Солнце, что взошло во тьме

Местонахождение: Покои Селестии, глубокая ночь.

Темнота ночи окутывала покои, лишь свет луны пробивался сквозь окна. Был слышен лишь шелест листьев на улице. Мрак здесь был почти осязаемым. В покоях царила тишина. Почти тишина. Было слышно только сдавленные всхлипы. Селестия сидела на полу, плотно укутавшись в собственные крылья, как раненая птица. Белоснежная шерсть словно сияла на лунном свету, мягкая и равномерная, гладкая на ощупь, рог — длинный, изящный, алебастровый, без единой царапины. Грива текла мягко, без звёздной пыли и рассветных пожаров, грациозно, живя своей жизнью, уложена, слегка потрёпанная. Никто не догадался бы — и никто не должен был. Она почти три часа плакала — тихо, почти беззвучно, без остановки, только иногда срывался сдавленный всхлип, который тут же глотался обратно. Её слёзы падали на мрамор и мгновенно испарялись от её собственной температуры тела, оставляя крошечные матовые пятнышки, видимые только ей. А потом, внезапно, против воли — из её горла вырвался громкий, надрывный крик, наполненный полной агонией, паникой от потери контроля над ситуацией и такой болью, словно её режут заживо. Этот крик шёл из самой глубины её существа — отозвался эхом в покоях, отразился от колонн и вернулся к ней — и она тут же зажала рот передним копытом, её розово-фиолетовые глаза расширились от ужаса и от осознания, что кто-то мог её услышать. — Тише... тише... никто не должен был услышать... — прошептала кобылка в панике. Но слёзы хлынули сильнее, словно река. Воспоминание, как удар по ребру, нахлынуло — резкое и болезненное, о произошедшем 820 лет назад. Тот лес за пределами тогда ещё маленького Кантерлота. Поздняя ночь. Полная луна. Запах мокрой хвои, мха и дикого шиповника. Под кронами деревьев было темно, но луна в ту ночь светила особенно ярко, заливая поляны серебром. В тот момент Сомбра бежал к ней: высокий, грациозный единорог с серебристо-серой гривой и хвостом, в котором мерцали голубые пряди, словно отражение звёзд в ночном небе, развевающиеся на ветру. Фиолетовый плащ, отороченный белоснежным мехом, как сам снег, развевался за спиной, напоминая крылья. Рог — длинный, серый, почти как у Старсвирла, но чуть тоньше и изящнее. И глаза... То, что манило саму бездонную тьму. Голубые и глубокие, как само море в штиль — спокойные, мудрые, с лёгкой циничной усмешкой в уголках губ. Но когда он смотрел на неё, в них загоралась искра. Настоящая, живая и счастливая. Он подарил ей розу. Обычную алую розу, сорванную где-то на опушке. Но прежде чем вручить — окутал её тончайшим заклинанием самой вечности. — Чтобы она никогда не увяла, — произнёс он тогда, низким, чуть хрипловатым голосом. — Как и то, что между нами. Она тогда рассмеялась, тихо, почти счастливо, и бросилась ему на шею. Они стояли так долго, обнявшись, пока луна не ушла за деревья. А потом... Что потом? Потом всё сломалось... Селестия не ожидала, что наступит день, когда Сомбра изменится полностью, почти до неузнаваемости. Она увидела в нём не того жеребца, что раньше знала. Не того, кого любила. А его тёмную тьму, которая раньше была закопана в самом тёмном углу, теперь взявшую верх над ним. Кристаллы. Тьма. Жажда власти. Глаза, которые стали алыми, с чёрными вертикальными зрачками, белки — ядовито-зелёные, лишавшие его последних черт прежнего Сомбры, словно у змеи. Грива и хвост почернели, словно тьма решила окрасить их в цвет самой ночи, дав им возможность плавать, как дым. Рог укоротился, почернев, и покрылся пугающими алыми прожилками, неестественными для пони. Плащ приобрёл кроваво-алый цвет самой крови, удлинившись до бёдер и добавив на шее серебристые застёжки, укрепляющие плащ, не давая ему соскользнуть и подчёркивая могущество. И в тот момент, когда он захватывал Кантерлот, она всё равно летела к нему. Уже после того, как он захватил Кристальную Империю, она увидела его с неба — одинокого тирана, окутанного лишь тьмой, стоящего на балконе своего ледяного кристального дворца и сорвалась вниз. Камнем. Со всей скоростью, словно молния, на которую была способна аликорн. Приземлилась. Пробежала. Обняла его — даже сквозь чёрную ауру, даже сквозь холод и тьму, которая жгла кожу.   — Вернись ко мне, — шептала она, уткнувшись в его шею. Он только рассмеялся, уже не тем смехом, а другим. Глухим. Пустым. — Я уже вернулся, Селестия. Это и есть настоящий я, — произнёс он. А затем — битва. Слепая, вынужденная. Выбора не было. Заклинание, которое она выпустила в одиночку, без свидетелей. Свет, который разорвал саму тьму, сжигая всё вокруг. Кристаллы, что взорвались солнечным светом. И он — уничтоженный, исчезнувший в свете. Но тьма не умирает... она всегда возвращается. Она тогда думала, что уничтожила его, но ошиблась... Никто не знал. Никто. Даже Луна, вернувшаяся спустя восемь веков, никогда не слышала этой истории. Селестия просто улыбалась, и говорила: — Сомбра был тираном. Мы с ним сражались. Всё кончилось. Но роза... Роза осталась. Она до сих пор хранила её — в маленьком тайнике под троном, в шкатулке из белого дерева, без единой трещины. Сейчас Селестия магией подтянула шкатулку к себе, открыв её дрожащими копытами. Роза лежала там — всё такая же свежая, лепестки алые, капля росы на одном из них мерцала, как слеза. Пахла всё так же, как и раньше. Она поднесла её к губам, поцеловав. И зарыдала уже в голос — тихо, надрывно, уткнувшись мордой в цветок. — Прости... прости меня... я не смогла тебя спасти... я не смогла... — проговорила она шёпотом, дрожащим голосом от боли и долгих рыданий. Крылья снова обхватили её, как кокон. Крылья, что были её символом величия, могущественности и особенности, подчёркивающие её статус — сейчас были её убежищем, там, где можно спрятаться от глаз. Где-то в глубине души Дэйбрейкер — та, что пробудилась в ней недавно, её тёмная частичка — молчала. Не насмехалась. Не подначивала. Просто... слушала. Без слов. А Селестия плакала. Даже 820 лет спустя. Всё ещё любя того, кем он был когда-то. Всё ещё ненавидя себя за то, что не смогла вернуть его к себе, неся огромную вину и тяжёлую ношу.