Dark Rooms

Декабрь 1996 г.

1996 год пролетел, словно слишком долгий эпилог в мемуарах. Дни пролетали, как страницы в книге. Недели тянулись бесконечно, а месяцы исчезали в одно мгновение. Зима в мгновение ока убила осень, приглушив солнечный свет и пронизав леденящий ветер. Время словно шло по кругу, вращаясь вокруг Рико, которая стала центром жизни Кевина. В его памяти хранилась целая коллекция воспоминаний, бережно спрятанных в укромном уголке. Он не помнил дат или контекста, но ему это и не было нужно. Действительно важные вещи были запечатлены в ярких красках и отчетливых звуках. Он и Рико пробирались в гостиную, чтобы посмотреть телевизор и полистать пыльные фотоальбомы с командой Вороны. Они смотрели игры Экси и обсуждали своих любимых игроков, клянясь, что в будущем будут такими же, как они, — только лучше. Они измеряли рост друг друга на дверном косяке и радовались каждому сантиметру, на который кто-то из них поднимался. Они бежали под дождем, накинув на головы только рюкзаки, пытаясь, но безуспешно, укрыться от тяжелых капель. – Давай, Кевин! — крикнул Рико, оглядываясь на него с улыбкой, обнажив маленькие округлые зубы. Эта улыбка бросала ему вызов, подталкивала, побуждала бежать быстрее, стараться сильнее, взлететь выше. Кевин часто вспоминал эти моменты — дождь на его коже, одежду, прилипшую к телу, воду, просачивающуюся в ботинки, их пронзительный смех. Чистая радость детства, сохранившаяся даже после смерти матери. И всё это благодаря Рико, который всегда был рядом. Не имело значения, что время в стенах Гнезда течет иначе. Важно было лишь то, что Кевин больше не одинок, что у него есть кто-то, кто его видит, кто заставляет его чувствовать себя настоящим. Это чувство было для него всем, что ему было нужно, и он никогда не отпустит его.

Август 2007 г.

Ужин у Ваймака всегда был неловким, но Кевину следовало бы насторожиться и понять, что в тот вечер что-то не так. Эбби открыла ему дверь, её голубые глаза выглядели шире обычного. Она улыбнулась, и он не мог не заметить, как дрожали уголки её губ. –Кевин, — сказала она тонким голосом. — Входи! Он вошёл внутрь, засунув руки в карманы толстовки, сгорбившись и чувствуя себя слишком крупным для этой маленькой квартиры. Ваймак был в гостиной, накрывал стол, и, увидев Кевина, поднял брови. – Эй, парень. Садись. Ужин почти готов. Кевин сделал, как ему было сказано, наблюдая за тем, как двое взрослых расхаживают взад и вперед по кухне. Каждый их шаг лишь усиливал его подозрение, что происходит что-то чертовски странное. Они выглядели встревоженными, беспокойными. Эбби металась, как курица без головы, она, по всей видимости, не замечает, что разливает соус повсюду. Когда она вытащила запеканку из духовки, она забыла надеть прихватку и обожгла кончики пальцев. Она зашипела и выругалась, но когда Кевин и Ваймак предложили помощь, она отмахнулась от них и быстро пришла в себя. Ваймак лучше умел сохранять видимость благополучия, поддерживая свой обычный грубый вид, но Кевин всё равно видел его насквозь. Мужчина не мог усидеть на месте, открывал и закрывал холодильник, рылся в ящиках без всякой причины. Когда они наконец сели за стол, никто, казалось, не решался заговорить. Скрежет вилок и ножей по фарфоровым тарелкам звучал резко и пронзительно, разрезая воздух. Неловкое молчание не было чем-то новым — неуклюжие попытки Кевина и Ваймака сблизиться часто заканчивались именно так, — но обычно Эбби выручала их, придумывая тему для разговора, пытаясь завести беседу буквально о чём угодно. Однако сегодня она была тише их обоих, уставившись в свою тарелку и медленно пережёвывая еду. Когда тишина стала невыносимой, Ваймак откашлялся и сказал: — Как дела, парень? Первокурсники всё ещё доставляют тебе неприятности? «Ну вот, началось», — подумал Кевин. Его разговоры с Ваймаком были настолько предсказуемы, что их можно было бы считать заученными наизусть. Они всегда начинались с экси, потому что это было единственное, что их объединяло. Они говорили о прошедших играх, предстоящих матчах, о Лисах, чемпионатах, тренировках. Иногда Ваймак даже пытался завести разговор на другие темы, но они неизменно возвращались к тому же самому. — Им нужно стараться больше. Мы никогда не попадём в финал, если они не начнут работать в полную силу, — безучастно сказал Кевин, ковыряя еду на тарелке. — Слышал, этот Джек — та ещё заноза в заднице. — Он избалованный мальчишка с проблемами в поведении. Ничего такого, с чем я не справлюсь. — А как насчёт девушек? — подала голос Эбби, всё ещё не поднимая глаз от тарелки. — Одна из них показалась мне очень милой. — Робин? — Да, у неё была добрая улыбка. Кевин пожал плечами. — Она нормальная, я думаю. Последовавшее за этим молчание ясно дало понять, что тема исчерпана. И это было хуже всего — та затянувшаяся, неловкая тишина, которая всегда наступала, когда у них заканчивались разговоры об экси. Обычно в этот момент Ваймак пытался оживить беседу, задавая одни и те же вопросы: «Как ты? Как Тэя? Что нового?» Но сегодня вопрос был другим. — Тебе стало хоть немного лучше? Кевин впервые за вечер посмотрел на своего тренера, нахмурив брови. — Да. А почему мне должно быть плохо? — тут же с вызовом спросил он. Ваймак слегка откинулся назад, словно Кевин мог броситься на него через стол. — Потому что в последнее время на тебя свалилось слишком много дерьма, — сказал он, внимательно наблюдая за ним. — Я просто хочу убедиться, что ты в порядке. Кевин вздохнул и сжал вилку так сильно, что кончики его пальцев побелели. Его уже тошнило от этих вопросов. Тошнило от того, что ему постоянно приходилось что-то доказывать. Как он должен был чувствовать себя лучше, если все вокруг только и делали, что спрашивали, всё ли у него в порядке? — Просто сейчас тяжёлый период. Ты же знаешь, мы с Тэей расстались, — солгал он. Ваймак вскинул бровь, явно не поверив ни единому слову. Но Эбби, почувствовав напряжение, вмешалась. — Со временем станет легче, дорогой. Я знаю, как сильно ты был привязан к Тэе, но ты ещё так молод, и вокруг столько девушек, которые могут сделать тебя счастливым. Возможно, потребуется время, чтобы найти ту самую, но любовь всегда нас находит, рано или поздно. Когда она закончила, Ваймак потянулся через стол и тихо взял её за руку. Эбби улыбнулась и переплела их пальцы. Впервые за весь этот разговор Кевин почувствовал, как его мышцы расслабились, и позволил себе насладиться этим нежным, искренним моментом, который почти сделал ужин похожим на обычный. Много лет Лисы строили догадки об отношениях Эбби и Ваймака, заключая пари, вместе они или нет. Кевину это всегда было безразлично, но когда всплыла правда о том, что Ваймак — его отец, тот усадил его и всё рассказал. Он был честен и прямолинеен: они с Эбби встречались уже очень давно, ещё до того, как команда начала сплетничать. Они никому не говорили, потому что не считали это важным. Их личная жизнь не касалась студентов. Всё изменилось, когда они узнали, кто такой Кевин на самом деле. Когда они ему признались, то понимали: лишь вопрос времени, когда остальные Лисы обо всём догадаются. К концу летних каникул вся команда уже знала, положив конец годам слухов. Все думали, что Кевину будет неловко из-за их отношений, но правда была в том, что ему было всё равно. Ему очень нравилась Эбби, и он знал, что Ваймак не использует её как замену его матери или что-то в этом духе. Они никогда не говорили о его матери — в основном потому, что Кевин сам избегал этих мыслей, — но он знал: что бы ни произошло между ней и Ваймаком, это осталось в далёком прошлом. Его отцу не нужно было жить, преследуемому её призраком, как это делал Кевин. Эбби и особенно Ваймак всегда старались, чтобы он чувствовал себя частью семьи. Они приглашали его на ужины, расспрашивали о его жизни и искренне хотели узнать его поближе. Это было неловко и непривычно, но они старались. И какая-то часть Кевина понимала: стена между ним и отцом существует по его вине. Ваймак изо всех сил старался, чтобы их отношения казались нормальными, но Кевин никогда не прикладывал таких же усилий. Он отталкивал Ваймака, обрывал любой разговор и не мог заставить себя назвать его «папой». Он не понимал, почему сам всё портит. Большую часть жизни он был уверен, что у него больше нет семьи, что некому о нём позаботиться. А теперь его отец был совсем рядом и делал всё, чтобы стать частью его жизни. Большинство мужчин пришли бы в ярость, узнав, что у них есть ребёнок спустя двадцать лет. Любой другой на его месте стал бы всё отрицать, отверг бы Кевина и отказался иметь с ним что-либо общее. Но Ваймак был не таким. Он был потрясён, расстроен, возможно, даже зол — но не сбежал. Он без колебаний принял правду и взял на себя ответственность, не раздумывая ни секунды. Кевину невероятно повезло. А он всё это рушил. Как только они закончили есть, Эбби собрала все тарелки. Пока она убирала со стола, они с Ваймаком обменялись серией взглядов, ведя безмолвный диалог. Подозрения Кевина только усилились, и ему нестерпимо хотелось спросить, что, чёрт возьми, происходит. — Ну, если вы меня извините, — сказала Эбби, пытаясь скрыть дрожь в руках. — У меня был долгий день, так что я иду спать. Спокойной ночи, Кевин. Перед уходом она положила руку на плечо Ваймака и крепко сжала его, словно придавая ему сил. Он несколько секунд держал её ладонь, а потом кивнул, и она практически выбежала из кухни. Теперь за столом остались только Кевин и Ваймак, сидящие друг напротив друга. Между ними повисла звенящая пустота. — Что происходит? — наконец спросил Кевин вопрос, который жёг ему горло с того момента, как он вошёл в квартиру. Ваймак тяжело вздохнул и провёл рукой по своей щетине. Только сейчас Кевин заметил, насколько тот измотан. — Послушай, я правда не знаю, как это сказать, так что просто скажу, ладно? Казалось, прошла целая вечность тишины, прежде чем он наконец заговорил. — Эбби беременна. И в этот момент мир Кевина перевернулся. Он не шевелился. Не говорил. Простые слова обрушились на него с тяжестью всей вселенной. На полсекунды он даже не мог осознать, что это значит для него, для них. Но осознание ударило его со скоростью пули, разрывая грудь так быстро, что он даже не заметил, как начал истекать кровью. Карие глаза Ваймака были прикованы к нему, ожидая хоть какой-то реакции, но Кевин застыл, и единственным признаком его шока была слегка отвисшая челюсть. — Что? — только и смог выдавить он из себя, настолько ошеломлённый, что казался пьяным. — Мы не планировали, чтобы это случилось, — быстро заговорил Ваймак, словно защищаясь. — Эбби и я никогда не собирались заводить детей, мы всегда были осторожны, но это просто... случилось. Мы были в таком же шоке, как и ты, парень. Но, думаю, ты, как никто другой, знаешь, что жизнь не всегда идёт по плану. Кевину казалось, что он вот-вот выпадет из кресла. Он моргнул раз, потом другой. В горле внезапно пересохло, но каким-то чудом ему удалось снова обрести голос. — Когда вы узнали...? — Три недели назад. И прежде чем ты что-то скажешь, мы не сказали тебе сразу, потому что у тебя и так было много всего, и мы не знали, как ты воспримешь эту новость. Мы решили немного подождать. Ваймак замолчал, чтобы перевести дух. Он пытался сохранять твёрдый вид, но любой мог бы увидеть, что он напуган до смерти. Вина была высечена на его лице, словно из стали и пламени. — Прости, парень — хрипло сказал Ваймак. И вот тогда Кевин разозлился.— Нечего тут жалеть, — он попытался сказать это равнодушно, но в голосе прорезалась острая злость, выдавая то, в чём он сам себе ещё не признался. — Послушай, я знаю, это не идеально, но я не хочу, чтобы ты расстраивался... — С чего мне расстраиваться? Это меня не касается. Не успел он осознать, что делает, как уже вскочил со стула и направился к двери. — Это тебя очень даже касается, — настаивал Ваймак, на мгновение повысив голос. Он сделал вдох, взял себя в руки и попытался говорить мягче. — Давай, присядь. Я хочу знать, что ты об этом думаешь, парень. — Моё мнение ничего не значит, — огрызнулся Кевин, и когда старший открыл рот, чтобы возразить, перебил его, ещё громче. — Слушай, мне пора. Увидимся завтра. Он вышел из квартиры, но прежде чем уйти, быстро оглянулся через плечо и сказал: — Поздравляю, кстати. И захлопнул дверь как раз в тот момент, когда Ваймак, казалось, собирался сказать что-то ещё.

Декабрь 1996 г.

Кевин выкладывался на полную, и всё равно этого было недостаточно. Он отдавал экси всё: тело, разум, душу. Он перешагивал через свои пределы, бежал быстрее, даже когда ноги горели адским огнём, сжимал ракетку так, что казалось — пальцы вот-вот рассыплются в пыль. И всё же, несмотря на все усилия, Мастер никогда не был доволен его игрой. Кевин не слышал слов похвалы — только этот суровый, бесстрастный взгляд, тёмные глаза, в которых не отражалось ни капли интереса к его крови, поту и слезам. Долгое время Рико служил ему отвлечением от новой и мучительной реальности. Кевин мог игнорировать, как ноют руки и ноги после многочасовых тренировок Мастера. Он мог оставить всё это позади, потому что рядом был Рико — он подбадривал, был рядом. В отличие от Кевина, Рико, казалось, не тяготился их изнурительным режимом. Конечно, после занятий пот стекал по его лбу, а под глазами каждое утро темнели круги. Но он нёс свою усталость так, будто она весила не больше пёрышка. Сколько бы Мастер их ни мучил, решимость Рико оставалась непоколебимой. — Тебе никогда не бывает тяжело? — спросил однажды Кевин. Они были в своей комнате. Кевин лежал на кровати, заложив руки за голову. Рико стоял перед зеркалом в шкафу и любовался новыми кроссовками. — Тяжело от чего? — ответил Рико вопросом на вопрос, не отрывая взгляда от своего отражения. — От... всего этого. Он коротко глянул на Кевина через зеркало и пожал плечами. — Думаю, я привык. Ты тоже привыкнешь, Кевин. Просто дай себе время. Кевину потребовалось время, чтобы понять, как другому мальчику удаётся оставаться таким невозмутимым. Рико был настолько убеждён, что уроки его дяди сделают его самым выдающимся игроком в экси в мире, что ему даже в голову не приходило усомниться в методах Мастера. А Кевин так сильно хотел быть похожим на него. Он жаждал быть абсолютно уверенным, что всё это того стоит, что однажды он оглянется назад и ни о чём не пожалеет. Он хотел обладать убеждённостью Рико, его непоколебимой стойкостью. Он устал чувствовать себя слабым. Поэтому он последовал совету Рико и дал себе время. Много времени. Слишком много. Он ждал, когда тот же огонь, что горел в его друге, вспыхнет и в нём, — но этого так и не произошло. Когда пришла зима и Кевина заставили часами тренироваться на морозе, он начал задаваться вопросом, сколько ещё это будет продолжаться. Не помогало и то, что он не мог перестать думать о матери. Кевин потратил все эти месяцы, вкладывая всего себя в экси, надеясь, что его боль превратится во что-то другое, что-то более терпимое. Но со временем он начал бояться, что никогда не сможет этого сделать. Горе стало тяжёлым грузом в его груди, тянущим его вниз. Он продолжал думать о матери, несмотря на все попытки заполнить разум чем-то другим. Октябрь был особенно тяжёлым, потому что это был месяц её рождения. Кевин помнил, как, когда ему было пять лет, он подарил ей рисунок, сделанный восковыми мелками. Он нарисовал их двоих, держащихся за руки в поле цветов, и написал «Я люблю тебя, мама» внутри большого красного сердца. Рисунок не был чем-то особенным, но его мать его обожала. Она прикрепила его к холодильнику и так и не сняла. Ещё одна вещь из его старого дома, которую Кевину больше никогда не суждено было увидеть. Его горе в сочетании с изнеможением напрямую сказывалось на его игре. Он старался уже не так сильно, как раньше, и Мастер это видел. Его упрёки становились всё резче, взгляд — холоднее. Даже Рико начал раздражаться на него, называя ленивым и слабым. И он был прав. Кевин знал, что должен научиться контролировать свои эмоции, как и говорил ему Рико. Но он не мог. Он просто позволял им гноиться внутри. И вдруг он устал от всего этого — устал смотреть на одни и те же тёмные стены Гнезда каждый день, устал повторять одни и те же японские слова, пока произношение не станет безупречным, устал есть одну и ту же пресную еду. В то утро они были на корте, тренировались под пристальным взглядом Мастера. Кевин прекрасно понимал, что не выкладывается на полную, и старший мужчина был явно недоволен, требуя от него быть сильнее, быстрее. И Кевин старался. Правда старался. Но его усилия, казалось, ни к чему не приводили. Чем больше Кевин ошибался, тем больше Мастер переключал внимание на Рико, который наслаждался каждой секундой. Проведя с ним месяцы, Кевин понял: Рико был зависим от внимания. Это было то топливо, что поддерживало его огонь. Каждый раз, когда он замечал, что дядя смотрит на него, он буквально купался в этом внимании, не в силах скрыть гордую улыбку. Мастер никогда не говорил ему ничего ласкового, но Рико, похоже, это не волновало. В конце концов, он всю жизнь провёл с отцом и братом, которые даже не признавали его существования, — так что уже одного того, что на него просто смотрят, было достаточно. Кевин же, напротив, привыкший к безоговорочной любви матери, нуждался в гораздо большем. Мастер пытался заставить Кевина забить гол с определённого расстояния. Кевин вкладывал в это все силы, но как бы ни старался, всё время промахивался. — Снова, — единственное, что говорил Мастер. И Кевин продолжал пытаться. И пытаться. И пытаться. Этого всё равно было недостаточно. — Снова. В этот момент он уже почти не чувствовал рук. Пот стекал по всему телу, каждый вдох обжигал грудь. Но он продолжал. И продолжал проигрывать. — Снова. Он сжал ракетку, чувствуя, как она выскальзывает из потных пальцев. В плече нарастала боль, которую становилось всё труднее игнорировать. — Снова. Колени уже не держали его. Сердце болезненно билось о рёбра. Он бросил мяч в сторону ворот — и снова промахнулся. — Снова. В этот момент Кевин сдался. Он уронил ракетку на землю и рухнул на колени, запустив руки в мокрые от пота волосы и тяжело дыша. На улице была зима, но его кожа горела так, будто его варили заживо. — Что ты делаешь, Кевин? — спросил Мастер. — Встань и подними ракетку. Кевин и сам не знал, что на него нашло, когда он сказал: — Нет. Огромный корт погрузился в тишину. Единственным звуком, эхом отражавшимся от стен, было его прерывистое дыхание. Рико тут же прекратил то, что делал, и повернулся к Кевину, широко раскрыв глаза. Кевин не мог понять, зол он или просто в шоке. Возможно, и то и другое. Мастер же не шевельнул ни единым мускулом. Его лицо оставалось пугающе бесстрастным, а когда он заговорил, его голос был спокойнее, чем когда-либо. — Я скажу это ещё раз. Встань и подними ракетку. Полное безразличие старшего мужчины разожгло внутри Кевина что-то новое. Горе и усталость, копившиеся внутри, скрутились в нечто иное — в ярость. — Нет! — закричал Кевин, вскакивая на ноги. — Я устал от этого! От всего этого! Вы говорите, это сделает меня сильнее, но я никогда не чувствовал себя так плохо! Кевин выкрикивал слова, которые месяцами застревали у него в горле, с яростью, о которой даже не подозревал. Мастер не впечатлился. — В этом виноват только ты сам, Кевин. Ты постоянно отвлекаешься, думаешь не о том. Ты не прикладываешь усилий. — Я прикладываю! — отчаянно воскликнул он. — Я стараюсь! Я... я просто... — Ты просто что, Кевин? — Я устал! — заорал он во всё горло. Смена выражения на лице Мастера была едва заметной, но этого оказалось достаточно, чтобы Кевин мгновенно понял: возможно, это было худшее, что он мог сказать. — Устал, — повторил мужчина, и яд сочился из каждого его слова. — О, ты устал. Кевин с трудом сглотнул. Он никогда раньше не слышал, чтобы голос Мастера звучал так. Тот не кричал — но ему и не нужно было. Несколько невыносимых минут тишины повисли в воздухе, пока Мастер сверлил его взглядом, и за его глазами таилось что-то ужасное. Вся ярость, которую чувствовал Кевин, испарилась в никуда, и теперь он ощущал, как кровь пульсирует по телу, стучит в венах, и каждая мышца, кость и орган внутри него, казалось, кричали одно и то же. Беги. — Знаешь, почему я решил позаботиться о тебе после смерти твоей матери, Кевин? — спросил он, холоднее зимнего ветра. — Потому что я верил в тебя. Я не был обязан присматривать за тобой. Это не было моим долгом — быть твоим опекуном. Но я всё равно взял тебя под своё крыло, потому что считал, что ты особенный. Он повысил голос на последнем слове, позволяя ему эхом разнестись по корту. — Ты хоть представляешь, что бы с тобой стало, если бы я не вмешался? А? У тебя не было ничего и никого, Кевин, а я дал тебе всё. И я просил только об одном. Всего об одном. Чтобы ты боролся. Я возложил на тебя все свои надежды, а ты имеешь наглость смотреть мне в глаза и говорить, что устал. Я вкладываю все силы, чтобы раскрыть твой потенциал, а взамен получаю только твою неблагодарность. Твой эгоизм. Я думал, ты можешь стать кем-то великим, но ты всё тот же испуганный мальчишка, которого я увидел в тот день, когда привёл сюда. Кевин даже не замечал слёз, текущих по его лицу. Он жалел, что вообще что-то сказал. Хотел бы он вернуться назад и промолчать. Каким-то образом он чувствовал себя ещё хуже, чем раньше. Грязным. Отвратительным. Как чудовище. Мастер опустил голову, разочарованный. — Теперь я вижу, что переоценил тебя. Кевин покачал головой. — Нет... — Что ж. Раз ты так устал, я буду ждать от тебя меньшего с этого момента. С этими словами он начал уходить. И в этот момент Кевина охватило отчаянное чувство. — Нет! — закричал он. — Мастер, подождите... я не это имел в виду... — Я прекрасно знаю, что ты имел в виду, — сказал мужчина, даже не обернувшись. Мастер направился к выходу, положив морщинистую руку на дверную ручку. В этот момент перед глазами Кевина вспыхнул образ: его мать, машущая ему и говорящая что-то, что он до сих пор не мог вспомнить, — а потом она закрыла дверь и больше не вернулась. Он уходит. Он его бросает. Нет, Кевин не мог остаться один. То чувство, которое он испытал, когда понял, что мама больше не вернётся, было чем-то, что он не мог пережить снова. Он бы лучше умер, чем снова это ощутить. Он не мог быть один. Не мог быть брошен. У него никого не было, некуда было идти... Кевин побежал за мужчиной, слёзы застилали ему глаза. — Мастер, пожалуйста! Простите! — Мне не нужны твои извинения, Кевин. Я хочу, чтобы ты стал лучше. — Дайте мне ещё один шанс! Клянусь... — Я не верю обещаниям. Ты должен доказать мне это. — Я докажу! Пожалуйста, я сделаю всё что угодно... Мастер наконец обернулся и посмотрел на заплаканное лицо Кевина. Несколько секунд он изучал его, а затем сказал: — Хорошо. Тогда встань на колени перед скамьёй. Он указал тростью на деревянную скамью в углу корта. Кевин нахмурился, не понимая, что это значит. Его взгляд быстро нашёл Рико, который смотрел на него с мрачным выражением лица, будто знал что-то, чего не знал Кевин. Всё ещё в замешательстве, Кевин подчинился: подошёл к скамье и опустился перед ней на колени. — Теперь подними рубашку и покажи мне спину. Кевин повернул голову к Мастеру, растерянный как никогда. Он посмотрел в лицо старшему мужчине, ожидая объяснений, но тот молчал. Тогда его взгляд упал на трость в руке Мастера — тот сжимал её крепче обычного. И вдруг что-то щёлкнуло в сознании Кевина. Дрожь пробежала по его спине, и он почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он посмотрел на Мастера, молясь про себя, чтобы он ошибся. Но мужчина просто смотрел на него в ответ, не отводя глаз. — Хозяин... — взмолился Кевин. — Ты сказал, что докажешь мне, что можешь быть сильным — произнёс Мастер. — Сильным становится лишь тот, кто научился побеждать боль. Кевин дрожал с головы до ног. Что-то первобытное внутри него умоляло бежать, но в итоге он просто схватился за край рубашки и потянул её вверх, оголяя спину. — Теперь положи обе руки на скамью. Снова он сделал, как было велено, послушно наклонившись вперёд и вцепившись в скамью. Мастер поднял трость, и Кевин тихо заскулил от страха, зажмурившись и мысленно умоляя мать спасти его. Но она больше не могла его защитить. Всё, что оставалось Кевину, — это закричать от боли, когда трость обрушилась на его спину. Мать Кевина ударила его лишь однажды. Он даже не помнил этого — был слишком мал, — но она иногда рассказывала ему эту историю. Ему было пять лет, они шли, держась за руки, по тротуару. Она на секунду отвлеклась, чтобы поймать такси, а что-то на другой стороне улицы привлекло внимание Кевина. Он даже не знал, что это было. Всё, что мать ему когда-либо говорила: вдруг он отпустил её руку и бросился к дороге. Прямо на него неслась машина, но мать оказалась быстрее — она схватила его за руку и резко дёрнула назад, её ногти с синим лаком впились ему в кожу. Испуг был настолько сильным, что всё, что она почувствовала, — это гнев, и прежде чем осознала, что делает, она ударила его. Кевин разрыдался, а мать кричала на него за безрассудство. Но как только она начала успокаиваться, её накрыла волна вины. Она опустилась перед Кевином на колени и крепко обняла его, её руки всё ещё дрожали от страха. — Прости, малыш, — прошептала она дрожащим голосом. — Мама не хотела тебя обидеть, просто... ты меня напугал. Мне так жаль. Она пообещала, что больше никогда так не сделает, и сдержала слово. Кевин помнил, как она злилась на него, кричала, наказывала. Но больше ни разу не ударила. Даже тот единственный раз был проявлением её любви. То, что Кевин чувствовал сейчас, не имело ничего общего с тем случаем. Удары по спине не были импульсивными. Они были преднамеренными. Расчётливыми. Их целью было причинить боль. Это жгло. Будто с него содрали кожу и залили раны кислотой. Боль пронзала спину, проникая в мышцы, кости, душу. Мастер не давал ему времени на передышку. Снова и снова опускалась трость. Всё тело Кевина содрогалось, но он цеплялся за скамью с такой силой, что ладони онемели. По лицу текли слёзы, и он понимал, как ужасно, должно быть, выглядит — искажённое болью лицо. — Как... долго?.. — едва слышно выдавил Кевин. — Пока ты не перестанешь плакать — ответил Мастер и нанёс новый удар. И снова. И снова. И снова. И снова. С каждым ударом трости Кевин кричал и рыдал всё громче. Он был уверен, что теперь весь мир слышит его, и надеялся, что кто-нибудь — хоть кто-то — придёт и спасёт его. Но никто не пришёл. Кевин не знал, сколько прошло времени, прежде чем он понял: слёзы не помогут. Он просто проглотил рыдания и до боли закусил губы, напрягая всё тело, чтобы остановить слёзы. Он не имел понятия, как долго это продолжалось, пока он наконец не перестал плакать. В какой-то момент, чтобы спастись от боли, его разум начал отдаляться. А потом произошло что-то очень странное — он ощутил, будто его сознание и тело полностью разделились. Кевин видел себя со стороны, словно сторонний наблюдатель. И медленно он уходил всё дальше и дальше, мысли уносили его прочь отсюда. Трость всё ещё жгла кожу, но боли он больше не чувствовал. Его мысли были в другом месте. Потерянная рубашка, которую так и не удалось найти. Пушистая белая собака, которую он однажды видел в парке. Имя старого учителя истории, который ставил золотые звёздочки на домашнюю работу. Рисунок с ним и мамой, держащимися за руки, приколотый к холодильнику. Рико помог ему добраться до их комнаты, потому что Кевин едва мог идти. Им потребовалось много времени — Рико тоже был измотан и слаб. Мастер не преувеличивал, когда говорил, что ошибки одного станут ошибками другого. По его словам, Кевин перестал плакать после двадцать четвёртого удара, поэтому Рико пришлось пробежать двадцать четыре круга по корту. Это было чудо, что они оба вернулись целыми. Рико осторожно усадил Кевина на кровать, а затем на несколько секунд скрылся в ванной. Он вернулся с баночкой мази. Он сел позади Кевина и помог ему снять рубашку. Это заняло много времени — спина Кевина всё ещё мучительно болела, и он едва мог поднять руки. Когда рубашку наконец удалось снять, Рико начал наносить мазь. Было больно, и Кевин слегка вздрогнул, но Рико продолжал. Холодный крем на его горящей коже вызывал странную дрожь, но прикосновения Рико были такими нежными, что через некоторое время Кевин привык. Кевин смотрел в пустоту, взгляд был отсутствующим. Он ещё не полностью вернулся в своё тело и не был уверен, что хочет этого. Он бы всё отдал, чтобы никогда больше не быть собой. Он мог бы провести остаток жизни в роли наблюдателя, смотреть, как разворачиваются события, не чувствуя ничего. Его глаза оставались пустыми, тело — неподвижным. Спина всё ещё горела, но у него больше не было сил обращать на это внимание. Он был бессилен. Пустой оболочкой из ноющей плоти и костей. — Я не понимаю... — сказал он голосом, который не был похож на его собственный. — Как это должно сделать меня сильнее? Он не ждал ответа, поэтому был немного удивлён, когда Рико заговорил. — Сильным становится лишь тот, кто научился побеждать боль. Кевин на мгновение закрыл глаза, веки казались тяжелее, чем когда-либо. — Ты правда думаешь, что это так? — Я знаю, что это так. — Как?.. Рико не ответил. Он просто повернулся и поднял свою рубашку, обнажив спину. Она была покрыта шрамами, которые тянулись до самых плеч. Кевин смотрел, не в силах вымолвить ни слова. Он подумал, не станет ли его спина такой же, не останутся ли на его коже однажды такие же отметины. Рико опустил рубашку. — Я живу с дядей намного дольше, чем ты, Кевин. Да, но Кевин никогда не мог представить, что Мастер способен на такое по отношению к собственному племяннику. — Это сработало? — спросил Кевин. Рико слабо, гордо улыбнулся. — Я не плакал с семи лет. С этими словами он снова сел позади Кевина и продолжил наносить мазь на его раны. Кевин был потрясён. И впечатлён. Он подумал, что Рико, возможно, врёт, но потом вспомнил: он ни разу не видел, чтобы Рико плакал — ни разу. Он не мог представить, каково это — жить без слёз. Кевин плакал буквально из-за всего. Он плакал над милыми животными и грустными концовками книг. Однажды он даже разрыдался, смотря «Золушку» с мамой, просто потому что ему было очень жаль бедную принцессу. Он помнил, как мама считала это самым милым, осторожно вытирая его слёзы и называя его своим «сладким мальчиком». Но только она одна видела в его чувствительности добродетель. Все остальные всегда использовали это против него — чтобы высмеять, унизить. Чем старше становился Кевин, тем больше убеждался: слёзы — это лишь признак слабости, доказательство его неспособности держать себя в руках, того, как легко он ломается. И снова он захотел быть таким, как Рико. Он мечтал о таком же самоконтроле, о том, чтобы его больше никогда не высмеивали, чтобы никто не мог использовать его слабость против него. — Я знаю, это кажется неправильным, — сказал Рико, его пальцы мягко касались ран Кевина. — Но это не так, Кевин. Ты должен доверять Мастеру. Ты должен доверять мне. Мы же команда, помнишь? Всё, что происходит с тобой, происходит и со мной. Кевин вспомнил Рико, бегущего двадцатый круг по корту, мокрого от пота и задыхающегося так, будто вот-вот упадёт, и чувство вины сжало его сердце. — Прости, — сказал он. — Я не хотел, чтобы тебя наказывали. На мгновение Рико посмотрел на него так, что Кевин был уверен: сейчас он скажет что-то резкое. Но потом этот взгляд сменился чем-то совсем другим. — Всё в порядке. Только не дай этому повториться. Я постоянно говорю тебе: ты должен контролировать свои эмоции, и я серьёзно. Мастер направит тебя, но он не творит чудес. Ты должен стараться изо всех сил, Кевин. Ты должен быть сильнее этого. И в этот момент Кевин принял решение. «Прости, мама, — подумал он, — но твой милый мальчик должен умереть»

Август 2007 г.

Оглядываясь назад, последние несколько дней казались предзнаменованием, тихим предупреждением о том, что всё вот-вот станет ещё хуже. Он не замечал этого раньше, потому что был слишком занят, отвлекая себя, убеждая, что всё в полном порядке, — даже когда это было до боли очевидно. Он предпочёл проигнорировать бомбу, которую Ваймак бросил на стол за ужином несколько дней назад, отказываясь смотреть на пропасть, что разверзлась между ними. Кевин вышел на площадку с безмятежным выражением лица и специально завёл с Ваймаком разговор о тренировках и первокурсниках, чтобы показать тренеру: эта новость никак на него не повлияла и совсем его не беспокоит. Он чувствовал неловкость Ваймака во время этих коротких бесед, видел, как карие глаза внимательно изучают его, всегда ища что-то под тщательно выстроенной маской безразличия. Это был талант, который Кевин отточил за годы общения с прессой: способность натягивать пустые улыбки и выдавать фальшивые мнения с лёгкостью голливудского актёра. Было очевидно, что Ваймак хотел поговорить об этом, но Кевин увиливал от темы так же легко, как вода просачивается сквозь пальцы. — Эй, парень, — окликнул его однажды Ваймак во время тренировки. Кевин подбежал, потный и запыхавшийся, легко подпрыгивая на носках, готовый вернуться в игру. — Да, тренер? — спросил он так, будто не знал по выражению лица Ваймака, о чём пойдёт речь. — Ты... — начал тот, и стало мучительно ясно, как сильно он сдерживает себя, пытаясь играть роль, которая ему не шла. — Ты ведь не злишься на меня? Кевин пожал плечами. — Нет. С чего бы мне злиться? Он спросил это так естественно, что фраза почти прозвучала искренне, но за ней скрывался скрытый упрёк. Он хотел, чтобы Ваймак признал причину его возможной злости, чтобы сказал вслух: вся эта ситуация — полнейшая чушь. И на несколько секунд показалось, что он вот-вот это сделает, — но потом тот покачал головой и отвёл взгляд, в последний момент отступив. — Ну да. — Я могу вернуться на площадку? Джек и Нил поубивают друг друга, если я не буду за ними следить. Ваймак лишь махнул рукой, молча разрешая ему уйти. Кевин развернулся и побежал обратно к тренировке с высоко поднятой головой, словно только что выиграл спор. Следующий час он провёл, осыпая всех членов команды оскорблениями, размахивая ракеткой с такой силой, будто хотел проломить кому-нибудь череп. Он забивал гол за голом в ворота Эндрю, просто чтобы показать: он может. Просто чтобы доказать: у него всё под контролем. Просто чтобы показать Ваймаку: ничто не может выбить его из колеи. Что ему плевать на беременность Эбби. Что ему абсолютно всё равно, что он только-только начал восстанавливать связь с отцом и теперь вынужден делить его с кем-то ещё. Что Ваймак в конце концов устанет от него и посвятит всю свою энергию ребёнку, который нуждается в нём больше всего; ребёнку, которого ему не пришлось ждать двадцать лет; тому, кто примет его внимание и заботу без сопротивления. Что в итоге его просто заменят. Кевину было наплевать. Совершенно. Ему было всё равно, что фанаты *Воронов* используют его как боксерскую грушу. Он игнорировал всё, что о нём говорили в сети, — комментарии в соцсетях, где его называли предателем, убийцей. Он не вспоминал тот случай, когда они с *Эндрю* поехали в город за новой кофемашиной и какой-то парень швырнул в их лобовое стекло клубничный милкшейк, а потом, высунувшись из окна своей машины, заорал Кевину, чтобы тот «катился к чёрту». Он делал вид, что не замечает репортёров, которые то и дело подлавливали его в течение дня, словно не слышал обвинений в причастности к смерти *Рико*. И у него неплохо получалось. Никто не должен был знать, что после ужина с *Ваймаком* Кевин уходил к себе в комнату и выпивал полторы бутылки водки, что голос *Рико* в его голове с каждым днём становился всё громче. И пока никто не знал, казалось, что ничего этого на самом деле не происходит. Все эти тревоги и нюансы Кевин сознательно отодвигал в сторону, с тихим подозрением ожидая, что в итоге всё это рванёт ему прямо в лицо. Просто он ещё не ожидал, что это «в итоге» наступит так скоро.

***

В пятницу его разбудил громкий стук в дверь. Сначала он подумал, что это сон, что сейчас в ухо снова закричит разъярённый Рико. Но голос был женским — и только тогда он наконец открыл глаза. Первое, что он увидел, — часы на прикроватной тумбочке: шесть тридцать утра. Слишком рано для того, чтобы его будили. Кевин, пошатываясь, вышел из своей комнаты в гостиную. Его лицо было припухшим, волосы — растрёпанными. Он открыл дверь и увидел бледное, испуганное лицо Эллисон. — Нужно срочно идти в раздевалку. Сейчас же. — Что случилось? — спросил он, щурясь и пытаясь сфокусировать взгляд. — Мы не знаем. Ваймак позвонил. Фанаты Воронов... похоже, дело плохо. Он не хотел больше ничего слушать. Побежал будить Эндрю и Нила, игнорируя их вопросы и приказывая одеваться как можно быстрее. Кевин натянул первую попавшуюся футболку и штаны и бросился к выходу. Монстры собрались на парковке и запрыгнули в Мазерати Эндрю, направляясь прямиком к Лисьему корту. Они приехали почти одновременно с пикапом Мэтта, который вёз всех девушек. Кевин заметил припаркованную у ворот серебристую Хонду Джека и понял, что первокурсники уже на месте. Помимо Лисов, на территории кампуса была и охрана, которая бестолково бегала вокруг, будто не зная, что делать. Они быстро прошли через ворота, почти бежали по коридорам, по пути встречая ещё больше охранников. Мэтт шёл впереди, поэтому именно он открыл двери в мужскую раздевалку. Кевин подумал, что ужас в его глазах — уже достаточное предупреждение, но ничто не могло подготовить его к тому, что он увидел дальше. Казалось, по раздевалке пронёсся ураган. Пол был усеян мусором: банки из-под пива, обрывки вощёной бумаги, жирные листы фольги, разбитые стеклянные бутылки, грязные бумажные тарелки и остатки протухшей еды. Деревянные скамейки были перевёрнуты. Но больше всего досталось стенам: их изуродовали чёрной аэрозольной краской. На белой плитке были нацарапаны слова: «предатель», «крыса», «пьяница», «калека». На двери в туалет кто-то нарисовал лису с перечёркнутыми глазами. Команда стояла, ошеломлённо глядя на место преступления. У первокурсников был такой вид, будто они уже пожалели, что подписали контракт. Ваймак стоял перед ними с красным лицом и вздувшимися венами на шее — казалось, он сдерживал ярость с таким трудом, что это причиняло ему физическую боль. К удивлению всех, первым в раздевалку шагнул Кевин. Его глаза были широко раскрыты от шока, пока он осматривал разрушения. — Осторожно, тут стекло, — сказал Ваймак, но Кевин даже не отреагировал: единственным ответом был хруст осколков под его ботинками. Остальные Лисы вошли следом, и их молчание казалось оглушительным — все были потрясены увиденным. — Тренер... — позвал Ники, и Ваймак тут же начал говорить. — Около пяти утра люди слышали громкие звуки. Охрана кампуса прибежала к стадиону, но было уже поздно. Видели, как пятеро человек залезли в большой фургон и уехали. Охранники обошли весь стадион, проверили все помещения — там всё было цело. Только потом они зашли в мужскую раздевалку и увидели... всё это. Он обвёл рукой беспорядок. — А женская раздевалка? — с тревогой спросила Дэн. Ваймак покачал головой. — Ни единой царапины. Разбили только здесь. — Вы вызвали полицию? — спросил следом Мэтт. — Да. Они уже едут. Вся команда была в шоке. По их лицам было ясно: все думали об одном и том же, но именно Аарон озвучил эту мысль. — Слушайте, я знаю, что у PCU худшая охрана среди всех колледжей в США, но как, чёрт возьми, это вообще произошло? — Мы всё ещё пытаемся выяснить, как они вообще попали на стадион, — ответил Ваймак так, будто задавал себе этот вопрос уже сотый раз. — Может, они нашли способ взломать главные ворота? — предположила Рене. — Они могли... — На воротах нет следов взлома, — перебил её Ваймак. — И даже если бы они их сломали, сигнализация сработала бы немедленно. — Но если они не взламывали... — начал Аарон, но не смог закончить фразу. — Остаётся только одна возможность, — мрачно произнёс Ваймак. — Тот, кто это сделал, знал код от ворот. — Н-но... как... — запнулся Ники. — Не знаю — признался мужчина, опуская голову в поражении. — Понятия не имею. Удушающая тишина повисла в воздухе, словно яд. Это был один из тех редких моментов, когда Лисы могли общаться без слов — их взгляды выражали все мысли. Они были напуганы. Команда привыкла к постоянному преследованию со стороны Воронов и их фанатичных болельщиков, но это было нечто иное. Это был первый случай, когда что-то произошло прямо на стадионе, и это осознание нависло над ними новой угрозой. Граница их безопасности была нарушена. Больше нигде не было безопасно — даже там, где они переодевались и принимали душ. Именно тогда Кевин это заметил. Все шкафчики были целы. Кроме одного. Металл его шкафчика был искорёжен и смят, будто кто-то снова и снова бил по нему мачете или молотком, движимый чистой яростью. Ярко-оранжевую поверхность пятнало одно-единственное слово, написанное кроваво-красной краской, отчего казалось, что каждая буква выведена кровью. Убийца. Но не насилие, запечатлённое в металле, и не слово, написанное кроваво-красным, напугало его. То, от чего волосы на затылке встали дыбом, — это тошнотворный запах гнили, исходящий изнутри. Он чувствовал, как вся команда смотрит на него, но не различал ни одного лица. — Кевин... — позвал Ваймак, делая шаг вперёд, но Кевин не слушал. Он просто поднял руку и, медленно и нерешительно, открыл дверцу шкафчика. Что-то тяжёлое вывалилось из шкафчика с глухим стуком. Кевин быстро отступил назад, чтобы эта штука не упала ему на ноги. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, на что он смотрит. Мёртвый ворон, с пятнами крови под чёрными перьями. Зловоние усилилось, и большинство Лисов тут же закрыли рты руками, кашляя и давясь. Кевин же просто смотрел на безжизненную птицу. Его лицо было бледным, но глаза — пустыми, почти как у Эндрю. — Кевин... — снова услышал он голос Ваймака, но не сдвинулся с места. И тогда он увидел это. Левое крыло ворона было сломано. Каким-то образом у него не случился приступ паники. Он даже не был в шоке. Будто какая-то часть его всегда знала, что это произойдёт, а он просто всё это время лгал себе, отказываясь видеть правду. Но мёртвое животное у его ног и слова, написанные на стенах, делали истину неоспоримой. Всё это, каждая капля этой необузданной ярости, предназначалось ему. Остальные Лисы были лишь свидетелями. Целью был Кевин. Кто-то говорил с ним, но он не узнавал голос. Только когда голос стал громче, он понял, что это Рико. Кевина внезапно пронзило воспоминание. Это была ночь финала весеннего чемпионата, Лисы и Вороны вот-вот должны были встретиться на площадке, когда Рико подошёл к нему и заговорил по-японски — так, чтобы понял только Кевин. Тогда ни один из них не знал, что это будут последние слова, которые Рико ему скажет. — Это ведь утомительно, не так ли? — сказал он, и в его голосе сквозило наслаждение собственной жестокостью. — Прятаться за маской, пытаться убедить себя, что ты всё контролируешь. Но я знаю, насколько ты сломлен внутри, Кевин. И я вижу, что ты уже разваливаешься. Не переживай, скоро тебе не придётся притворяться. Очень скоро они все это тоже увидят.

Декабрь 1996 г.

Иногда Кевину казалось, что он единственный, кто по-настоящему знает Рико. Хоть они и провели вместе всего несколько месяцев, казалось, прошли десятилетия, будто эти два мальчика знали друг друга всю жизнь. Рико мог быть нетерпеливым, грубым и злым, но Кевин просто не мог на него злиться. Каждый раз, когда Рико закатывал истерику на тренировке или говорил кому-то что-то излишне резкое, Кевин видел лишь шестилетнего ребёнка, которого бросили одного. Он знал, что другие дети боятся Рико, но сам он — уже нет. Кевин, по сути, стал тенью Рико, следуя за ним повсюду. Большую часть времени они проводили на корте, выкраивая редкие минуты отдыха во время тренировок. Кевин позволял Рико лежать, положив голову ему на колени, и слушал, как тот рассказывает о своей жизни в Нью-Йорке и о том, как скучает по старому дому, — так же, как сам Кевин скучал по дому, оставшемуся в Вашингтоне. Кевин часто задумывался, как у Рико сохранилось столько ярких воспоминаний о том времени, ведь с отцом он прожил всего шесть лет до переезда в Западную Вирджинию. Но он никогда не задавал этих вопросов вслух, потому что видел, как счастлив Рико делиться этими воспоминаниями с кем-то — тем, о чём раньше ему не с кем было поговорить. И Кевин тоже был счастлив. Счастлив быть первым, кому Рико доверяет свои сокровенные истории. Счастлив видеть свет в его глазах и улыбку на губах, зная, как редко выпадает такой шанс и что только ему позволено быть этому свидетелем. Люди боялись Рико, потому что никогда не видели тех его сторон, которые он скрывал. Они не видели Рико, который вместе с Кевином смотрел матчи по экси по телевизору и с восторгом комментировал всё происходящее. В эти моменты он казался совсем другим человеком — таким, каким был когда-то. И это и был настоящий Рико. Просто мальчик, такой же, как Кевин. Он часто забывал, что они ровесники, ведь Рико всегда был начеку, постоянно старался казаться старше и жёстче. Но те редкие моменты, когда он позволял себе быть собой, напоминали Кевину: они одинаковы. Два мальчика, пытающихся занять своё место на вершине. Садистские улыбки и жестокие слова были лишь побочным эффектом — отголосками детства без любви. Именно после наказаний Мастера Рико проявлял больше всего физической теплоты. Мастер никогда не бил руками — только тростью. Обычно он бил по спине, иногда — по ладоням. Был случай, когда Кевин случайно закатил глаза на слова Мастера, за что получил удар по затылку. В тот же день Рико осторожно провёл пальцами по его волосам, ища шишку под чёрными прядями, а когда нашёл — приложил лёд и держал его так долго, чтобы руки Кевина не устали. Рико всегда делал такие маленькие жесты — промывал Кевину раны, накладывал повязки, массировал опухшие ступни. Эти знаки внимания делали наказания Мастера более терпимыми. Боль было легче выносить, когда он знал, что Рико позаботится о нём после. В последний месяц Мастер становился всё более недовольным их результатами. Наказания участились для обоих, но у Кевина синяков было гораздо больше. Тем не менее, в тот день Мастер был особенно разочарован именно в Рико, ударяя его по спине каждый раз, когда тот промахивался. Когда тренировка закончилась, Рико пытался скрыть боль, но Кевин заметил, как он с трудом нагнулся, чтобы поднять рюкзак с пола. Они вернулись в свою комнату, где Кевин осторожно нанёс мазь на раны Рико. Но этого жеста оказалось недостаточно, чтобы его успокоить. Он не произнёс ни слова до самого сна. — Мы делаем слишком много ошибок, — сказал он в темноту. — Я знаю, — ответил Кевин, теребя выбившиеся нитки на одеяле. — Нам нужно это исправить. — Мы исправим. Просто дай время. — У меня нет времени на это, — резко ответил Рико и вдруг сел на кровати. — Мы должны стараться больше. — Рико, мы и так стараемся изо всех сил. — Нет. Мы должны тренироваться больше. Не только с Мастером или в младшей лиге. Мы не можем ждать, пока кто-то нас подбодрит. Инициатива должна исходить от нас. Кевин промолчал. Он хотел сказать, что они и так уже тренируются слишком много, что девяносто процентов их дней посвящено экси. Он не мог понять, как Рико может считать, что им не хватает ещё больше практики. Но Рико был абсолютно убеждён, что проблема именно в этом. — Вообще-то, нам стоит пойти потренироваться прямо сейчас. Он встал с кровати и включил свет, быстро направляясь к шкафу. — Что? — спросил Кевин, ожидая, что Рико сейчас скажет, что это шутка. Но тот снял пижаму и начал надевать форму. — Я знаю код от ворот на корте. Мастер не разозлится, если узнает, что мы используем время сна для дополнительных тренировок. — Но Рико, уже одиннадцать вечера... — И что? У Воронов есть ночные тренировки. Они тренируются больше любой другой университетской команды в стране. Поэтому они и лучшие. Кевин вспомнил все те разы, когда играл в экси на заднем дворе до самой темноты. Его мама всегда звала его домой, чтобы он помылся и лёг спать, напоминая, что усилия должны быть уравновешены отдыхом. А ведь именно она изобрела этот спорт, так что Кевин полагал, что она точно знала, о чём говорит. Но Рико уже был полностью одет и смотрел на Кевина с выражением недоумения и нетерпения. — Что ты делаешь? Вставай и одевайся, Кевин. У нас есть работа. Кевин сглотнул. Он не знал, как сказать Рико, что ни на что не соглашался. — Рико, я не уверен, что хочу это делать прямо сейчас... — Почему? — спросил Рико, искренне не понимая, насколько абсурдна эта идея. — Потому что это был долгий день, и я... Он замолчал, осознав, что чуть не сказал, но было уже слишком поздно. Рико точно знал, какое слово едва не сорвалось с его губ. — Ты что, Кевин? — бросил он вызов. Кевин вздрогнул, словно снова ощутил удар трости Мастера по спине. — Я просто... я не хочу, Рико. Он сказал это как можно мягче, зная, как сильно это заденет другого мальчика. — Хорошо, — сказал Рико, кивая и, казалось, пытаясь сохранить спокойствие. Его самообладание продлилось не больше секунды. Он ничего не сказал, но его лицо говорило само за себя. Рико посмотрел Кевину прямо в глаза, его зрачки, казалось, поглотили радужку. Его кожа покраснела, а губы сжались в тонкую линию — совсем как у Мастера. Рико был в ярости. Кевин задрожал. Он никогда раньше не видел такого выражения на лице Рико. Внезапная перемена и пугающее сходство с Мастером застали его врасплох, словно быстрый укус змеи в высокой траве. Но затем Рико покачал головой, явно расстроенный и разочарованный, и этот взгляд исчез. — Хорошо. Я думал, мы пара, но, видимо, я ошибался. — Что? Нет, я... — Да к чёрту. Я пойду один. И с этими словами он направился к двери. Кевин почувствовал то же самое, что и тогда, когда Мастер отвернулся от него. Тот же страх остаться позади. Он не мог позволить Рико уйти. — Подожди, Рико... — взмолился Кевин, но Рико, казалось, его не слышал и распахнул дверь. — Прости! Это последнее слово заставило Рико замереть на месте, словно внутри него щёлкнул выключатель. Как будто только это ему и нужно было услышать. Он стоял у двери, уставившись в пол, пытаясь взять себя в руки. Вид у него был такой обиженный — редкое и разрывавшее сердце зрелище для Кевина, который выбрался из кровати и подошёл к нему. — Просто... — запнулся Рико, его голос был мягче обычного. — Без тебя всё это не имеет смысла. Эта фраза разбила сердце Кевина, а затем тут же его исцелила. Услышать, как Рико признаёт, насколько он ему важен, было как нектар для души, распустившиеся цветы в груди. Он мгновенно почувствовал себя худшим человеком на свете за то, что когда-либо сомневался в Рико, за то, что даже подумал не быть рядом с ним. Они были парой. Нет, больше. Они были командой. Только вдвоём против всего мира. — Я знаю, — сказал Кевин, мягко улыбаясь и кладя левую руку на плечо Рико. — Прости. Он повторил это слово как мантру, теперь, когда знал, как много оно значит для Рико. — Я пойду с тобой. Дай мне секунду, чтобы одеться. Рико кивнул, сжимая руку Кевина, — и Кевин почувствовал его благодарность в кончиках пальцев. Через несколько минут Рико уже открывал ворота корта. Было совсем темно, но каким-то образом Рико знал, как включить свет. Они бросили рюкзаки на скамейки и начали тренировку с упражнения, которое Мастер пытался им объяснить днём. — Доставай конусы, — скомандовал Рико. Кевин открыл тележку, где хранились все конусы. — Красные, — добавил Рико с нотками нетерпения в голосе. Кевин расставил все красные конусы по корту, в точности повторяя узор, который использовал Мастер. Они тренировались два часа. Рико был сосредоточен как лазер, а Кевин большую часть времени боролся с зевотой. Но к концу оба были мокрыми от пота и хватали ртом воздух. Они подошли к скамейкам, и когда Кевин сел, ему показалось, что он может уснуть прямо здесь. Он знал, что уже за полночь и что завтра нужно рано вставать, и одна мысль об этом заставляла его хотеть залезть в мусорный бак и остаться там навсегда. Но потом он увидел довольное лицо Рико — и внезапно вся эта усталость показалась оправданной. Рико ещё не сел. Он стоял, пил воду так быстро, что его горло двигалось волнами. — Нам нужно делать это чаще, — сказал он. — Мы станем лучше. Я это чувствую. Затем он положил голову на колени Кевина, закрыл глаза и вздохнул так, будто его кости были мягкими, как подушка. — Я не слишком сильно тебя подгонял? Кевин покачал головой и улыбнулся. — Нет, конечно. Это была ложь. Рико был довольно требователен во время тренировки, раздражённо ворчал каждый раз, когда Кевин показывал усталость. Но Кевин знал: он не хотел быть жестоким, просто подталкивал его стать лучше. Они посидели так какое-то время в тишине. Молчание между ними не было напряжённым или неловким. На секунду Кевину даже показалось, что Рико действительно заснул у него на коленях, но потом он вдруг услышал его голос. — Когда у тебя день рождения? Это был простой вопрос, но застал его врасплох. — Двадцать второго февраля, — ответил Кевин. — Восемьдесят шестой? — Да. — Ха, — хмыкнул Рико. — Я старше тебя. — Правда? — Ага. На сорок два дня. Я родился одиннадцатого января. Молчание растянулось ещё на несколько секунд, пока Рико, казалось, глубоко о чём-то задумался. — Знаешь, я всегда хотел быть старшим братом, — сказал он. Кевин улыбнулся. — У меня никогда не было братьев или сестёр. — А ты хотел? — Не знаю. Я никогда об этом особо не думал. Но, наверное, это могло бы быть весело. Рико устроился поудобнее у него на коленях. — Забавно, правда? Даже наши дни рождения как-то совпадают. Его взгляд устремился к потолку, и Кевин понял: что-то только что промелькнуло у него в голове. — У меня есть идея — сказал Рико и сел. Он быстро и взволнованно подошёл к своему рюкзаку и открыл его. Достал чёрный перманентный маркер и вернулся к Кевину с восторженной улыбкой. — Можешь написать мне на лице цифру один? Кевин взял маркер, нахмурившись. — Цифру один? — Да, вот здесь, — подтвердил он, указывая на левую скулу. — Но напиши ту единицу, которую нам показывал мистер Хотару на математике. — Римскую? — Да-да, её. Кевин был сбит с толку этой просьбой, не понимая, зачем это нужно. Но Рико выглядел таким воодушевлённым, будто у него только что появилась самая гениальная идея века. Вскоре Кевин заразился его энергией и широко улыбнулся, вставая перед ним. — Хорошо, не двигайся, — сказал он, мягко держа Рико за подбородок. Кевин аккуратно вывел цифру точно в том месте, куда указал Рико. Когда он закончил, то почувствовал гордость за себя. — Готово. — Как получилось? — Отлично! Вот, дай покажу. Он развернул Рико лицом к прозрачной перегородке корта. Отражение было тусклым, но цифра всё равно чётко виднелась на щеке Рико. — Тебе нравится? — спросил Кевин. — Идеально, — сказал Рико, заворожённо глядя на своё отражение. Он несколько секунд любовался собой, затем взял маркер из руки Кевина и сказал: — Теперь ты. Подойди. Кевин шагнул вперёд и послушно подставил лицо. Он закрыл глаза, когда почувствовал холод чернил на левой скуле. Оба мальчика изо всех сил старались не смеяться, будто затеяли какую-то безумную тайную операцию. — Готово, — сказал Рико, отступая на шаг. — Смотри! Кевин с нетерпением взглянул на своё отражение. Он ожидал увидеть на лице цифру один, но вместо этого увидел цифру два, выведенную чёрными чернилами. Улыбка сползла с его губ. — Почему я должен быть номером два? — возмутился он, как маленькая девочка, которой досталась самая некрасивая кукла. Рико посмотрел на него как на идиота. — Потому что я старше, — сказал он, пожимая плечами. — И потому что я родился одиннадцатого, а ты — двадцать второго. Ну же, Кевин. Это же элементарно. Нет, это было не сложно. И всё же Кевин ненавидел видеть эту цифру на своём лице. Сила его злости удивила его самого. Это же просто шутка. Он слишком серьёзно всё воспринял. Но что-то во взгляде Рико подсказывало: для него это совсем не шутка, и от этого чернила казались выжженными на коже. — Посмотри на нас, — сказал Рико, сияя. — Посмотри. Кевин неохотно уставился на своё отражение, глядя на себя и Рико рядом, цифры один и два идеально выровнены на их лицах. Он натянуто улыбнулся, лишь бы порадовать Рико, но улыбка не коснулась его глаз. Когда они вернулись в свою комнату, первое, что сделал Кевин, — плеснул водой в лицо и принялся с остервенением тереть щёку, чтобы как можно быстрее стереть эту цифру.