шесть. Мы не будем злоупотреблять вашим… Великодушием.       Мы шли по центральной аллее, и каждый шаг давался мне так, будто я пробиваюсь сквозь густую, ледяную воду. Фонари здесь горели реже. Эрен расспрашивал меня о школе, о фильме, который вышел на прошлой неделе, о всякой ерунде, которая не имела ни малейшего значения. Он смотрел вдаль, на тёмные силуэты деревьев, засунув руки в карманы, и казался совершенно безмятежным — словно мы просто вышли прогуляться в обычный вечер, а не сбежали из-под домашнего ареста под конвоем мрачного типа, который маячил в трёх метрах позади.       А я чувствовала себя так, будто нахожусь в аду. В том самом, который придумали специально для меня: разрывающая голову тишина с одной стороны и нарочитая, почти издевательская нормальность — с другой.       Сзади — Леви. Контроль. Цепь. Обязательство, которое я не выбирала, но которое вцепилось в меня мёртвой хваткой. Я чувствовала его присутствие кожей, затылком, каждой нервной клеткой — даже когда не слышала шагов, даже когда не видела его в темноте. Он был здесь. Всегда. Как запах дыма, который не выветривается из квартиры, даже если открыть все окна.       Справа — Эрен. Свобода. Возможность. Всё то, что было мне недоступно весь этот год. Он говорил о глупостях, жестикулировал, смеялся своим фирменным смехом, который когда-то бесил меня до зубовного скрежета, а теперь казался музыкой. Он был живым, тёплым, человеческим — и от этого контраста у меня сводило скулы.       Между ними — я. Разрываемая на части. Сжимающая в руке тёплый кофе, который постепенно остывал, становясь таким же безжизненным, как и всё вокруг. Я слушала Эрена, кивала, даже пыталась улыбаться, но где-то на периферии сознания всё время фиксировала присутствие второй фигуры — неподвижной, молчаливой, неумолимой.       — Слушайте, — я остановилась так резко, что Эрен сделал лишний шаг и вернулся, вопросительно вскинув бровь. В горле сдавило спазмом — то ли от холода, то ли от того, что я наконец решилась. Я повернулась к Леви, который застыл в трёх метрах от нас, и посмотрела ему прямо в глаза. — Может, вы нас ненадолго оставите вдвоём?       Слова повисли в воздухе. Я ждала. Ждала, что он скажет что-то вроде «исключено» или просто развернётся и уйдёт, оставив меня в покое. Но он не ответил сразу. Он смотрел на меня — и в этом взгляде было что-то, от чего у меня по спине пробежал холодок. Нет, не холодок. Ледяная волна, которая сковала внутренности, заставила сердце биться где-то в районе горла.       Он смотрел так, будто пытался прочитать меня насквозь. Будто за моими словами, за моей нарочитой смелостью стояло что-то другое. И от этого становилось страшно. Не потому, что он мог ударить или закричать — а потому, что он мог понять.       — Ты серьёзно? — спросил он, и его голос был настолько тихим, что я едва расслышала. Но в этой тишине было больше веса, чем в любом крике.       — Абсолютно, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я выдержала его взгляд, хотя внутри всё тряслось. — Я же гуляю с братом. Или вы боитесь, что я ему расскажу лишнего?       Эрен хмыкнул и отвернулся, делая вид, что рассматривает деревья. Но я видела, как напряглись его плечи. Он понимал, что сейчас происходит нечто большее, чем просто просьба побыть наедине. Это была проверка. Моя проверка. Проверка того, кто здесь главный. Проверка того, насколько далеко я могу зайти.       Леви медленно выдохнул. Он перевёл взгляд на Эрена — коротко, цепко, оценивающе, как смотрят на потенциальную угрозу, которую пока не хотят устранять, но уже занесли руку над кобурой. Потом снова на меня.        И в этом взгляде, в этой паузе было всё: и его вечное недоверие, и привычка контролировать всё вокруг, и какая-то странная, неуместная, но от этого только более бесящая уступчивость? Или усталость? Или то и другое вместе, замешанное на его фирменном «я тут главный, но ладно, чёрт с вами».       — Десять минут, — сказал он. — И ты возвращаешься. Живая и невредимая. Без приключений, без геройств и без идей, которые лезут тебе в голову, когда ты считаешь, что всё знаешь.       Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл к скамейке у входа в парк. Его чёрная фигура растворилась в темноте так быстро, будто её проглотила ночь, и только огонёк сигареты, который он зажёг, горел вдали красной точкой — пульсирующей, немигающей.       Мы с Эреном остались одни.       Тишина повисла между нами, но она была другой. Не той давящей, удушающей тишиной, которая следовала за мной весь этот год, заполняя все углы квартиры, как вода тонущий корабль. И не той напряжённой, натянутой как струна, которая только что висела между мной и Леви. Эта тишина была пустой. Не в плохом смысле. Просто в ней не было ничего лишнего. Ни слов, которые нужно сказать. Ни масок, которые нужно надеть. Просто мы. Просто здесь. Просто сейчас.       Эрен смотрел на меня, и в его глазах я не видела того восхищения, которое было раньше — когда я была просто младшей сестрой, которая может быть смешной и нелепой, но всё равно заслуживает защиты. И не было жалости — той липкой, унизительной жалости, от которой хочется провалиться сквозь землю.        Только спокойствие. И какое-то странное, отстранённое любопытство человека, который смотрит на знакомую картину и вдруг замечает в ней детали, которых раньше не видел.       — Ты в порядке? — спросил он, наконец. Голос тихий, ровный, без той обычной его насмешливости, которая была его визитной карточкой.       Я посмотрела на него. На его растрёпанные ветром волосы, на лёгкую куртку, которая явно не годилась для такой погоды, на руки, засунутые в карманы джинсов. На человека, который ушёл от нас, потому что не мог там дышать. И поняла, что врать ему — последнее дело.       — Нет, — честно ответила я. И в этом «нет» было столько всего, что я сама испугалась. — Я не в порядке. Я расшифровала какую-то хрень, связанную с серийными убийствами, потому что не могла спать по ночам и лазила в мамины папки. Микаса сходит с ума, орет на меня впервые в жизни и швыряется тетрадями. А её… — я запнулась, подбирая слово, — её напарник ходит за мной хвостом, потому что боится, что я сбегу. Или что меня убьют. Или что я наделаю глупостей. Я в полном порядке. Абсолютно. Могу дать интервью.       Эрен усмехнулся. Коротко, одними уголками губ. Но в этой усмешке не было веселья — только какое-то горькое, взрослое понимание, которого я в нём раньше не замечала.       — Ты всегда была смелой, — сказал он. — Или глупой. Я до сих пор не понял. Но, знаешь, грань между ними иногда такая тонкая, что её можно разглядеть только под микроскопом.       — Спасибо, — буркнула я, чувствуя, как уголки губ всё-таки дёргаются в слабом подобии улыбки. — Лестно. Прямо цитата в рамочку и на стену.       Он сделал шаг ко мне, и я невольно замерла. Не от страха — от него я никогда не боялась. От неожиданности.       Он навис надо мной, и в темноте его лицо казалось высеченным из камня. Красивым, но чужим. Я вдруг поймала себя на мысли, что смотрю на брата, которого знаю с десяти лет, и вижу в нём кого-то нового.        Мы замолчали. Я смотрела на огни города и чувствовала, как внутри меня утихает та буря, которая бушевала весь день. Не потому, что я нашла ответы. Не потому, что я поняла, что делать дальше. А потому, что поняла: не все вопросы требуют ответов.        Не все раны нужно трогать. Не всё нужно говорить вслух. Иногда важнее просто быть. Здесь. Сейчас. С тем, кто тебя любит. Не за что-то — а просто так, по факту родства, по праву общих воспоминаний о том, как мы крали печенье из буфета и сваливали вину на кота.       — Ты скучаешь по дому? — спросила я. Вопрос вырвался сам собой, тихий, почти неслышный, но в тишине парка он прозвучал как выстрел.       — Иногда, — сказал Эрен. Он отвернулся, посмотрел куда-то в сторону, где за деревьями угадывались крыши спального района. — Но я не могу туда вернуться. Не сейчас.       — Потому что Микаса? — спросила я, хотя уже знала ответ.       — Потому что я сам, — сказал он. Повернулся ко мне, и в его глазах я увидела ту самую решимость, которая когда-то привела его к двери с рюкзаком за плечами. — Я должен был уйти. Ты понимаешь? Не от неё. Для себя. Чтобы перестать быть ребёнком. Чтобы научиться дышать без оглядки.       Я кивнула. Я понимала. Может быть, даже слишком хорошо. Эрен был слишком живым для нашего дома. Слишком громким. Слишком свободным. Он задыхался там, где я научилась выживать — тихо, незаметно, прижавшись к стенке и стараясь не отсвечивать.        Он выбрал бегство. Я выбрала окопы. И кто из нас поступил правильно, я не знала до сих пор.       — Ты справишься, — сказал он, глядя на меня. В его голосе не было сомнений. Только спокойная, твёрдая уверенность. — Ты сильная.       — Я не чувствую себя сильной, — прошептала я. Слова вышли сами собой, без фильтра, без защиты. Голые, как эти деревья вокруг нас.       — Это и есть сила, — сказал он. — Когда ты не чувствуешь, но продолжаешь идти. Когда у тебя нет сил, но ты встаёшь. Когда тебе страшно, но ты не закрываешь глаза.       Я посмотрела на часы. Десять минут почти прошли. Где-то там, у входа в парк, стоял Леви. Я знала это так же точно, как знала, что сердце бьётся у меня в груди. Он стоял, засунув руки в карманы, и считал секунды. Ждал, когда я вернусь.        Мой надзиратель. Мой проводник.       Человек, которого я ненавидела больше всех на свете. Или, может быть, не ненавидела. Кто знает, каково это — смотреть на смерть каждый день и не иметь права отвернуться. Кто знает, каково это — нести тяжесть, которую никто не видит, но которая гнёт спину так, что хочется завыть.       — Пора, — сказала я. Слова вышли сухими, короткими, как выстрелы.       — Пора, — согласился Эрен. Он не спорил. Не пытался уговорить меня остаться ещё на минуту. Он просто кивнул, и в этом кивке было столько взрослого, столько понимающего, что у меня сжалось горло.       Мы пошли к выходу. Я чувствовала, как каждый шаг приближает меня к нему, и внутри меня что-то сжималось.       Фонари становились ярче, деревья — реже, и в просветах между ними я уже видела его фигуру — чёрную, неподвижную, неотступную.       Он стоял у фонаря, засунув руки в карманы, и смотрел на нас. В тусклом жёлтом свете его лицо казалось спокойным, как всегда, но в глазах — этих серых, холодных глазах, которые я привыкла считать ледяными — я увидела что-то, чего раньше не замечала. Беспокойство. Не то показное, которое он носил как маску. Настоящее.        — Живая? — спросил он, когда я подошла. Голос низкий, ровный, но в нём было что-то, что заставило меня замереть на секунду дольше, чем нужно.       — Живая, — сказала я. И почему-то эти слова прозвучали не как констатация факта, а как обещание.       — Тогда пошли.       Он развернулся и пошёл к выходу из парка. Быстро, широкими шагами, не оглядываясь. Я посмотрела на Эрена. Он стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы, и на его лице блуждала та самая кривая, понимающая усмешка, которую я знала с детства.       — Иди, — сказал он. — Я позвоню. И, Мира… — он помолчал, подбирая слова, — береги себя. Не ради них. Ради себя.       Я пошла за Леви. Он шёл впереди, и я смотрела на его спину. Я думала о том, что сказал Эрен. О силе, которая не чувствует себя силой. О том, что я не боюсь его. Или боюсь, но совсем не так, как должна бояться.       Я не знала, что это значит. Не знала, почему он ударил меня вчера. Не знала, почему он пошёл со мной сегодня, хотя мог бы уйти к себе домой и переложить эту обязанность на кого угодно. Не знала, почему он смотрит на меня так, будто видит что-то, чего не вижу я. Что-то, что заставляет его напрягаться, когда я рядом.        Но я знала одно: я не боюсь его. И, может быть, это самое страшное. Потому что если я не боюсь его, то, возможно, я слишком близко. Слишком близко к правде, которую он прячет за этой вечной маской спокойствия. Слишком близко к той пропасти, на краю которой мы оба стоим, смотрим вниз и видим там одно и то же.       — Леви, — сказала я.       Он не обернулся. Но я заметила, как чуть заметно напряглись его плечи. Как он замедлил шаг ровно настолько, чтобы я могла его догнать.       — Что?       — Спасибо, — сказала я. И эти слова дались мне тяжелее, чем любой крик. — Что пошёл со мной. Что… Не оставил одну.       Он остановился. Я увидела, как его плечи напряглись ещё сильнее, как он медленно, очень медленно повернулся ко мне. Его лицо было спокойным. Но в глазах, я увидела удивление. Или, может быть, не удивление. Что-то другое. Что-то, что мелькнуло и исчезло так быстро, что я не успела его поймать. Что-то, чему я не могла дать имя.       — Не благодари, — сказал он. Голос низкий, хриплый, с той ноткой, которая делала его похожим на наждак. — Я не для тебя это делал.       — А для кого?       Вопрос повис в воздухе. Холодный ветер донёс запах мокрых листьев и приближающегося дождя. Где-то вдалеке хлопнула дверь, залаяла собака. Мир жил своей жизнью, равнодушный к этому разговору двух людей, которые стояли на пустой улице и не знали, что сказать друг другу.       Он не ответил. Просто развернулся и пошёл дальше. Но его шаги стали медленнее, и я поняла: он ждёт, чтобы я шла рядом. Не сзади. Рядом.       Мы вышли из парка, и холодный ветер ударил в лицо с новой силой, заставив меня поёжиться и втянуть голову в плечи. Я уже открыла рот, чтобы сказать что-то язвительное про погоду, которая наконец-то соответствует моему настроению, как вдруг почувствовала тяжесть на плечах.        Леви, не говоря ни слова, снял куртку и накинул мне на плечи. Быстро, резко, как будто это было самым обычным делом в мире.       Я хотела возразить. Хотела сказать, что не мёрзну, что не нуждаюсь в его заботе, что я уже большая девочка и сама могу решить, надевать мне куртку или нет. Но он посмотрел на меня и я промолчала. Потому что куртка была тёплой.        — Не смей простудиться, — сказал Леви. Голос всё такой же ровный, но я уловила в нём что-то, отчего у меня пересохло в горле. — Твоя мать меня убьёт.       Я усмехнулась. Впервые за этот день по-настоящему — не криво, не через силу, а так, как умеют усмехаться только те, кто только что понял что-то важное.       — Она тебя не убьёт, — сказала я, поправляя воротник его куртки, который всё норовил съехать набок. — Она тебя слишком уважает. А убивают только тех, кого ненавидят. Или боятся.       Он ничего не ответил. Но я заметила, как чуть заметно дёрнулся уголок его рта — может быть, усмешка, может быть, что-то ещё.        Мы шли по пустой улице, и фонари освещали нам путь, разбрызгивая по мокрому асфальту жёлтые круги света. Я чувствовала себя так, будто нахожусь в каком-то странном, сюрреалистическом сне, из которого не хотелось просыпаться. Слева — темнота, справа — темнота, впереди — человек, который вчера ударил меня, а сегодня отдал мне свою куртку, чтобы я не замёрзла.        Человек, которого я ненавидела.       Который, возможно, ненавидел меня.       Который, возможно, ненавидел всех и вся, но почему-то каждый раз оказывался рядом, когда мне было хуже всего.       Я не знала, что это значит. Не знала, куда мы идём — домой, в эту душную квартиру, где на кухне ждала Микаса с красными глазами, или в какое-то другое место, где можно было просто молчать и не притворяться. Я знала только, что я не одна. Что этот молчаливый, невыносимый, невозможный человек идёт рядом, и его куртка греет мне плечи, и я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.       И, может быть, этого достаточно. Может быть, не нужно знать все ответы. Может быть, иногда важнее просто идти. Просто дышать.        Просто быть здесь, в этом странном, нелепом, вывернутом наизнанку мире, где надзиратель становится проводником, а ненависть — чем-то, что не имеет имени.