Грехи мужеложства

Мужчины вернулись в спальню, где утром занимались развратом. В этот раз Павел был более уверен в себе, быстро перехватил инициативу. Федя подставлялся мягким горячим губам, чувственно постанывал, когда Паша целовал перекаты мышц. — Когда ты познал себя? — спросил Павел, дразняще накрыв пах любовника. Тот закусил губу, зажмурился. — Я с детства замечал, что я неправильный, что я… грешник. По возвращении из кадетского корпуса я позорно влюбился в друга, барчонка из соседнего поместья. Я молил Бога об излечении и избавления от наваждения… Началась война, я попал в часть. Был окружён тысячами мужчинами. Я забыл своего друга, но безумно возжелал сослуживца, — Павел слушая рассказ, тем временем стянул с него кальсоны и обхватил рукой наливающийся кровью член. — Мы прошли вместе и Бородино, и Малоярославец. Бог уберег нас от пуль и ядер, но не уберег от греха… Нам полпути к Лейпцигу, мы уединились в палатке и предались содомскому разврату. — Высшей любви, — поправил Павел, надрачивая член офицера. — Что? — пробормотал Федя, еле его слыша. — Вы предались наивысшей любви из возможных… — романтично произнёс Паша. «А я потерял свою любовь в канонаде Бородино», — подумал, но не стал озвучивать. Федя смотрел горячо, испепеляюще, но будто стесняясь себя, отводил взгляд, стоило Павлу его поймать. — Ты такой… Смелый, Поль. Ожидал ли я встретить здесь столь… бунтующего молодого человека. Павел все же цепко поймал взгляд, не прекращая работать руками. — Наш бунт против правил сего душного мира — здесь и сейчас… Ответ оковам, сословиям, монарху, женитьбам на приданом… Если бы ты знал, как я рад быть здесь с тобой! У тебя есть масло? —ненасытный Паша все же перешёл к делу. — Есть розовое для втирания, в шкафу «Не грохнуть бы что из иконописного алтаря по дороге к шкафу», — невольно подумал Павел, окинув диспозицию. — Как вы… ты желаешь, Федор Матвеевич? Кто будет сверху? — Поль… Я, право, не уверен… — Но ты ведь этого хочешь? Или довести тебя руками? — Боже… Ты сводишь меня с ума! — Тимченко остановил умелые руки полковника. — Возьми меня, Поль., — наконец, произнёс Фёдор. — Дери, как Сидорову козу! — Ты хочешь, чтобы я взял тебя? — уточнил Павел. Федор закивал, трепеща всем собой. Довольный Паша отправился за маслом. Достал из шкафа стеклянный пузырёк, нахально усмехнулся святому с полки. Вернулся к Феде, который снял с себя последнюю одежду и выставил на обозрение ладный зад. — Это красиво, — отметил Павел. На губах Феди была смущенная улыбка. — Дай мне масло, я сам… — Как хочешь, — Пестель кинул пузырёк на кровать, сам присел рядом и принялся снимать штаны и рубашку. — У меня давно никого не было… — признался Тимченко, растягивая себя пальцами. Павел понимающе кивнул. — Не бойся, уроки Пажеского не прошли для меня даром. Я научился аккуратности. — Боже… Пажеский… я слышал толки… — Тебе бы там понравилось, — весело подмигнул Паша. — Я не думаю… — серьёзно ответил Федя. — Это логово разврата. «Ну и ханжа, — усмехнулся мысленно Паша. — Либо крестик снимите, либо пальцы из жопы вытащьте, господин подполковник». Павел, глядя на упругий, как орех, зад, надрачивал свое достоинство. Когда Федя вытащил пальцы и кивнул, Павел пристроился к нему со спины. Федор привстал на четвереньки, Паша подложил ему под живот подушку для удобства. Огладил упругие ягодицы и медленно вошёл. Послышался глубокий томный стон. Павел осторожно свершил несколько толчков, смакуя ощущения от теплого узкого нутра. Федя вновь застонал, причём Пестель не сразу понял, от наслаждения или боли, притормозил, в порыве наклонился, лизнул шею и мочку уха своего любовника. Федя вновь застонал весьма пошло и потребовал: «Вбивайся в меня!» Пашу дважды просить не надо, и он принялся совершать ритмичные толчки. Федя постанывал и покрикивал, и Павел отметил, что никто из его любовников не делал это так громко. Наслаждаясь процессом и чавкающими звуками, Паша убыстрял ритм, а требовательный Тимченко кричал, как своему коню: «Быстрее! Резче! Еще!» Признаться, Павла утомляли эти указания, но все же он старался всем собой, начав параллельно ласкать член своего говорливого любовника в ритм под его душераздирающие стоны, хлюпающие звуки и скрип кровати. Мужчины кончили почти одновременно, возбужденный Тимченко и сам страстный Павел. Оросив нутро любовника, Паша откинулся на подушки. Федя, кончая, стонал. Но едва отсмаковав удовольствие, застонал вновь — Феденька, что с тобой? — Я грязен! Грязен! — тут же начал причитать любовник, мешая наслаждаться послевкусием. — Пойду скажу приготовить ванну. «Интересно, — подумал Павел, — а денщик не заметит ничего неожиданного в постели подполковника? Или мне намекают, что пора убираться восвояси?» Федя направился к выходу прям нагишом, открыл дверь и крикнул во тьму коридора. — Ванька, иди сюда! Через минуту объявился денщик. Судя по всему, он ни капли не удивился ни голому шефу, ни такому же голому мужчине в его кровати. Павла же окутала неловкость, и он натянул на себя одеяло. — Подготовь ванну. Я желаю обмыться. — Так точно, Федор Матвеевич. Ожидайте, прошу. Федя закрыл дверь и, задумчивый, вернулся к Павлу. — Кхм, я смотрю, ты не держишь секретов от денщика, — хмыкнул Павел Иванович, откинув одеяло. — Не боишься, что начнет болтать о тебе в трактире? — Плачу ему за троих, вот и помалкивает, — Федя положил голову Павлу на плечо, и тот скрестил руки на груди подполковника. — Боже, прости мне грех, избавь меня от сих страданий, — причитал офицер. — Страданий? — переспросил недоуменный Павел, но Федя не ответил, лишь бессвязно молился. Павел решил пока не заострять на этом внимание. Через полчаса в дверь постучал, и денщик объявил, что ванна подготовленна. — Позволишь присоединиться? — дерзко прошептал Павел — Бесстыдник! — шикнул Федор. — Ладно, как пожелаете, Ваше Высокоблагородие, — Павел весело чмокнул его в висок. Отстранился, собрался уже было одеваться, как вдруг Федя передумал, неловко сказал: — Ванна большая… я не против. — Почту за честь! Павел с улыбкой обнял Федю и поцеловал его в губы, уже не скрываясь, под взглядом денщика. Тот отвернулся, поспешил прочь, бормоча под нос: «Извращенцы! С жиру бесятся!». "Раз в доме с иконами не особо смущает голый Павел Иваныч и денщику платят за молчание, то и Павла Иваныча подавно ничего не смущает», — бодро решил Паша и залез в горячую чугунную ванну вслед за Тимченко, расплескав воду, уселся напротив своего нового странного сердечного друга. Приятно было ощутить ласкающую воду, но и ноги, и прочие части тела Федора было ощутить не менее приятно. Павел довольно зажмурился. — Погорячее бы воды, — заметил он. — Ванька! — крикнул Федор. — Ещё кипятку! Денщик, как ни в чем не бывало, в скором времени принес ушат воды и подлил двум офицерам. Когда Ванька ушёл, Пестель все же хмыкнул: — Вот уж не думал очутиться и в постели, и в ванной на первом свидании. Тимченко, тем временем, старательно тер себе спину. — В твоем теле нет ничего греховного, — заметил Павел.— Оно прекрасно. — Благодарю, но мою душевную боль тем не излечить, — Федя продолжал начищать себе кожу.— Матушка моя была столь религиозна, что не пропускала ни одного поста, — пояснил он. — А когда умирала от чахотки, то завещала мне быть добрым христианином. — Я полагаю, быть добрым христианином — служить всему человечеству. — И не блудить, — пробурчал Федя, окидывая все же плотоядным взглядом широкую распаренную грудь Павла со стекающей водой. — Это надо выгравировать на Зимнем дворце золотыми буквами для нашего благочестивого двора, — Паша весело засмеялся, его шаловливые ноги, тем временем, нащупывали достоинство любовника. — В тебе есть что-то дьявольское, — поддаваясь ласкам, пробормотал Тимченко.— Ты сомневаешься и искажаешь законы божии. — Я ищу истину, мон шер. — И в чем же она? — В том, что мой член вновь встал, да и твой тоже, — Павел с хищной улыбкой ласкающе провел ногой по потвердевшему достоинству. — Демон… ты демон. Наказание за мои грехи. — Приласкай меня, Федя, — Павел подался к нему, вода в ванне колыхнулась. Кое-как пристроившись меж длинных ног, Паша поймал руку Феди и опустил под воду к себе, сам же в ответ обхватил его член. Федор томно закусил губу, невольно подался навстречу. Павел ласкал его, создавая вспелески воды, а левой рукой проскочил под ягодицы и слегка надавил пальцем на анус. Федор дернулся, застонал в сладкой истоме. Несколько минут, и он кончил, сперма растворилась в мыльной воде. Павел накрыл руку Феди на своём члене и в скором времени резкими движениями довел себя до пика в третий раз за сутки. После Павел лег, прямо на мокрого Федю, прикрыл глаза в блаженном удовольствии, а тот стал меланхолично потирать мочалкой широкую спину юркого адъютанта. Паша вернулся к себе домой поздно вечером и уснул сладким сном с приятной истомой, довольный и сытый. Сегодня не хотелось ласкать себя в мечтах о каком-то смутном златокудром юноше — Павел был удовлетворён. ~~~ И начался странный роман адъютанта Пестеля с подполковником Тимченко. Наконец, Паша получил регулярный секс: два или три раза в неделю. Иногда он оставался у Феди на ночь — подполковник оказался ненасытным и страстным любовником. Больше всего Павла поражала симфония звуков своего возлюбленного в процессе любви. Федя стонал пошлейшим образом, кричал, рычал и подвывал, абсолютно не переживая, слышит ли его денщик или весь гарнизон Митавы. В конце концов, Паша тоже приучил себя не прятать эмоции и стонать от удовольствия в голос. Но пылкостью изъявления страсти странности романа с Тимченко не ограничивались. Каждый раз после нескольких часов занятий любовью, когда измождённый довольный Павел лежал нагишом в сытой дреме, Федор требовал у денщика ванной. И еще час отмывался там от греха с адским остервенением. Паша иногда присоединялся к омовению Тимченко, и тогда грех разгорался с новой страстью, но иногда молитву и рыдания кающегося грешника было невозможно прервать. Федор в такие моменты как будто мысленно уходил в монастырь. Однажды Тимченко, вовремя очередного совместного принятия ванны, так и сказал: — Пожалуй, я кончу свою жизнь в монастыре. — Мон шер, так и я не прочь уйти в монастырь, — довольно заключил Павел.— Мужской. Федя мотнул рукой, как крылом шипящий лебедь, и забрызгал Пестеля водой. — Грешник, — буркнул подполковник. — Кто твой любимый грешник? — Паша наклонился к своему водяному и подставился для поцелуя. Федя вновь ответил. Для офицерского общества Митавы Тимченко и Пестель близко приятельствовали, сойдясь от гарнизонной скуки. Это никого не удивляло, а членов тайного общества убедило в том, что подполковник теперь на их стороне. Однако об обществе и преобразовании России любовники практически не говорили. Первое время после того, как Пестель принял Тимченко в «Общество истинных и верных сынов Отечества», Федор интересовался обшеством, говорил о нем с Пестелем, но Пестель не мог особо рассказать ему что-либо о деятельности общества, которое бездействовало. В конце концов, разговоры об обществе прекратились, словно его и не существовало вовсе. «Как же получилось так, что тайное обшество совершенно явно распадается и погибает», — сокрушался Пестель. Зато они с Тимченко любили философствовать о литературе и истории. Тема религии провоцировала нескончаемый спор. — Отрицать бытие Бога глупо, — говорил Федор. — Но сердце, сердце протестует, мон шер! — восклицал Паша. — Что же тебе твердит твое сердце? — Что нужно быть счастливым и свободным. — Мое сердце разбивается каждую ночь после занятий любовью. — Ну и зачем такой Бог? — чуть поразмыслив, спросил Павел. — Затем, что он нас создал. И повелел соблюдать заповеди! В книге Левит написано: «Не ложись с мужчиной, как с женщиной». — Еврейские штучки. Христос проповедовал любовь. — Боже, какой же ты демон, — ярился Федор. — Мне просто интересно, ты никогда не смущался в своих влечениях? В том, что это против природы? Паша задумался. — Как может быть против природы природою созданное? Если я существую и желаю тебя? — Так может, мы тяжело больны? — страдальчески воскликнул Федя. Павел задумался еще глубже, хмурил лоб, будто мучительно ища аргументы. — Ну значит, греки с римлянами тоже были больны! А потом начинается, что и республиканцы больны, разве нет? Разве власть не от Бога? Павел торжествовал: он не позволял сомнениям взять над собой вверх. Федор продолжал терзаться и молиться с утра и с вечера по получасу. В конце мая 1818 года Пестель получил известие из Петербурга о преобразовании тайного общества в «Союз Благоденствия» и получил экземпляр обновленного устава — «Зелёную книгу». В новом уставе не было никаких упоминаний о необходимости Конституции, о борьбе против самодержавия и о требовании уничтожить крепостное право. «Зеленая книга» развертывала широкие планы по перевоспитанию общества путем медленного воздействия на общественное мнение и внедрением в общество либеральных идей. Борьба за Конституцию и освобождение крестьян оставалась скрытой, не записанной в уставе целью общества, известной лишь его руководителям, что пояснил в письме Никита Муравьев. Павлу не очень понравилось преобразование, он собирался было ехать в Петербург, но тут был огорошен еще одним известием — графа Витгенштейна назначают командующим Второй армией, которая стояла на Украине, и граф берет с собой Пестеля. Выходило, что Павлу оставались в Митаве последние недели. «А не взять ли мне Феденьку с собой?» — подумал Павел. Их отношения нельзя было назвать серьёзными, но все же Паше нравилось, как регулярно кричал любовник под ним, да и как долго теперь в очередной имперской провинции искать приверженца высшей любви, неизвестно. Павел пришёл к Тимченко пораньше, в пять часов. Федя сидел на диване в гостиной, маняще раздвинув ноги для пущего удобства, и внимательно читал книгу, денщик кивнул на диван и тут же удалился по добру по здорову от барских забав. Увы, книга при ближайшем рассмотрении оказалась не переписанными Павловой рукой античными стихами о мужской любви, спрятанными в том Илиады. Это была книга псалмов. Пашу вновь передернуло от ханжества своего любовника. «Зато страстный», — успокоил себя Пестель. — Мон шер, я к тебе с известиями, — заявил Паша и наклонился поцеловать кающегося грешника. Грешник ответил весьма страстно и тут же, оторвавшись от горячих губ, рассеянно спросил. — С какими? Надеюсь, с хорошими? Наш император решил дать народу конституцию? — Ах, если бы. Меня переводят в Малороссию, — Павел уселся рядом с милым другом. — Вот так новость, — растерялся Федя. — Неожиданно… — Через месяц меня здесь уже не будет. — Я буду скучать. Павлу показалось, что Тимченко говорит как-то подозрительно без удивления и даже с облегчением, что возмутило до глубины души. Павел посмотрел в глаза и спросил: — Не слишком ли ты рад моему отъезду? Я полагал, что ты поедешь со мной. — Боже, Поль… Я и не думал об том, — заерзал Федя. — Отчего же? — Ты слишком ненасытен. Однажды тебя это погубит. Павел отвернулся. — Однако, — хмыкнул он.— Стало быть, это конец? — Послушай, — Федор отложил свои псалмы.— Я не собирался переводиться… — схватился за голову в позе мыслителя. —Ты не даешь мне думать! Ты отравил меня своей страстью, как клещ. Обиженный красноречивым сравнением Павел резко схватил чашку с ближайшего столика и эффектно грохнул ее об пол. Конечно, не следовало так делать, но как говорил учитель алгебры в Пажеском корпусе: «Господин Пестель, вы на верном пути решения задачи, но к большой горести, вы сперва пишите, а потом думаете». Тимченко аж подскочил от неожиданности. — Что вы себе позволяете? — Я не позволю оскорблять себя! — заявил Паша, пылая гневом — даже лицо его гневливо скривилось. — Не хочешь ехать — не надо, но я не виноват в твоих религиозных метаниях! — он хищно посмотрел на фарфоровое блюдце, сдерживая себя из последних сил. — Что ты знаешь о моих терзаниях? — воскликнул Федя как-то навзрыд. — Я знаю, что нельзя давать в жопу и поститься одновременно! — В тебе вообще нет ничего святого! Поганый атеист! Пошёл нахуй из моего дома! Пестель со всей дури запустил блюдце в стену. Звон осколков. Павел был готов наброситься на обидчика с кулаками, поколотить под ликом икон, и плевать ему в тот момент было и на тайное общество, и на карьеру, и на то, что Федор старше по званию. И Тимченко глядел безжалостно. Очевидно, это был конец. На крики и звон постучался Ванька, и его явление было весьма вовремя: еще немного, и дошло бы до дуэли. — Барин, что стряслося? — Все в порядке, господин Пестель уже уходит, — прошипел подполковник. Павел прорычал в ответ. — Что ж, замаливайте грехи, Ваше Высокоблагородие, а я откланяюсь. Пестель вышел из комнаты и гневно хлопнул за собой дверью. «Сука, мерзавец, уебок! Да пусть подавится своими молитвами и иконами! Я найду лучше! Я найду своего Патрокла! Обязательно!» — Пестель посмотрел на хмурое дождливое небо, кивнул сам себе и направился собирать вещи к долгой поездке в Малороссию. Уедет раньше, лучше проведёт лишний месяц у родителей. Больше с подполковником Тимченко они не виделись. В дальнейшем Федор Матвеевич затерялся где-то в гарнизонах огромной имперской армии и с тайными обществами более не заигрывал. Павел не сомневался, что так и любил мужчин во всю глотку, а потом замаливал грехи. Похоронив свой неудачный роман, Пестель однако не отчаивался. Напротив, теперь он четко знал, чего хочет: искать своего единственного Патрокла, не извиняться за свои страсти и отказаться от всего, душащего человеческую природу: от религии, монархии, унылых сословных устоев. Когда кибитка Пестеля покидала Митаву, он смотрел на серое небо и все же вдохновенно ожидал новый день, согретый южным солнцем. Павел мечтательно подумал: «А ведь мой Патрокл сейчас тоже смотрит где-то на это вечное небо и ждёт меня».