Грехи мужеложства

Павел служил в Митаве и смыслом жизни своей определил спасение России. Вся его одинокая, застывшая после победоносной войны с Бонапартом жизнь обрела новый смысл, когда понял он, что не Цезарь спасет Отечество, но Брут. Павел периодически бывал в Петербурге, где в долгих рассуждениях о положении России, о «главных язвах отечества» родились два основных лозунга тайного общества — «Общества истинных и верных сынов Отечества». Лозунгами были: борьба против крепостного права и борьба против самодержавия. Перед пылающими сердцами офицерами были поставлены задачи добиться отмены крепостного права и ограничить власть царя конституцией. С присущей ему страстностью Пестель увлёкся новыми идеями, написал устав, а в Митаве занимательная встреча с цареубийцей графом Петром Паленом, в целом, поддержавшим воззрения Павла, еще больше вдохновила молодого человека. Павел принялся за организацию провинциальной управы тайного общества и тем боролся с унынием военной службы в мирное время. Теперь в разговорах со знакомыми офицерами он старался перевести тему бесед на рассуждения об обязанности каждого честного человека и патриота служить на пользу Отечества, о злоупотреблениях в некоторых частях управления и о том, что многие страдают от этих злоупотреблений… Постепенно Павел нашел ответность в глазах старшего адъютанта штаба Авенариуса и штаб-офицера Свободского и на радостях основал с ними филиал общества. Однако личная жизнь Пестеля по-прежнему оставалась одинокой. Женщины упорно не привлекали Павла, а мужчины, особенно светловолосые, особенно с безупречной выправкой привлекали все больше. Желания страстного мужчины в расцвете молодости горели, как пламя, но здесь, как и с тайным обществом, приходилось быть скрытным: один неверный шаг и карьера Пестеля покатилась бы под откос. После Евгеши Павел не рисковал заводить романы, но после своего ангела в аду позволял себе случайные связи в борделях. Раз сходил в веселый дом в Митаве, но, как выяснилось, это было рискованно: по дороге домой встретил лицом к лицу сослуживца, черт его носит под утро к бабёнкам. — Господин Пестель, я знаю ваш секрет, — воскликнул подвыпивший подполковник. Павел укутался в полы плаща: — Какой же? И уверены ли вы, что проникли в тайны души? — Вы любите прибалтийских девочек, — засмеялся подполковник Ольвиопольского полка. — Ну простите, бога ради, я сам иду туда же. Пестель смурно кивнул — мужчины разошлись. Однако, встреться они прямо в борделе, подполковник мог быть шокирован выбранной Павлом прибалтийской девочкой с тонкими усами и ямочкой на подбородке. «Как он был прекрасен!» — вздохнул Павел, вспоминая юношу из борделя и неприкаянно бредя по мостовым. Даже уже в кровати вспоминал эти крепкие руки, пшеничные волосы и упругий зад. «И почему я должен извиняться за свои влечения?» — негодовал про себя. Одинокую жизнь Павла в Митаве однако всколыхнуло в скором времени одно событие: знакомство с Федором Матвеевичем Тимченко. Тимченко прошёл всю отечественную войну и заграничные походы, в 1817 получил чин подполковника Егерского полка и, как и многие офицеры его времени, увлёкся сперва масонскими, а потом и свободолюбивыми идеями. Их представил друг другу член тайного общества Свободский, однако Тимченко еще не был завербован, хоть и казался перспективным кандидатом. Павлу сразу понравился молодой человек, на пару лет старше, но, считай, ровесник. Русые волосы, карие глаза, черты лица мягко-правильные, славянского южнорусского или малороссийского типа, особенно Паша отметил губки бантиком, капризно изогнутые в своей молодой свежести. При знакомстве Паша отдал честь старшему по званию и подумал: «Эх, я бы с удовольствием ему отдал свою честь с тылу». Однако Федор Матвеевич держался настороженно с Павлом Пестелем, даже политику и служебные дела обсуждал весьма сдержанно, в основном, предпочитая говорить об обязанностях «всякого честного человека». Вообще Тимченко казался каким-то сдержанно нервным, на что Паша, тихо вздыхая, про себя решил: «Знать, есть, что сдерживать». На очередном офицерском ужине ругали военные поселения и инфляцию. Когда правительство начал критиковать Павел, на фразе «Ни черта не делают», Федор вдруг резко замолчал и собрался уходить, быстро допивая бокал. Пестель решительно положил руку ему на плечо, заодно коварно возжелав пощупать приятного молодого человека. — Прошу вас по-дружески объяснить, почему вы уходите? — Не обижайтесь, но…— мялся Тимченко. — Я вам неприятен? — прямо спросил Пестель. — Ну что тут…— Федор отвернулся в сторону, будто стесняясь смотреть Павлу в глаза. — Я, конечно, этому не верю, но в армии вас считают шпионом графа Аракчеева. — Какой вздор! — резко воскликнул Пестель. — Говорят…— отозвался Тимченко. —Вздор, — тихо, доверительно прошептал Паша. — Аракчеев знаком моему отцу, мне же неприятно и думать о сем временщеке! Я готов поклясться, что не имею с ним никакого сношения! Федор неуверено кивнул, подуспокоился, переглянулся с товарищами. Павел поднялся, встал напротив Федора и сказал: — Поклянитесь на святом Евангелие, что вы сохраните в тайне то, что я вам сообщу. Тимченко перекрестился. — Иисусом Спасителем нашим клянусь, — он достал из кармана мундира медальон с Иисусом Христом и пылко поцеловал. «Он религиозен, — подумал Паша. — Снова ничего тебе не светит, Павел Иваныч». Пестель кивнул, мол, все в порядке, присутствующим членам тайного общества и рассказал Федору Матвеевичу об «Обществе истинных и верных сынов Отечества», предложил вступить. Вскоре они подружились. Прогулки по мощеным улицам, офицерские попойки, разговоры о благе Отечества... — И как же тошно смотреть, Павел Иванович, что победившая страна катится в пропасть не в пример побежденной. — Я жизнью готов пожертвовать, только бы спасти Отечество наше, а от сего вязкого бездействия горше, чем от ядер и пуль. — Но если есть тайное общество верных сынов, то и счастье еще возможно… На одном из вечеров верных сынов Отечества Тимченко перебрал и раскрылся с неожиданной стороны. Началось, как всегда, с политики. — Скажу вам, Павел Иванович, что Аракчеев— первый подлец. Первый. А Александр второй. И в горло им два ножа, — Федор Матвеевич пьяно рассмеялся, и Павел понял, что тому пора домой. — Я провожу вас, наш Робеспьер. — Не Робеспьер, но апостол Христа! А вы… Апостол Павел. Паша повел пьяного подполковника до дома, не ожидая ничего не чудесного, но вдруг, уже у двери, случилось нечто. Федор обнял Пашу, казалось, в пьяненьком изъявлении дружеских чувств, и тут страстно прильнул губами, уста в уста. Павла не надо было просить дважды: он ответил с языком. Мужчины переплелись языками в поцелуе, оставив вкус шампанского на губах. — Не сочтите меня пи… пидорасом, — оторвавшись от Павловых уст, проговорил Тимченко, — но сочтите полежать со мной. Паша дотащил тело Феди до кровати, сказал денщику, что справится сам с подгулявшим барином, раздел его до рубашки, заботливо, как брата, и лег рядом с ним. Конечно же, речь о совращении пьяного тела не шла, но как же приятно было Паше просто лежать с ладным, горячим мужчиной. Блаженство! Тем более, сам Федя окончательно улетел и выболтал свои секреты: — Я не пидор, не… Сам не знаю, отчего я так любил моего Володю… И Саню… Плюнь в меня, если ты презираешь меня! — Федя, я тебя не презираю, — прошептал Павел, переплетая с ним руки и нежно положив голову на плечо.— Я сам влекусь к мужчинам и другого не знаю. — Мы больны. — Мы не больны, мы иные. Так и уснули они в объятиях друг друга невинным сном. ~~~ На утро Павел проснулся первым. Долго любовался мирно спящим другом, поглаживал его по пуховому одеялу, не мог надышаться пряным ароматом горячего мужского тела. Сердце будоражили желания. Федя — мужеложец, нежданная радость! Надо подождать, когда он проснётся. Когда золотое солнце коснулось лучом лица спящего мужчины, тот сщурился, заворочался, открыл глаза. Увидев Павла в своей кровати, тут же встрепенулся, отпрянул. — Вы… Боже… что… неужто мы…? — залепетал офицер, нервно схватился за немаленький крестик на цепочке. — Не переживайте, не было ничего, — Павел успокаивающе улыбнулся. — Лишь поцелуй. Волшебный. Федор покраснел. Отпустил крестик и, не глядя на Павла, стянул к себе побольше одеяла. — Простите мой пьяный порыв… Сие противно Богу, — произнёс Тимченко, скорее сам себе. — Федор Матвеевич, — Павел подался ближе, погладил его по плечу. — Федя, я хочу вновь ощутить твои губы. Прошу. На прощанье. Павел, вспомнив развратные уроки пажей, наклонялся все ближе и ближе, в жажде близости. Наконец, они вновь слились поцелуем. Федор, хоть не сразу, но ответил ему. Мужчины переплели ноги. Павел не решился первым лезть к паху старшего по званию, хотя очень хотелось — собственный член недвусмысленно потвердел и уперся в живот подполковника, — ждал инициативу от Федора. Тот жалобно простонал в губы Паши, вскоре перехватил его руку и спустил к себе. Павел оторвался от губ с удовольствием сжал начавшее твердеть достоинство, умело приласкал сквозь ткань. Федор закрыл рот кулаком. — Грех, грех… — причитал он. — Сладкий грех, — заметил Павел. Приспустил Федору кальсоны, минуту залюбовался красивым достоинством, весьма впечатляющим, у подполковника среднего роста — 16 см красоты. Павел вобрал член Тимченко в рот. Такого сладкого стона Паша не слышал даже от проститутов, оттого на миг удивленно поднял глаза, затем, возгордившись собой, продолжил еще усерднее. Видимо, потому, что у Феди давно не было секса, его выдержка оказалась совсем небольшой. Павел еле успел отстраниться, и белесая жидкость выплеснулась ему в кулак. Иронично хмыкнул. Федор, отдышавшись, набросился на Пашу и доставил удовольствие в ответ. Руками. Павлу пока было довольно и того, но он горячо представлял, как в следующий раз покорит ладный зад офицера. Прекрасное начало служебного дня! ~~~ Жизнь Павла в этом захолустье, казалось, забилась весною, обретя новый смысл. Весь день после утра с Федей он улыбался сам себе и напевал песенки. Павел сознался себе, что созрел до отношений, что снимать мальчиков украдкой по комнатам с раздолбанными кроватями, быстро любить их под наигранные визги девок за стенкой и уходить опять голодным, для него теперь недостаточно. А что если Феденька — тот самый? Приятель его, Свободский, закрутил в Митаве тайный роман с женой барона, пока барон мотался за императором по Европе, тряся рогами, и сегодня счастливый любовник шел по городу с цветами для своей возлюбленной, довольный и сияющий. «Чем я хуже», — подумал Павел и вечером, прежде чем идти в гости к Феденьке, нарвал букет весенних тюльпанов. Однако Тимченко не слишком обрадовался цветам. — Ваня, поставь в вазу, — неловко крикнул он и тут же заговорил по-французски, чтобы денщик не понял. — Не стоило, Поль. — Отчего я не могу порадовать друга дарами весны? — улыбнулся Паша. — Не переживай, в том нет ничего подозрительного. Пылкая дружба в нашем обществе ещё не под запретом. — Мой отец лишит меня наследства, если узнает. Тут Паша впервые подумал, как бы отреагировали его обожаемые родители, если бы узнали о наклонностях первенца. «Ну смирились бы рано или поздно, но лучше, конечно, пока повременить с признаниями», — легкомысленно решил Паша. Только сейчас Пестель заметил, что весь дом Федора Матвеевича заставлен иконами. — Что ты ему говоришь? — поддержал беседу Павел. — Я своему говорю, что служба для меня важнее устройства собственной жизни. — Мне, слава Богу, пока не надо с ним говорить. С тех пор, как матушка умерла, он стал совсем нелюдим и суров, живет с горничной и только ей доверяет секреты. Я у него всегда виноват. Федор понуро опустил глаза в пол, нервно шаркнул ногой. — Я соболезную тебе, — Павел сделал шаг ближе, погладил друга по золотому эполету. — Феденька… — доверительно прошептал. — Позволишь обнять тебя? Федор, собравшись, кивнул. — Ваня, оставь нас, дальше мы сами, — обратился к денщику на русском. — Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие. Когда денщик ушёл, Федя сам обхватил Пашу, уткнулся ему в плечо. Павел мягко поглаживал его по мундиру, пощипывал бархатное сукно, под осуждающим взглядом икон. «Отчего их так много?» — недоуменно подумал Паша. Федор отстранился, статно выпрямился, блестел густыми эполетами. Павел с огоньком в глазах любовался его статью. — Пойдем отужинаем, шер ами? — Пойдем, — тут же согласился Павел. Они сидели друг против друга при золотых свечах, встреча все больше напоминала свидание влюбленных. Ели жареного перепела — пальчики оближешь — вели светскую беседу о знакомых полковниках, о славных делах минувшей войны да о погоде, что уже полмесяца радует солнцем без дождей. Паша болтал легко обо всем, а потом хищно посмотрел на своего собеседника и заявил: — Мне нравятся очертания твоих губ. Смотрю на них, не переставая. Федор смущенно опустил глаза, сложил руки, будто в молитве, но тут же ответил: — А я думаю о том, что произошло сегодня утром… и желаю повторить… — Ты не представляешь, как я того желаю, lieber, — глаза Паши страстно блеснули в золотых огоньках свеч, демонически, искушающе, без тени сомнений.