Сломанные рёбра тишины

      Я стояла, и в груди клокотала ярость — густая, раскалённая. Она поднималась по горлу, грозя выжечь всё на своём пути, и лишь на мгновение отступила, чтобы я смогла снова вдохнуть.        Страх? Он был где-то далеко, на периферии сознания, съёжившийся и ничтожный.        Я смотрела на него. На Эрена, который развалился на стуле с наглой, сытой расслабленностью кота, только что сожравшего чужую сметану. И одна мысль билась в висках тяжёлым, больным пульсом: броситься? Успею ли?       Сомкнуть пальцы на его горле раньше, чем его палец нажмёт на спуск?       Смогу ли я вырвать эту жизнь, прежде чем он приведёт в исполнение свою чудовищную, леденящую кровь угрозу?       Он даже не пошевелился. Только откинулся на спинку стула ещё глубже — вальяжно, словно на троне. А затем его рука взлетела в ленивом, почти скучающем жесте, указывая на пол перед собой.        Жест.        Садись. Возвращайся на место. Будь хорошей, послушной девочкой. Не усложняй мне жизнь.        В этом движении было столько презрительной уверенности, что внутренности скрутило в тугой, болезненный узел. Каждый нерв, каждый разорванный волосок на моей коже кричал одно: «Бей! Беги! Кромсай!».       Но разум — тот маленький, умирающий огонёк где-то в самой глубине сознания — ледяным шёпотом твердил другое:        «Не сейчас. Не здесь. Он ждёт этого. Он хочет, чтобы ты ошиблась. Он жаждет твоей ошибки, как наркоман жаждет дозы. Не дай ему повода. Не дай ему этой победы».       Эрен театрально, смачно зевнул, даже не потрудившись прикрыть рот до конца — так, чтобы я видела его зубы. А потом его взгляд упал на меня. И это было страшнее любого оружия. В его глазах не было ни злобы, ни торжества, ни даже привычной жестокости. Там было нечто более чудовищное — холодное, голодное, всепоглощающее любопытство.        Взгляд паука, наблюдающего, как бьётся в паутине муха.       — Послушай меня, маленькая, — произнёс он, и голос его звучал так буднично. — Я, знаешь ли, не тупой. И не надо делать из меня идиота. Я прекрасно в курсе, что ты привела за собой целый хвост. И что через твой телефон нас слушали. Все эти твои... Люди. Это было предсказуемо. До отвращения, поистине скучно.       Он медленно, демонстративно полез в карман и выудил оттуда свой телефон — чёрный, в обычном силиконовом чехле, настолько обычный, что это казалось циничным кощунством.        Он не бросил его. Он швырнул его. Телефон с глухим, мокрым стуком проехал по грязному полу, высекая мелкие искры из пыли, и замер у самых моих ног.       — И я знаю, — продолжил Эрен, и в его голосе впервые прорезалась сталь, — я просто уверен, что великое, непобедимое ФБР и великий, непогрешимый Леви Аккерман со своей сворой псов сейчас где-то там, под дверью, скулят и ждут команды. Тебе, конечно, ничего не сказали. Ты даже не представляешь, где они прячут свои задницы. Глупо, кстати. Очень глупо было устанавливать эти ваши игрушечные камеры. Их же вывести из строя — проще, чем плюнуть. Я потратил на это минут пятнадцать, не больше. Просто от нечего делать. — Он улыбнулся. Улыбка была омерзительно-сладкой. — И знаешь, что самое смешное? Никто. Ничего. Не заметил.       Он чуть наклонился вперёд — медленно, с грацией хищника, который наигрался и теперь приступает к главному. Носок его тяжёлого ботинка мягко, почти ласково поддел телефон, подтолкнув его ближе ко мне. В этом жесте было столько фальшивой нежности, что к горлу подкатила тошнота: так старший брат учит младшую сестру правилам новой игры, где проигравшего ждёт не угол, а петля.        «Возьми, — говорило его движение. — Не бойся. Я же добрый. Я же тебя люблю»       Я опустилась на корточки. Колени хрустнули — то ли от напряжения, то ли от страха, который я отказывалась признавать. Пальцы сомкнулись вокруг телефона, но он едва не выскользнул — руки трясло мелкой, противной дрожью, как в лихорадке.        Экран оказался тёплым. Живым. Он держал эту вещь в кармане — рядом со своим бедром, рядом с телом. Рядом с пистолетом. Рядом со спичками, которые могли в любую секунду превратить нас обоих в факелы. От этого знания по позвоночнику пробежал холод, не имеющий ничего общего с температурой воздуха.       Эрен ухмыльнулся. Та самая ухмылка, которую когда-то — в другой жизни — я принимала за дружескую, за искреннюю, почти мальчишескую. Теперь она была оскалом. Волчьим, сытым, предвкушающим.        Он знал, что я дрожу. Он знал, что я боюсь. И наслаждался этим.       — Есть один маленький минус, — произнёс он, и голос его сочился ледяной заботой. — Для вас, разумеется. Для тебя, моя хорошая. Повсюду здесь разлит бензин. Я старался, знаешь ли? Лил аккуратно, чтобы не пропитать одежду — неудобно же, когда ткань липнет к коже. Но запах ты, надеюсь, чувствуешь.        Он сделал паузу, давая мне время вдохнуть. Воздух действительно был густым, сладковато-едким, от него першило в горле.        — Спички у меня в левом кармане. Вот здесь. — Он похлопал себя по бедру, и звук этот показался мне приговором. — Мы сгорим заживо в этой жестяной банке. Металл нагреется за минуты, откроешь рот — и лёгкие превратятся в пепел. Самый мучительный способ уйти, какой только может вообразить. Но, — он поднял палец, — это случится только при одном условии. Если ты будешь совершать ошибки. Если будешь дёргаться. Кричать. Пытаться бежать. Если твой хвалёный Леви наделает глупостей. Так что... — Он развёл руками, изображая галантный поклон. — Всё в твоих руках, Мира. Как обычно. Как всегда. Спасай всех. Или погуби.       Я сжала телефон. Пластик жалобно хрустнул, экран побелел трещинами по краям. Но мне было плевать. Я вцепилась в него как в спасательный круг, надеясь, надеясь, надеясь, что на том конце провода — если меня действительно еще слышали, если камеры ещё работали, если они не бросили меня здесь — поняли.        Поняли каждое слово. Поняли, насколько всё кончено, если мы сделаем хоть один неверный шаг. Я молилась, чтобы ноги не подкосились. Чтобы не упасть лицом в этот липкий, вонючий пол. Чтобы стоять.        Хотя бы стоять.       Эрен откинулся назад, потом вдруг расслабленно подпёр подбородок ладонью, а свободной рукой смахнул упавшую на глаза прядь волос. Этот жест был до омерзения знакомым. Он всегда так делал, когда читал — щурился и откидывал чёлку. Или когда задумывался над чем-то важным. Теперь от этого жеста у меня внутри всё переворачивалось. Тошнота подкатывала к горлу солёным комком.       — А теперь звони, — сказал он, и в голосе его вдруг прорезалась команда. Не просьба. Не совет. Приказ. — Звони своему трахарю. Зови его сюда. Пусть идёт. Я хочу посмотреть ему в глаза. Хочу увидеть, как он будет стоять на коленях. Как он будет умолять. Как он будет кричать, когда поймёт, что ничем, ничем не может тебе помочь.       Он резко встал. Так быстро, так бесшумно, что я вздрогнула всем телом — как от удара током. Он отошёл к дальней стене, к выходу, и тень проглотила его почти целиком. Я видела только блеск его глаз. Зелёных.       Холодных. Таких же мёртвых и живых одновременно, как лёд на замёрзшей реке, под которым бьётся чёрная, глубокая вода.       Я набрала номер. У Эрена в телефоне этот контакт был записан просто — «Леви». Без фамилии, без дурацких смайликов, без намёка на то, что этот человек когда-то значил, хоть что-то. Словно пустое место. Мой палец дрожал над кнопкой вызова так сильно, что я попала в неё с третьего раза.       Трубку подняли после первого же гудка. Даже не после первого — на первом.       Будто он держал телефон в руке. Будто ждал. Знал. Сначала — тишина. Не просто отсутствие звука, а тяжёлая, липкая, давящая на барабанные перепонки пустота.        Я слышала её через динамик, как слышат кровь в ушах перед обмороком. Я тоже молчала. Смотрела на Эрена, который стоял в тени у стены, и видела, как его рука медленно, смачно, почти нехотя полезла в карман. Пистолет. Чёрный. Матовый. Без единого блика, будто он вырезан из самой темноты. Ствол смотрел не на меня — на дверь.       Он ждал. Он всегда ждал.       — Леви… — выдавила я, и мой собственный голос показался мне чужим, сдавленным, будто говорил кто-то другой из моей разорванной глотки. — Это Мира.       Я услышала, как на другом конце провода воздух улетучился одним долгим, судорожным выдохом. Так выдыхает человек, которого только что ударили под дых — неожиданно, со всей силы, без предупреждения. Там, за тысячу километров отсюда, кто-то замер.        Я знала это. Я чувствовала его оцепенение через чёртов пластик и провода.       — Иди сюда, — сказала я. Два слова. Без объяснений. Без «пожалуйста». Без мольбы. Потому что любое лишнее слово было бы слабостью, а слабость здесь стоила жизни.       Звонок оборвался. Даже не «до свидания». Просто — пустота. Короткие гудки посыпались в уши, как удары метронома, отсчитывающего время до конца. Каждый гудок — секунда. Каждая секунда — ещё один шаг к порогу.       Я не знаю, сколько я так стояла.       Секунду? Минуту? Час? Время потеряло всякий смысл, рассыпалось на осколки, как разбитое зеркало.        Эрен смотрел на дверь. Не моргал. Не отводил взгляда. Его палец лежал на спусковом крючке с той спокойной, пугающей уверенностью человека, который делал это уже сотни раз. Он не дрожал. В отличие от меня.       А потом я посмотрела снова на её.       Девушку в углу. Ту, что лежала на бетоне, скрюченная, израненная, с обрубком вместо левой кисти.        Она была без сознания. Может, в коме. Может, на грани. Я опустилась на колени рядом с ней — колени ударились об пол, но боли я не почувствовала. Пальцы прижались к её шее, к тонкой, липкой от пота и запёкшейся крови коже. Пульс. Слабый, нитевидный, прорывающийся сквозь тишину редкими, неровными толчками. Но он был.        Она ещё дышала. Ещё цеплялась. Ещё не умерла.       Я убрала спутанные, грязные, слипшиеся от грязи и какой-то чёрной субстанции волосы с её лица. Прожектор резанул по бледной коже — и меня передёрнуло.        Лицо было восковым, осунувшимся, с синими кругами под глазами и запёкшейся коркой крови на потрескавшихся губах. Но скулы. Брови. Разрез глаз.        Это было моё лицо. Не копия — бледная, искалеченная, размытая тень. Словно кто-то пытался нарисовать мой портрет, но у него не хватило ни таланта, ни красок. Та же форма носа. Тот же подбородок. Те же скулы, только острее, потому что её не кормили. Та же комплекция. Тот же цвет волос — грязный, спутанный, но мой.       Меня вывернуло наизнанку. Не физически — душой. Холодная, липкая волна поднялась от желудка к горлу, и я едва сдержала рвотный позыв.        Это не была сестра. Это не была двойняшка. Это был запасной вариант.       Замена. Расходный материал.        Я нашла рядом какую-то тряпку — грязную, в масляных пятнах, пропахшую бензином, но относительно сухую. Пальцы не слушались, тряслись так, что я дважды уронила тряпку на пол, прежде чем смогла обмотать её вокруг культи. Кровь уже не хлестала — она сочилась, густая, тёмная, почти чёрная.       Я затянула узел. Слабо. Перетянула снова. Зубами. Потому что руки отказывались работать. Узел держался. Кровь остановилась. Я погладила её по голове — по этим грязным, спутанным волосам — как маленькую. Как себя.  Как ту, кого никто никогда не гладил.       — Всё равно сдохнет, — сказал Эрен из темноты. Его голос был спокойным. Равнодушным. Скучающим.        Как у врача, который констатирует неизбежное: «больной скорее мёртв, чем жив, и не стоит тратить бинты». Он даже не смотрел в нашу сторону. Он смотрел на дверь. Ждал Леви.       Я не ответила. Я просто сидела рядом с ней, на коленях в луже чужой крови и бензина, и чувствовала, как её дыхание — хриплое, прерывистое, с присвистом в груди — смешивается с моим. Одно дыхание на двоих. Одна боль. Одна надежда, которой уже почти не осталось.       А потом послышался стук в железную дверь.       Три удара. Коротких, резких, рубленых — как приговор, который выстукивают костяшками по гробовой крышке. Ритмичных до озноба. До мурашек, побежавших по спине.        Я узнала его. Каждый, кто знал Леви, знал этот стук — три быстрых удара, означающих: «Я здесь. Открывай. И не вздумай умирать до моего прихода».       Дверь открылась с протяжным, тоскливым скрипом — металл завыл, и в этом звуке было что-то погребальное. На пороге показался силуэт. Жесткий, как натянутая струна.        Напряжение исходило от него волнами — я почти физически чувствовала, как воздух вокруг него сгущается и трещит. Пистолет в руке, направленный стволом в пол — не вверх, не в сторону, а именно в пол, потому что Леви никогда не целился туда, где не было цели. Он ждал. Он всегда ждал первого шага врага.       Леви. Чёрт возьми, Леви.       Он вошёл внутрь, и его глаза — серые, холодные, цвета ртути, привыкшие к самой непроглядной темноте — заметались по контейнеру с пугающей быстротой.        Оценивали. Просчитывали. Фиксировали каждую трещину, каждую тень, каждый возможный угол для выстрела. Он искал угрозу. Он искал меня. А потом его взгляд упал на девушку в углу — на это израненное, почти мёртвое тело с культёй вместо кисти, и я увидела, как на секунду его челюсть сжалась.        Он искал Эрена. Того, кто стоял в тени у дальней стены, невидимый, но ощутимый всем своим существом — как давящее, удушающее давление перед грозой, когда небо чернеет за десять минут, а воздух становится тяжелым, как свинцовая вода.       Я давно не видела Леви растерянным.        Даже когда он стоял у реанимационной палаты и смотрел через стекло на провода, торчащие из тела, на аппараты, которые дышали за Микасу.       Даже тогда в его глазах была сталь — выкованная, закалённая, негнущаяся.        Но сейчас... Сейчас я увидела то, чего не должна была видеть. Мелькнувшую тень. Сомнение. Растерянность. Он не знал, где враг. Не знал, откуда ждать первого выстрела. Не знал, как защитить меня, когда не мог даже понять, куда, чёрт возьми, смотреть.        Это длилось не больше секунды — но секунда в мире Леви Аккермана равна вечности.       — Пистолет выкидывай, — раздался голос Эрена из темноты.       Спокойный. Ровный. Скучающий. Голос человека, который смотрит на часы и думает: «Ну наконец-то, я уже заждался». Интонация диктора, зачитывающего сводку погоды.        «Пистолет выкидывай. И снимай бронежилет. Он тебе всё равно не понадобится»        Последняя фраза повисла в воздухе, как лезвие гильотины.       Леви замер. Всё его тело превратилось в камень — я видела, как напряглись мышцы на шее, как побелели костяшки пальцев, сжимающих рукоять пистолета. Его рука дрогнула — один раз, на долю секунды.        Если бы я моргнула, я бы не заметила. Но я не моргнула. А потом он медленно, словно в замедленной съёмке, словно каждый сантиметр пути причинял ему физическую боль, опустил оружие на грязный пол. Глухой, мокрый звук удара пластика и металла.        Он отшвырнул пистолет ногой — тот проехал в сторону, вонзившись в стену жалобным звоном. Затем его пальцы потянулись к застёжкам бронежилета.       Липучки зашуршали противно, мерзко, как шелест крыльев насекомого над ухом. Он стянул его через голову, и бронежилет полетел следом за пистолетом — тяжело, с глухим ударом.       — Давай быстрее, — поторопил Эрен. В его голосе впервые прорезалось нетерпение. Острые нотки, как осколки стекла. — И пройди туда, где стоит Мира.       Леви сделал шаг. Второй. Третий. Его ботинки скрипели по полу, оставляя следы на лужах бензина. Я видела его лицо — бледное, с обострившимися до невозможности скулами, с глубокими тенями под глазами, как у человека, который не спал несколько суток.        Но он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к темноте, к тому углу, откуда только что доносился голос. Он ждал. Он всегда ждал.       Я отошла от девушки. Наклонилась, подобрала с пола какую-то тряпку — грязную, промасленную, вонючую — и накрыла её обнажённое тело.        Это было всё, что я могла сделать. Всё, на что меня хватило. Она лежала неподвижно, даже не вздрагивая от прикосновения, и я на секунду испугалась, что она уже не дышит. Но её грудная клетка всё ещё поднималась — еле заметно, почти нереально.        Я встала. Подошла к Леви. Бок о бок. Плечо к плечу. Два человека, которых загнали в угол, как крыс. Два человека, у которых остался только один выход — через этого ублюдка на стуле.       Эрен вышел из тени.       Он сделал это медленно, смакуя каждый свой шаг. Сначала из черноты показался ботинок, потом нога, потом весь он — длинный, гибкий, опасный.       Он обогнул нас по широкой дуге, не приближаясь, не сокращая дистанцию, — словно хищник, который уже выбрал жертву, но ещё не решил, с какой стороны напасть. Его шаги были бесшумными — только лёгкое поскрипывание подошвы.        Он сел на стул. Тот самый, на котором сидел раньше — деревянный, шаткий, с облупившейся краской.       Откинулся на спинку, закинул ногу на ногу. Пистолет он держал на колене — дулом прямо в нашу сторону.       Небрежно. Расслабленно. В его позе было столько уверенной, тошнотворной лени, что меня замутило.       — Ну вот, — сказал Эрен, и его губы растянулись в улыбке. — Все в сборе.       — Ты же понимаешь, что тебе и так пиздец, — сказал Леви.       Его голос звучал ровно, почти спокойно — так может говорить человек, который уже принял неизбежное и просто констатирует факт, чтобы не было иллюзий. Но я видела, как дрожит его рука.        Мелкая, сухая дрожь — не от страха. От ярости, которую он сжимал в кулак уже слишком долго. От желания сорваться с места и вцепиться этому ублюдку в горло, разорвать ему глотку зубами, но — нельзя. Потому что пистолет смотрит мне в лицо.       Эрен усмехнулся. Коротко, хрипло, без тени радости — скорее, как человек, который подтвердил свои худшие ожидания и теперь не знает, радоваться или плакать. Усмешка вышла мокрой, с присвистом, будто у него в груди что-то сломалось и теперь болтается на осколках рёбер.       — Да, понимаю, — сказал он, и в его голосе вдруг прорезалась странная, почти исповедальная искренность. — Я всегда понимал, чем это кончится. Ещё тогда, когда впервые взял в руки спички. Ещё тогда, когда понял, что мир не станет лучше, сколько бы людей я ни убил. Вопрос не в том, умру я или нет. Вопрос в том, заберу ли я вас с собой. — Он сделал паузу, облизнул пересохшие губы, и его глаза загорелись тем холодным, голодным огнём, от которого у меня кровь стыла в жилах. — А я, знаешь, очень хочу вас забрать. В Ад. Или в Рай. В чистилище. В небытие. Мне абсолютно всё равно, лишь бы не одному. Лишь бы последнее, что вы увидите перед тем, как умереть, — это моё лицо.       Он откинулся на стуле с такой ленивой грацией, будто лежал на бархатном диване в своей гостиной, а не сидел на шатком деревянном стуле посреди залитого бензином контейнера.       Закинул ногу на ногу — медленно, смакуя движение.        Пистолет на колене качнулся, но палец даже не дрогнул на спусковом крючке. Палец жил своей жизнью, отдельно от хозяина — белая костяшка, напряжённое сухожилие, идеальный угол нажатия.       — Знаешь, Леви, — продолжил Эрен, и его голос изменился. Из плоского, равнодушного он превратился в почти задумчивый, почти философский. — Когда я начал догадываться, что творится в твоей гнилой душе, я подумал: «Великолепно». Я подумал: «Он причинит ей боль — обязательно. Он не сможет её защитить. Он рано или поздно проявит жестокость. Он покажет ей свои когти». — Он склонил голову набок, как любопытная птица. — Я так восхищался этой перспективой. Я ждал, как ребёнок ждёт Рождества — с открытым ртом и мокрыми от слюны пальцами. Я хотел увидеть, кем она станет, когда её предадут. Когда человек, который должен был её беречь, разобьёт её сердце. Станет ли она слабой? Или, наоборот, закалится, как сталь? — Его губы расплылись в оскале. — Спасибо тебе. Ты сделал из неё то, что я хотел. Ты — лучший помощник, о котором я только мог мечтать.       Леви стоял неподвижно. Ни единой эмоции на лице — вырезанная из камня маска, которую не пробить ни пулей, ни словом. Но я видела.               Я чувствовала его боком, плечом, каждой клеткой своего тела, прижатой к нему. Его кулаки сжались так, что побелели не только костяшки — побелели сами пальцы. Жилы на шее вздулись, забились под тонкой кожей.        Он молчал. Он не мог позволить себе заговорить — потому что если бы он открыл рот, оттуда вырвался бы не голос, а рык.       Эрен засмеялся. Тихо, почти ласково, как отец, который смотрит на капризного ребёнка и снисходительно качает головой. Смех был коротким, влажным, с хрипотцой — и от него мне стало хуже, чем от любого крика.       — Да, не смотри ты на меня так, — сказал он, качая головой из стороны в сторону. — Ты ещё после эфира понял, что теперь вы не можете притворяться, что всё нормально. Что она знает. Что она видела. Что она понимает, какой ты на самом деле. — Его голос упал до шёпота, интимного, почти нежного. — Да, у тебя и так давно не все дома. И не надо строить из себя святого. Ты такой же сломанный, как я.       Леви скривился. Коротко, резко, как от зубной боли, которая прострелила всю челюсть и отдала в висок. Его лицо на секунду потеряло свою каменную невозмутимость, и я увидела под ней усталость.        Глубокую, выжженную, въевшуюся в кости усталость человека, который слишком долго носил маску.       — Кто бы говорил, — бросил он, и голос его прозвучал как пощёчина. — Больной ублюдок называет меня ненормальным. Это новая высота иронии. Ты, который собирается сжечь живьём двух женщин и одного мужика только потому, что тебе одиноко в Аду. И ты ещё смеешь рассуждать о чьей-то нормальности?       Эрен не обиделся. Обида требует души, а у него вместо души была выжженная пустошь. Он только улыбнулся шире — так, что я увидела его дёсны, его зубы, его язык.        А потом его лицо изменилось.       Мгновенно. Как если бы кто-то щёлкнул выключателем — и свет погас, оставив только холодный, голодный мрак. Улыбка исчезла, сменившись чем-то плоским, пустым, безжалостным. Он показал жестом — коротким, резким, хлёстким, как удар плети. Палец указал вниз. На пол. На грязный, залитый бензином.        Опустись. На колени.       Леви сначала не понял. Я видела это — короткое замешательство, которое промелькнуло в его глазах. Он нахмурился, перевёл взгляд на меня, потом снова на Эрена, ища подвох, ловушку, второй смысл. А потом до него дошло.       Я видела, как его челюсти вновь сжались с такой силой, что, казалось, сейчас зубы рассыплются в крошку. Желваки заходили ходуном, выписывая под кожей бешеный танец. Он не хотел.        Каждая клетка его тела, каждый нерв, каждый сустав кричали: «Не смей! Не падай на колени перед этой мразью! Не унижайся! Не давай ему этой победы!».       Его руки дрожали — уже не скрытой, а явной, крупной дрожью. Он смотрел на пистолет. На палец на спусковом крючке. На меня.       Одно неверное движение — и я умру. Он знал это. Я знала это. Эрен знал это. И они оба знали, что Леви сейчас сделает. Потому что для него не было выбора. Никогда не было.       Он опустился на колени.       Медленно. Так медленно, что каждое движение казалось пыткой — не для него, для меня. Сначала согнулось одно колено, глухо ударившись об пол, потом второе.        Его руки поднялись за голову — этот жест подчинения, который я никогда, никогда в жизни не думала увидеть.        Леви Аккерман, человек, который не склонял головы ни перед богом, ни перед дьяволом, стоял на коленях перед безумцем в грязном контейнере, залитом бензином. И в его глазах была такая ненависть, что, казалось, воздух вокруг закипел — зашипел, заклубился паром, готовый воспламениться от одного только взгляда.        Его челюсти были сжаты так сильно, что скулы побелели, пробивая кожу изнутри. Он не смотрел в пол. Он смотрел прямо на Эрена — снизу вверх, с колен, но при этом так, будто это Эрен лежал у его ног.       Я стояла рядом, прижимая руки к груди так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы.       Я не могла дышать. Воздух стал слишком густым, слишком липким.       Сердце колотилось где-то в горле — гулко, глухо, как похоронный марш, который отбивают барабанщики на краю могилы. Каждый удар отдавался в висках, в пальцах, в кончиках волос.        Я смотрела на Леви на коленях, и внутри меня что-то рвалось — не сердце, не душа, а сама основа, та грань реальности, за которой мир перестаёт быть понятным.       Эрен встал. Не спеша. Он поправил рукав куртки — такое обыденное, такое человеческое движение. Подошёл к Леви. Остановился в шаге от него. Наклонился — так, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Аккермана.        Я видела, как Эрен улыбается. Как его глаза рассматривают Леви, как коллекционер рассматривает редкую маску. А потом он заговорил.       — Я рад, Мира, — сказал он, и его голос стал тихим. — Я очень рад, что ты не отказала ему. — Он сделал паузу, смакуя каждое слово, перекатывая его на языке, как леденец. — Это и правда невероятно — наблюдать, как он ломает тебя, даже не осознавая этого. Он думал, что дарит тебе тепло. А он просто подливал масло в огонь, который я разжёг. Ты думал, что защищаешь её, Леви? — Эрен повернул голову к Аккерману, и его голос стал вкрадчивым, почти нежным. — Ты думал, что даришь ей любовь? Ты просто сделал за меня ещё один шаг. Ты показал ей, что любовь — это боль. Что близость — это предательство. Что даже тот, кто клянётся в верности, может использовать тебя, а потом выбросить, как пустую гильзу.       Его голос сочился фальшивой благодарностью — сладкой, тошнотворной, как сироп, в который подмешали мышьяк. Он не смотрел на меня. Он смотрел на Леви — прямо в его серые, ледяные глаза, и ждал реакции.       Ждал, когда тот сломается. Ждал, когда в этих глазах появится боль.       Но Леви поднял голову. Движение было резким, неуступчивым — как у человека, который поднимает лицо под пули, потому что отступать некуда. Его глаза смотрели прямо на Эрена. В них не было страха. Не было унижения.       Только вызов. Чистый, незамутнённый вызов — такой яркий, что, казалось, сейчас от него загорятся спички в кармане Эрена.       — Не благодари, умник, — сказал Леви, и в его голосе прозвучала та самая саркастичная, ядовитая, режущая слух нотка, которую я так ненавидела и так любила. Голос человека, который на коленях, но смотрит сверху вниз. — Номер знаешь, обращайся. Если выживешь, конечно.       Я обомлела. Воздух вышибло из лёгких, как если бы мне врезали под дых.       Это была чистой воды провокация. То, что было напрочь запрещено мне. То, что могло стоить ему жизни — прямо сейчас, в эту секунду, когда ствол пистолета смотрел в его лицо. Я смотрела на Леви, не веря своим глазам.       Он — такой осторожный, такой расчётливый, такой просчитывающий всё на десять шагов вперёд — позволил себе эту глупую, самоубийственную дерзость. Ради чего? Ради того, чтобы показать Эрену, что его не сломать?       Ради того, чтобы я видела: даже на коленях он выше этого ублюдка?       Эрен замер. Я видела, как его лицо исказилось — сначала удивление, быстрое, как вспышка, потом гнев, тёмный, вязкий, поднимающийся из глубины, а потом что-то ещё, чему я не могла подобрать названия.        Может быть, восхищение. Может быть, уважение. Может быть, животный страх — на долю секунды, прежде чем он взял себя в руки. А потом он улыбнулся. Не той прежней, почти нежной улыбкой, которой он улыбался мне.        Холодной. Опасной. Улыбкой человека, который только что решил, что разговоры закончены.       Он встал. Поправил рукав — снова этот идиотский, спокойный жест, от которого меня трясло. Не спеша, подошёл к Леви вплотную. Я видела, как его ботинки остановились в сантиметре от колен Аккермана. А потом он ткнул дулом пистолета ему в голову — в висок, жестко, с коротким, хлёстким звуком удара металла о кость.        Леви даже не моргнул. Даже не дёрнулся. Только желваки заходили ещё быстрее.       — Очень смешно, — сказал Эрен, и его голос сочился ядом — густым, чёрным, смертельным. — С каких пор, Аккерман, ты такой шутник? Я думал, в тебе юмора — как в могильной плите. Видимо, я ошибался. Или это Мира так на тебя влияет? Размягчает твои каменные мозги? — Он надавил дулом сильнее, вдавливая его в кожу. — Смотри, не рассыпься раньше времени. Мне бы не хотелось, чтобы ты пропустил главное.       Он перевел взгляд на меня. Его зелёные глаза светились в полумраке контейнера — безумные, прекрасные, страшные. В них не было ни капли сомнения. Только холодный, голодный восторг охотника. Я смотрела в эти глаза — глаза человека, который когда-то читал мне сказки на ночь, — и не могла поверить, что это тот же самый человек.       — Смотри, Мира, — сказал он, и его голос звучал тихо, ласково. — Сейчас будет до боли банально. До такой степени банально, что тебе даже извилины сильно не надо напрягать. Никаких сложных квестов. Никаких многоходовых комбинаций. Всё просто. Как дважды два.       Он вжал дуло пистолета сильнее в голову Леви. Я видела, как побелела кожа на виске — металл вдавился так глубоко, что, казалось, сейчас треснет кость. Я видела, как Леви сжал зубы. Но он не издал ни звука. Ни стона. Ни вздоха. Только его руки, заведённые за голову, дрожали мелкой, противной дрожью — единственное, что выдавало его ярость.       — Выбор будет простым, — продолжил Эрен, и его голос стал почти скучающим. — Либо ты убиваешь девчонку и меня, либо только Леви. Два варианта. Два исхода. Никаких подвохов, никаких скрытых условий. Честное пионерское. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько циничного презрения, что меня затошнило. — Ты убьёшь нас — вы оба выйдете отсюда. Ты убьёшь только его — я отпущу тебя и девчонку. Она, правда, всё равно сдохнет от потери крови, но это уже не моя проблема, правда? А если не убьёшь никого... Ну, тогда мы все сгорим здесь заживо. Вместе. Как одна большая «счастливая семья».       Мир ушёл из-под ног. Буквально. Пол качнулся, как палуба корабля в шторм, и я почувствовала, как земля уходит из-под подошв — мягко, неумолимо, как в пропасть.        Я смотрела на Эрена, на его спокойное, почти радостное лицо — лицо человека, который только что предложил собственной «сестре» стать убийцей, — и не верила. Не могла, не хотела, не имела права верить. Что он — тот, кто обнимал меня, когда я плакала в подушку. Тот, кто кормил меня с ложки, когда я болела. Тот, кто клялся, что никогда, никогда меня не бросит — говорит это.        Смотрит мне в глаза и спокойно раскладывает передо мной три трупа, как три карты на грязном столе.       — То есть, — выдавила я, и мой голос дрожал так сильно, что превратился в тонкий, сдавленный писк — писк загнанной в угол крысы. — Ты хочешь из меня сделать убийцу? Как ты? Чтобы я стала такой же, как ты? Чтобы я смотрела в зеркало и видела тебя?       Эрен улыбнулся. Медленно, снисходительно, как учитель, который слышит от ученицы очередной глупый вопрос и уже открывает рот, чтобы объяснить прописную истину.        Он покачал головой — едва заметно, из стороны в сторону, — и его зелёные глаза сверкнули в полумраке.       — Нет, Мира, — сказал он, и голос его стал мягким, почти нежным, почти жалостливым. — Мне не нужно, чтобы ты становилась мной. Мне нужно, чтобы ты перестала врать себе, что ты — не я. — Он сделал паузу, давая словам пропитаться в воздухе. — Ты такая же. Все люди — такие же. Просто у большинства не хватает смелости, обстоятельств или отчаяния. А у тебя — есть всё. Ты мой самый удачный, самый прекрасный эксперимент. Я растил тебя не для того, чтобы ты стала святой. Я растил тебя, чтобы ты стала свободной.       Он замолчал, и тишина стала такой густой, что я слышала, как капает кровь с культи той девушки в углу. А потом он добавил — тихо, почти шёпотом, но этот шёпот прозвучал как выстрел:       — И вообще, я не буду тебя заставлять. Я не буду держать пистолет у твоего виска. Ты сама рано или поздно придёшь туда, где уже стою я. Сегодня — просто ускорим процесс. Поможем тебе переступить черту, которую ты так долго боялась переступить.       Я протянула руку. Дрожащую, грязную, в запёкшейся чужой крови, с ногтями, сломанными до мяса.        Я думала, он даст мне пистолет. Я была в этом уверена — так уверена, как никогда в жизни не была ни в чём уверена. Я думала, что это будет мой глупый, отчаянный, последний шанс — схватить оружие, нажать на курок, покончить с этим кошмаром одним выстрелом.        Я даже представила это так ярко, что на секунду перестала видеть реальность. Пуля входит в его тело. Он падает на колени. Потом на пол. Я стою над ним и смотрю в его зелёные глаза, которые наконец теряют этот безумный, холодный блеск.        Я смотрю, как жизнь уходит из него, и ничего не чувствую. Ни боли. Ни радости. Только пустоту. Такую же, как в его взгляде.       Эрен усмехнулся. Посмотрел на мою протянутую руку — на эти грязные, дрожащие пальцы, — потом мне в глаза. И его усмешка стала шире, обнажив зубы.       — Нет, родная, — сказал он мягко. — Я не дам тебе пистолет. Не глупи. — Он наклонился ближе, чтобы я могла расслышать. — Пистолет — это слишком быстро. Слишком чисто. Слишком легко для такой, как ты. Пистолет — для трусов. Для тех, кто боится увидеть, как умирает человек. А ты, Мира, не трусиха. И твой путь — это не выстрел. Твой путь — это нож. Это кровь на руках. Это последний взгляд в глаза тому, кого ты убиваешь. Так что не торопись. Всему своё время.       Он достал из кармана нож. Не большой, не тесак, не армейский мачете — обычный складной нож, какой можно купить в любом хозяйственном магазине.        Чёрная рифлёная рукоятка, удобно ложащаяся в ладонь. Лезвие, которое блеснуло в свете прожектора холодной, голодной звездой — таким острым, что, казалось, воздух вокруг него разрезается на невидимые лоскуты.        Эрен покрутил его в пальцах — небрежно, почти любовно, как фокусник перед выступлением. А потом кинул мне в ноги.       Нож упал на пол с глухим, тоскливым звоном — металл ударился о металл, жалобно взвизгнул, отскочил на пару сантиметров и замер у самых моих ботинок, прямо в луже бензина и чужой крови.        Я смотрела на него, не в силах пошевелиться. Не в силах моргнуть. Не в силах вдохнуть. Он лежал там — маленький, чёрный, невинный на вид — и в его изогнутом лезвии отражался свет, отражалась я, отражался весь этот кошмар. Мне казалось, что если я подниму его, то превращусь во что-то другое.        Во что-то, что нельзя будет отмыть. Во что-то, что навсегда останется на моих руках, въевшись под ногти, впитавшись в поры, вросшее в кожу, как вторая плоть.       — То, что выберешь ты, — сказал Эрен, и его голос был таким же тихим, почти заговорщическим. — Это и будет момент истины. Не думай, что ты сможешь просто наброситься на меня и перерезать мне горло, чтобы спасти всех. Я не идиот, Мира. Я не подойду к тебе ближе, чем на вытянутую руку с пистолетом. Я стою на расстоянии. Пока ты добежишь — я выстрелю. Или успею отступить. Или просто нажму на курок и посмотрю, как у тебя разлетится череп. Вариантов много. Поэтому не обольщайся. Не строй из себя героиню голливудского боевика.       Он сделал шаг назад. Плавно, бесшумно, увеличивая дистанцию до безопасной, до той черты, за которой его палец на спусковом крючке получал полное преимущество перед любым моим рывком. Теперь между нами была пропасть, которую невозможно преодолеть до того, как пуля войдёт в моё тело.        Он знал это. Я знала это. И эта математика убивала любую надежду на чудо.       — Если выберешь меня, — продолжил он, и в его голосе прорезалась скучающая, усталая нотка, как у человека, который объясняет правила игры в сотый раз и уже устал повторять. — То девчонку придётся резать первой. Потому что я не подойду к тебе ближе, пока она жива. Ни на шаг. — Он кивнул на угол, туда, где лежала та, другая — израненная, без кисти, в луже собственной крови. — Ты должна будешь подойти к ней. К этой несчастной, изувеченной девочке. Ты подойдёшь к ней, возьмёшь этот нож, отведёшь её голову назад и перережешь ей горло. Своими руками. А потом — подойдёшь ко мне. И сделаешь то же самое. Если сможешь, конечно. Если у тебя останутся силы.        Он замолчал. Давая словам осесть в моём сознании. Я слышала, как капает кровь с культи той девушки. Как бьётся моё сердце в горле. Как Леви дышит — ровно, тяжело, но ровно.       Чёрт возьми, как он может дышать ровно в такой момент?       — Если выберешь его, — Эрен кивнул на Леви — на человека, стоящего на коленях с заведёнными за голову руками. — То всё проще. Он на коленях. Он без оружия. Он даже не попытается сопротивляться, потому что знает: одно его движение — и я сотру тебя в порошок. Ты просто подходишь. Поднимаешь нож. И делаешь это. Быстро. Чисто. Почти милосердно. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько циничной нежности, что у меня свело желудок. — Один удар. И ты свободна. Вы обе свободны. Я отпущу тебя и девчонку. Честное слово. Можешь мне верить или нет — но мне не нужны мёртвые. Мне нужна правда. А правда в том, кто ты есть на самом деле.       Я стояла, смотрела на нож, на девушку в углу, на Леви на коленях. На Эрена, который ждал, прислонившись к стене, улыбаясь, как сама смерть — спокойно, терпеливо. Его зелёные глаза горели в полумраке, как угли, и в них не было ни тени сомнения. Он знал, что я сделаю выбор. Он просто ждал, какой именно.       — Подумай об этом, — сказал он. — У тебя есть время. Но не много. Я терпеливый, но не бесконечно. Кровь у девчонки заканчивается. У меня — спички в кармане. А у тебя — иллюзии, что ты не такая, как все.       Леви поднял голову. Я видела, как напряглись мышцы на его шее, как он с трудом, через силу, разжал челюсти. Его глаза смотрели на меня. В них не было страха. Ни капли. Ни намёка. Ни дрожи. Только что-то другое — то, для чего у меня не было слов.       — Мира, — сказал он тихо, почти беззвучно, но я услышала каждую букву, каждый вздох, каждую паузу между словами. — Сделай правильный выбор и лучше, не в пользу меня.       Я перевела взгляд с него на нож. С ножа на девушку — её лицо, бледное как воск, её культю, перевязанную моими руками. С девушки на Эрена — на его спокойную, ждущую, торжествующую улыбку.        Внутри меня что-то ломалось. С хрустом, с треском, с болью, которую невозможно описать словами. Или, наоборот, собиралось воедино — из осколков, из грязи, из страха, из ярости.        Я не знала. Я ничего не знала. Я только чувствовала, как время течёт сквозь пальцы, как песок в песочных часах, которые вот-вот опрокинутся. Как жизнь, которая уходит из меня вместе с каждым выдохом.       И я сделала шаг.       Не к Леви. Не к Эрену. К ножу.       Он лежал у моих ног, чёрный, блестящий, идеально острый. Я наклонилась. Пальцы сомкнулись на рукоятке. Она была тёплой — Эрен держал её в руке. Нож вошёл в ладонь, как входит в перчатку — удобно, естественно, почти родно. Я выпрямилась. Подняла глаза.       Эрен улыбнулся шире.       — Ну вот, — сказал он. — Умница. А теперь — выбирай.