Горький шоколад для публики, медовый бисквит для тебя

      «Воссоздавай свою жизнь заново, всегда, навсегда.

Убирай камни, сажай розовые кусты и готовь сладости.

Начни сначала»

— Кора Коралина

***

      Обнимая мужчину, Тэхён провёл пальцами по мягким волосам на затылке, словно пытаясь убедиться, что всё это реально. Прислушивался к стуку сердца Чонгука — такому ровному, успокаивающему — и чувствовал, как уходит напряжение из его плеч. В этот миг казалось, что боли никогда не было. Всё горькое прошлое растворилось без остатка, как кусочек сахара в чашке горячего чая, оставив после себя только чистое, сладкое «здесь и сейчас».              — Храм? — Тэхён усмехнулся, но в голосе его звучала нежность. — Звучит слишком пафосно для моей вечно перепачканной мукой кухни.       — Для меня — в самый раз, — пробормотал в ответ, не отстраняясь. — Здесь пахнет тобой. Здесь спокойно. Здесь я могу быть собой, а не тем, кем меня привыкли видеть.       Они стояли так несколько долгих, уютных минут, пока пирог на столе не перестал дымиться. Чонгук первым неохотно отстранился, но его руки остались на талии Тэхёна, словно боясь снова потерять точку опоры.       — Я должен был сделать это раньше, — сказал он, заглядывая Тэхёну в глаза. — Не ждать, пока Чимин возьмёт всё в свои руки. Я должен был прийти к тебе и всё рассказать ещё в средней школе, быть честным. Упасть на колени, если бы потребовалось. Но я струсил.       — Я не был счастлив, — честно признался он. — Я был… в клетке. Моя жизнь была ничуть не лучше комедийного ситкома с плохой концовкой и слабеньким сюжетом. Маска с моего лица никогда не сходила вне дома, приходилось врать и притворяться тем, кем я на самом деле не являюсь. Все мои душевные терзания и истерики утопали в объятиях папы и отца, которые просили перестать себя мучить и начать жить по-настоящему. Я научился не думать о прошлом, запер его в самый дальний ящик. А потом появился ты, и этот ящик разлетелся в щепки.       Он провёл кончиками пальцев по щеке Чонгука, ощущая лёгкую щетину.       — Сначала злился, да. Очень злился. На тебя, на себя, на то, что ты так легко смог разрушить мой выстроенный по кирпичику покой. Но потом… я начал замечать детали. Как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу.       Чонгук смущённо опустил взгляд.       — Ты заметил…       — Я всё заметил, — подтвердил Тэхён. — Я просто боялся себе в этом признаться. Боялся, что это очередная игра, как в школе.       — Это никогда не было игрой, Тэ, — серьёзно сказал Чонгук, снова поднимая глаза. В них больше не было тени школьного хулигана, только бесконечная, выстраданная нежность. — Всё, что я делал тогда… это был мой идиотский, кривой способ быть к тебе ближе. Я не знал, как по-другому. Я видел, как ты одинок, и был одинок сам, но вместо того, чтобы протянуть руку, я дёргал тебя за косички, как дурак-первоклассник.       Тэхён тихо рассмеялся, качая головой.       — Ты был невыносим.       — Я знаю. И я буду просить у тебя прощения за это до конца своих дней.       — Не нужно, — Тэхён приподнялся на цыпочки и оставил на его губах лёгкий, почти невесомый поцелуй, пахнущий яблоками и корицей. — Давай договоримся так: прошлое мы съели. Оно было горьким, кислым, иногда подгоревшим, но оно привело нас сюда. А теперь давай просто жить. Без оглядки.       Старший накрыл его поцелуй своим, уже более глубоким и уверенным. В нём не было страсти, сжигающей дотла, но было нечто гораздо более ценное — тепло зарождающегося доверия и уверенность в завтрашнем дне.       Когда они отстранились друг от друга, за окном было уже совсем темно. Город зажёг свои огни, но они не смотрели на него. Они смотрели друг на друга, и в их маленькой вселенной на кухне было достаточно света.       — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. Просто, без надрыва, как констатацию факта. Как-то, что солнце встаёт на востоке, а пироги Тэхёна — самые вкусные на свете.       

***

      Темнота в гостиной была плотной, разреженной лишь редкими проблесками лунного света, просачивавшимися сквозь тяжёлые шторы. Воздух казался наэлектризованным, густым от запаха возбуждения и резких ноток альфа-феромонов, которые не удавалось скрыть даже при попытке сдержать дыхание. Чонгук чувствовал, как его собственный контроль пускает трещины, словно старая плотина под напором весеннего водопада. Движения потеряли былую плавность, став хаотичными и жадными, сбиваясь в нестройный ритм, задаваемый потребностями тел, а не разумом.       Он пытался удержать нить лидерства, лавируя между разбросанными на полу вещами — то наступая на мягкую ткань пиджака, то натыкаясь носком на твёрдый каблук ботинка. Но Тэхён, этот альфа с неуёмным огнём в жилах, не собирался подчиняться. Наоборот, он использовал каждую минуту, чтобы разрушить барьеры сдержанности. Он прижимался к Чонгуку с такой силой, что, казалось, хотел раствориться в нём, исчезнуть, став единым целым. Его губы были повсюду: они вылизывали уголки рта Чона, покусывали нижнюю губу, затем путешествовали ниже — к челюсти, обвивая шею, словно лиана.       В полумраке голубые глаза Тэхёна горели невероятным блеском, в котором читался не просто голод, а настоящий, звериный вызов. Он смотрел на Чонгука так, словно видел саму суть его души, и это заставляло сердце биться в горле. Тэхён то прерывал поцелуй, чтобы спуститься к чувствительной коже шеи, то снова возвращался к губам, рыча низко, в груди, и тщательно проводя языком вдоль пульсирующих вен — там, где ближе всего к железе. Каждое касание заставляло Чонгука вздрагивать.       В такие моменты Чонгуку оставалось только молчать и позволять этому шторму происходить, отдаваясь без остатка потоку ощущений. Он перестал бороться с логикой, когда Тэхён — с писком удивления и восторга — оказался у него на руках. Чонгук подхватил его легко, несмотря на вес взрослого альфы, заставив партнёра обвить ногами вокруг своей талии. Тэхён тут же воспользовался новым положением, укрепив захват за шею — ту самую, которую он так усердно вылизывал секунду назад.       С этой драгоценной, живой ношей на руках Чонгук направился в коридор, ведущий к спальне. Каждый шаг давался с трудом, ведь Тэхён не сидел смирно. То и дело бросал на партнёра восхищённые, иногда даже умоляющие взгляды, осыпал лицо и шею бесконечными, прерывистыми поцелуями. Шептал слова любви, перемежая их с тихими, но настойчивыми просьбами о продолжении, и его горячее дыхание обжигало ушную раковину Чонгука.       Честно говоря, Чонгук держался на честном слове и остатках силы воли. Молился всем богам, чтобы не упасть, не удариться о косяк и, самое главное, не сорваться прямо здесь, в коридоре. Но его тело уже выдавало его состояние: руки дрожали, напрягаясь под весом возбужденного альфы, а дыхание сбилось до такой степени, что его невозможно было скрыть. Тэхён, конечно, замечал это и, хитро прищурившись, пользовался ситуацией, сильнее трясь о бедра партнера и ища его губы с настойчивостью голодного хищника.       Остановившись на мгновение, чтобы восстановить ориентацию в темноте, Чонгук прикрыл глаза и глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в коленях. Но молитвы не помогали. Ким только сильнее прижался к нему, плотно прижимая свои бедра к его животу, и снова искал рот, не давая ни секунды передышки.       Подкинув альфу чуть выше, заслужив довольный, срывающийся писк, Чонгук продолжил путь, уже лучше ориентируясь в пространстве. Он не забывал отвечать на поцелуи, наклоняясь вперед и встречая губы партнера с той же жадностью, которая переполняла их обоих.       Добравшись до двери, Чон оттолкнул её коленом, и она с мягким стуком распахнулась, впуская их в спальню. Здесь пахло стиральным порошком и чем-то сладким, успокаивающим, но это не помогло сбить накал страсти. Не разрывая поцелуя, энигма опустил Тэхёна на широкую кровать, уложив на прохладные, идеально гладкие простыни. В комнате стояла комфортная температура — та, при которой можно было спать без одеяла, и сейчас это казалось символичным.       Как только его коснулась постель, Ким извивался, словно змея. Одной рукой он сжимал напряжённую шею Чонгука, не позволяя ему удалиться, другой судорожно комкал идеально заправленную постель. Ткань под пальцами натягивалась, едва не рвалась под напором страсти. Чонгук медленно наклонился над ним, его волосы рассыпались по лицу, создавая ещё одну преграду для взгляда. Он ласково провёл пальцами по горячей коже, начиная от плеч и спускаясь ниже — к тяжело вздымающейся груди, которая поднималась в такт прерывистому дыханию.

      Взгляд был плотоядным, тяжёлым, а губы слизывали смешавшуюся на них слюну.

Он смотрел на Тэхёна так, словно собирался съесть его заживо.

      Оттолкнувшись рукой от матраса, альфа попытался принять более активное положение, но Чонгук не дал ему этого сделать, прижимая к кровати своим весом.       — Может, перестанешь обращаться со мной, словно я хрустальная ваза? — выдохнул Тэхён, в голосе которого слышалась смесь раздражения и мольбы. — Мы с тобой делаем это уже не первый раз, Гук-и. Отпусти себя.       Усмехнувшись в темноте, Чонгук опустил глаза на талию своего любовника. Его ладони скользили по бокам, аккуратно, но уверенно оглаживая рёбра и спускаясь всё ниже, к пояску брюк. Он не спешил, наслаждаясь тем, как под его пальцами вздрагивает кожа.       Светловолосый задержал дыхание и нервно икнул, когда Чонгук с хищной, почти звериной улыбкой стал спускаться всё ниже и ниже. Его горячее дыхание обожгло нежную кожу живота, заставляя мышцы под ним непроизвольно сокращаться. Закусив от данного зрелища кулак, чтобы подавить стон, и запрокинув голову назад, Ким не знал, куда деть себя. Старший целовал его впалый животик, оставляя влажные следы, любовно проводил языком от пупка и до линии груди, где начинались соски. Он целовал их сквозь тонкую ткань футболки, ощущая, как под слоем хлопка затвердевает плоть.

      Честно? Хотелось пищать и просить о пощаде, но в то же время хотелось, чтобы это никогда не прекращалось.

      Подняв руки выше, энигма залез своими ладонями под футболку, оглаживая нежно рёбра и поднимаясь к уже вставшим, болезненно чувствительным соскам. Его пальцы были тёплыми и немного грубыми, и это контрастировало с мягкостью кожи Кима. Ухмыльнувшись в темноте тому, как Тэ выгибает спину от этих действий, выталкивая грудь вперёд, Чонгук прислонился к бугоркам ртом. Он начал медленно посасывать их, слегка покусывая, после чего тут же зализывал языком, как бы извиняясь, но тут же усиливал нажим, снова и снова чередуя удовольствие с лёгкой острой болью.       Ким лишь сильнее прикусил губу, стараясь слишком сильно не шуметь, но это было невозможно. От действий мужчины тело нещадно колотило, заставляя сильнее прогибать поясницу и подниматься навстречу. Редкие, срывающиеся вскрики всё же вырывались из его горла, несмотря на все попытки сдержаться.       — Не томи, Гук-и, хватит зализывать, они скоро болеть начнут! — взмолившись всем богам, он почти пропищал эти слова, но тут же, противореча самому себе, лишь сильнее прижал голову Чонгука к своей груди, не давая ему остановиться.       — Запомни, что ты сам просил не останавливаться, — прошептал он, и голос звучал как обет, как угроза. Желтые глаза, мерцающие в темноте, уже начинали светиться тем самым гранатовым оттенком. Он отпустил один сосок с громким, мокрым звуком и потянулся к подолу тонкой футболки. Одним резким движением стянул ее через голову Тэхёна, швырнув куда-то в темноту.       Воздух коснулся обнаженной кожи, заставив того вздрогнуть. Чонгук не дал ему опомниться. Ладони скользнули вниз, к поясу брюк, ловко расстегнули пуговицу и молнию. Он стащил их вместе с нижним бельем одним непрерывным, жадным движением, обнажая парня полностью. Лунный свет, пробивавшийся теперь в спальню, серебрил его бледную кожу, подчеркивал изгиб бедер, стройность ног.       — Наконец-то, — выдохнул Чонгук, и в его голосе слышалось чистое, неразбавленное вожделение.       Он схватил запястья Тэхёна и прижал их к прохладным простыням над головой альфы. Хватка была железной, не оставляющей места для сомнений.       — Держи так, — приказ, и тон не предполагал неповиновения. Альфа лишь кивнул, запрокинув голову, грудь тяжело вздымалась.       Теперь Чонгук мог осмотреть всё, что принадлежало ему в эту ночь. Его взгляд, тяжелый и пожирающий, скользил от пересохших губ, вдоль вытянутой шеи, по трепещущему животу, ниже — к уже полностью возбужденному члену Тэхёна, который подрагивал в такт учащенному сердцебиению. Он наклонился, и его черные волосы рассыпались по плечам Тэхёна, как завеса. Не целовал, не ласкал языком. Изучал. Кончиками пальцев водил по внутренней поверхности бедер, чувствуя, как мышцы там дергаются от каждого прикосновения. Приблизил лицо так близко к возбужденной плоти, что Тэхён почувствовал на ней горячее дыхание, и застонал, бессильно пытаясь выгнуть таз навстречу.       — Нет, — тихо сказал Чонгук, отодвигаясь на дюйм. — Ты остаешься на месте.       Выпрямился, скидывая с себя собственную одежду. Каждое движение было медленным, нарочитым — демонстрацией силы и контроля. Когда он оказался обнажённым, Тэхён задохнулся. Мужчина перед ним был совершенством: широкие плечи, узкая талия, мощные бёдра и его собственное возбуждение — внушительное и требовательное. Но больше всего завораживали глаза. Теперь они горели сплошным, глубоким красным цветом, как расплавленное железо в горне страсти.       Чон поднялся на кровать, становясь на колени между ног Тэхёна. Одной рукой продолжал удерживать запястья партнёра, другой схватил флакон с лубрикантом, всегда стоявший на тумбочке. Звук щелчка крышки был невероятно громким в тишине. Он нанёс прохладную жидкость на свои пальцы, не сводя с Тэхёна горящего взгляда.       — Готовься считать, — произнёс хрипло.       Первый палец вошёл легко, но Ким всё равно вздрогнул всем телом, и тихий стон вырвался из сжатых губ.       — Один, — прошептал почти неслышно, следуя приказу. Его голубые глаза широко распахнулись.       Чонгук ухмыльнулся, двигая пальцем, растягивая, находя то чувствительное место внутри, от которого все мышцы Тэхёна напряглись, как тетива. Второй палец присоединился к первому, и Тэхён выгнул спину, сжав простыни в кулаках.       — Д-два… — выдавил жалобно. Третий палец вошёл с сопротивлением, с тем самым жгучим, растягивающим чувством, от которого Тэхён закинул голову назад и впился пятками в матрас. Его бёдра задрожали, пытаясь бессознательно сомкнуться, но колени Чонгука, твёрдо упиравшиеся в кровать по бокам от его тела, не позволяли этого сделать.       — Т-три, — выдохнул он, и голос сорвался на визгливую ноту, когда пальцы внутри него раздвинулись, растягивая, подготавливая.       Чонгук наблюдал за выражением лица под ним, за каждым подёргиванием мышц живота, и его красные глаза пылали удовлетворением.       — Хорошо, — пробормотал он, его голос был низким, насыщенным властью. — Очень хорошо.       Мужчина медленно вынул пальцы, и Тэхён издал жалобный звук, ощутив внезапную пустоту. Но Чон не заставил себя ждать. Наклонился вперёд, всё ещё держа запястья, и его губы оказались в сантиметре от уха альфы. Горячее дыхание обожгло кожу.       — Перевернись, — прошептал, и в этом шёпоте не было просьбы. Это был приказ, отточенный и не терпящий возражений. — На живот. Руки над головой. Не двигайся.       Сердце Тэхёна бешено заколотилось. Поза сзади… Это было что-то другое. Более животное, более беспощадное. Видел по глазам Чонгука — тот хотел контролировать не только его тело, но и сам вид его подчинения. И это заставляло кровь бежать быстрее, а низ живота сжиматься от предвкушения.       Он кивнул — слабый, почти незаметный кивок — и почувствовал, как железная хватка на его запястьях ослабла. Чонгук позволил ему двигаться, но присутствие нависало над ним, доминирующее, неоспоримое. Тэхён, дрожа всем телом, перекатился на бок, а затем на живот. Прохладный шелк простыней прилип к его горячей коже. Светловолосый послушно вытянул руки вперед, выше головы, и уткнулся лицом в подушку, вбирая в себя запах стирального порошка и едва уловимый аромат самого Чона.       Слышал, как за его спиной двигается энигма, как слышен тихий звук нанесения лубриканта уже на себя. Звук был непристойно громким. Тэхён зажмурился, его пальцы вцепились в ткань простыней. Альфа был полностью открыт, уязвим, подставлен. И от этого сознания по спине пробежали мурашки, смешанные со страхом и диким, всепоглощающим возбуждением.       Мужчина не торопился. Встал на колени между раздвинутых ног Тэхёна, руки легли на изгиб талии Кима, пальцы впились в нежную кожу. Взгляд скользнул по длине позвоночника, по выступающим лопаткам, по округлости ягодиц, которые слегка подрагивали.       — Ты весь дрожишь, — констатировал он, и в голосе звучала темная усмешка. Одной рукой провел от копчика вверх, вдоль позвоночника, до шеи, заставив Тэхёна вздрогнуть всем телом. — Боишься?       — Нет, — солгал тот, голос приглушен подушкой. — Просто… жду.       — Ждешь, — повторил Чон, и его ладони вернулись на бедра, крепко сжимая их. Он наклонился, торс лег на спину Тэхёна, грудь к позвоночнику, и почувствовал, как под ним все мышцы альфы напряглись до предела. Губы коснулись раковины уха. — Тогда считай. С самого начала. Забудь про пальцы.       Прежде чем Тэхён успел что-то понять, он почувствовал тупое, давящее ощущение в самом входе. Не пальцы. Нечто большее, твёрже, неумолимее. Чонгук не входил резко. Он нажимал, растягивая подготовленное, но всё ещё тесное отверстие, миллиметр за миллиметром, заставляя Тэхёна ощущать каждый сантиметр своего вторжения.       Альфа вскрикнул. Звук был резким, сорванным, полным шока и невероятного, обжигающего удовольствия. Ногти впились в простыни.       — А-а-ах! Ч-Чонгук…       — Считай, — рыкнул энигма прямо в ухо, и его бёдра толкнулись вперёд, продвигаясь глубже.       Боль и наслаждение смешались в один ослепительный вихрь. Тело Тэхёна пыталось приспособиться, принять, и это ощущение растяжения, заполненности было одновременно шокирующим и пьянящим. Он заглотил воздух, пытаясь найти голос.       — О-один… — прохрипел, и это было больше похоже на стон.       — Правильно, — прошептал Чонгук, полностью погрузившись внутрь. Он замер, давая Тэхёну почувствовать весь его размер, всю полноту. Руки сжали бёдра альфы так, что на бледной коже остались белые отпечатки пальцев. Он откинул голову назад, чёрные волосы рассыпались по его плечам. Собственное тело было натянуто как струна, каждая мышца играла под кожей.       А потом начал двигаться.       Первые толчки были медленными, размеренными, выверенными. Чонгук выходил почти полностью, оставляя лишь самый кончик, а затем снова входил — сильнее, глубже, с тем самым влажным, непристойным звуком, который сводил Тэхёна с ума. Каждое движение заставляло его тело подаваться вперёд, тереться грудью о простыни, а собственный возбуждённый член, зажатый между животом и матрасом, пульсировал от трения.       — Два… — выдохнул Ким на одном из очередных глубоких толчков, когда Чонгук нашёл внутри него то самое место.       Энигма усмехнулся низко, в груди. Ритм начал меняться. Он ускорился. Толчки стали резче, требовательнее. Он отпустил одно бедро Тэхёна, чтобы упереться ладонью в изголовье кровати, над головой альфы, меняя угол. И снова попал точно в цель.       Крик, который сорвался с губ Тэхёна, был громким, чистым, лишённым всякого стыда. Его тело выгнулось дугой, спина напряглась. — Т-три! Три, три, три! — повторял цифру как мантру, пока волны удовольствия катились по нему, выбивая из груди прерывистые, захлёбывающиеся всхлипы.       Чонгук не останавливался. Видел, как тело под ним содрогалось в мини-оргазме, и это лишь подстегнуло его. Контроль начал давать трещины. Красный огонь в глазах пылал яростнее. Он впился пальцами в талию альфы, удерживая на месте, и начал трахать его по-настоящему, с той силой и яростью, которые сдерживал до этого.       Кровать заскрипела, застучала о стену. Ритм стал хаотичным, животным. Чонгук при каждом мощном толчке откидывался назад, его спина с силой терлась о деревянное изголовье кровати. Звук был громким, настойчивым — скрежет дерева под напряженными мышцами, ритмичный стук, отмечающий каждый его порыв. Он неосознанно, в пылу страсти, царапал стенку кровати, и каждый этот звук был еще одним гвоздем в гроб самообладания Тэхёна.       — Четыре! — взвыл Тэхён, когда очередная серия быстрых, жестких толчков выбила из него новый, более слабый, но не менее сладостный оргазм. Его тело на мгновение обмякло, но Чонгук не дал ему отдыха. Он вогнал в него еще несколько глубоких движений, заставляя Тэхёна скулить и дергаться от переизбытка чувств.       — Слабак, — прохрипел энигма, но в его голосе не было презрения. Была гордость. Жажда. Он снова наклонился, прижавшись всей грудью к потной спине Тэхёна, его губы нашли шею — место, где пульсировала артерия. Он прикусил кожу, не сильно, но достаточно, чтобы оставить след, и почувствовал, как под ним все тело альфы затряслось в новой волне возбуждения. — Сколько? Говори.       — П-пять… — простонал тот, уже почти не в силах формировать слова. Слезы выступили у на глазах от переизбытка, от беспомощности, от абсолютной власти, которую имел над ним этот человек.Бедра горели от захвата пальцев Чонгука, внутри все было наполнено до предела, растянуто, приспособлено под его ритм.       Чонгук изменил позу. Он резко вышел, вызвав у Тэхёна стон протеста, и грубо перевернул его обратно на спину. Он не дал опомниться, раздвинул ноги шире, почти до предела, и снова вошел — одним долгим, безжалостным движением.       Тэхён закричал. Его голубые глаза, затуманенные слезами и наслаждением, широко распахнулись, глядя на лицо Чонгука, искаженное страстью. Видеть его, видеть эти красные, горящие глаза прямо над собой, чувствовать его вес, его движения — это было последней каплей.       Чонгук наклонился, его руки нашли запястья Тэхёна и снова прижали их к кровати над головой. Он сплетал свои пальцы с пальцами альфы, прижимая их к матрасу, и это было одновременно и жестко, и невероятно интимно. Он двигался, и каждый толчок теперь был направлен вверх, под самый чувствительный угол, заставляя Тэхёна вздрагивать с головы до ног.       — Шесть… — выдохнул альфа, и это уже был не счет. Это была молитва. Признание. Его бедра судорожно поднимались навстречу, тело полностью принадлежало тому, кто им владел.       Чонгук чувствовал, как его собственное напряжение достигает пика. Волна нарастала где-то глубоко внизу живота, неумолимая, горячая. Он видел лицо Тэхёна, его полуоткрытый рот, слезы на ресницах, и это зрелище подстегнуло его еще сильнее. Его движения стали отрывистыми, неритмичными, он терял контроль, и ему было все равно.       — Гук-и… пожалуйста… — простонал Тэхён, и в его глазах читалась мольба, но не о прекращении. О завершении. О том, чтобы его довели до края ещё раз.       — Кончай, — приказал Чонгук, его голос сорвался на хрип. — Кончай для меня. Сейчас.       Этого было достаточно. Тело Тэхёна вздрогнуло, выгнулось, его крик застрял в горле, превратившись в беззвучный, прерывистый стон. Он кончил между их тел, горячими толчками, его внутренности судорожно сжимались вокруг члена Чонгука, и это последнее, непроизвольное сопротивление стало для энигмы точкой невозврата.       — Семь… — успел прошептать Тэхён, прежде чем сознание поплыло.       Мужчина издал низкий, звериный рык. Он вогнал себя в Тэхёна в последний раз, глубоко, до самого основания, и замер, прижимая тело к кровати всем своим весом. Волна накрыла его, белая и ослепительная. Энигма кончил мощными пульсациями, заполняя изнутри, с тем чувством первобытного удовлетворения, которое стирало все мысли.       Он оставался внутри, тяжело дыша, его лоб уткнулся в плечо Тэхёна. Минуту, другую.       Тишину в комнате нарушали только их прерывистые, хриплые вздохи и тихий скрип кровати, которая наконец замерла.       Затем Чонгук медленно, очень медленно поднялся на локтях. Он все еще был внутри, но теперь смотрел в лицо Тэхёна. Альфа лежал с закрытыми глазами, его ресницы были мокрыми, губы — искусанными, а на шее красовалось свежее, темное пятно засоса. Он был абсолютно опустошен, прекрасен в своем полном подчинении.       Чон наклонился и прикоснулся губами к его уху. Его голос был тихим, хриплым, но в нем звучала непоколебимая воля.       — Ни капли, — прошептал он. — Ты слышишь меня, Тэхён? Ни одной капли не выйдет. Держи все в себе. Все, что я тебе дал.       Тэхён слабо кивнул, даже не открывая глаз. Тело, размягченное и податливое, все еще слегка сжималось вокруг Чонгука, как бы в немом согласии.       Старший позволил себе слабую, усталую улыбку. Он наконец вышел, медленно, и сразу же приложил ладонь к месту между ягодиц альфы, мягко надавливая, как бы помогая выполнить приказ. Чувствовал под пальцами тепло, влажность и свое собственное семя, которое не должно было найти выхода.       Опустился рядом на спину и потянул Тэхёна к себе, заставляя того перевернуться на бок и прижаться спиной к его груди. Обнял его за талию, ладонь все еще лежала на нижней части живота, чувствуя мягкие, едва уловимые спазмы внутри.       — Семь, — повторил Чонгук в темноту, и это звучало как итог, как победа.       Тэхён ничего не ответил. Он уже почти спал, его дыхание выравнивалось, но рука нашла руку Чонгука на своём животе и прикрыла её своей, слабо сжав пальцы.       Тишина в спальне была густой, сладкой, пропитанной запахом секса, пота и их смешанных феромонов. Тэхён лежал, прижавшись спиной к груди Чонгука, его дыхание было глубоким и ровным, граничащим со сном. Ладонь всё ещё лежала на его нижней части живота, ощущая под кожей мягкие, остаточные спазмы — напоминания о том, что было внутри.       Но даже в этой истоме, в этом полном физическом истощении, Чонгук не мог уснуть. Его разум, всегда острый, всегда настороженный, медленно возвращался из тумана чистой животной страсти. Он чувствовал липкость на коже, смесь их выделений, высыхающий пот. Чувствовал, как тонкие волоски на руке Тэхёна прилипают к его предплечью. Это было приятно, интимно, но… беспорядочно. Неопрятно. И по мере того как его сознание прояснялось, это ощущение становилось всё навязчивее.       Он был энигмой. Существом порядка, контроля, даже в хаосе. И сейчас его внутренний порядок требовал наведения чистоты.       Мужчина приоткрыл глаза. В комнате было темно, но его зрение, обострённое природой, улавливало очертания: скомканные простыни, одежду, разбросанную на полу ещё с того момента, как они ворвались сюда. Беспорядок. Он тихо вздохнул, и его губы коснулись макушки Тэхёна.       Альфа слабо пошевелился, издав неразборчивый мычащий звук.       — Гук-и? — прошептал он, голос хриплый от криков и сна.       — Тихо, — ответил Чонгук, его рука нежно провела по животу Тэхёна. — Не двигайся.       Он медленно, чтобы не потревожить, освободил свою руку и приподнялся на локте. Альфа неохотно повернулся на спину, его голубые глаза, мутные от усталости, с трудом сфокусировались на лице Чонгука.       — Что? Куда?       — Никуда, — в его голосе снова зазвучали знакомые Тэхёну нотки мягкого, но непререкаемого авторитета. Он сел на край кровати, его спина, испещрённая царапинами от изголовья, предстала перед Тэхёном в лунном свете. — Но мы липкие. И грязные.       Тэхён хмыкнул, закрывая глаза.       — Утром. Помоемся утром.       — Нет, — ответ был простым и окончательным. Чонгук встал, и его высокая, мощная фигура на мгновение заслонила лунный свет из окна. Он выглядел как божество — сильное, уверенное, не тронутое усталостью. Мужчина наклонился, просунул руки под Тэхёна — под его плечи и под колени. — Сейчас.       Прежде чем Тэхён успел что-то возразить, он оказался на руках у Чонгука, поднятый с кровати с той же лёгкостью, что и час назад. Он вскрикнул от неожиданности, инстинктивно обвив руками чужую шею.       — Эй! Я же могу сам.       — Молчи, — отрезал тот, но в его глазах, которые теперь в темноте светились мягким янтарным, а не гранатовым огнём, мелькнула искорка чего-то, что могло сойти за нежность. — Ты еле держишься. Твоё дело — слушаться.       Тэхён хотел спорить, но тело его предало. Каждая мышца ныла, каждая кость будто была наполнена свинцом. Он бессильно обмяк в этих крепких объятиях, позволив голове упасть на плечо Чонгука. Ким чувствовал, как его внутренности, всё ещё полные, сжались при движении, и тихий стон вырвался из его груди. Чон почувствовал это — его руки слегка сжали тело альфы.       — Держи всё внутри, — напомнил он тихо, уже неся его через тёмную спальню к двери в ванную. — Это приказ.       — Помню, — пробормотал Тэхён, зарываясь лицом в его шею. Запах Чонгука доминирующий, смешанный с запахом их соития, был теперь самым успокаивающим ароматом в мире. — Не вытечет.       Чонгук толкнул дверь в ванную плечом. Не стал включать яркий верхний свет. Вместо этого нащупал выключатель бра — мягкий, тёплый жёлтый свет залил комнату, не режа глаза. Ванная была просторной, выложенной тёмным матовым камнем. Большая душевая кабина со стеклянной стеной занимала половину пространства.       Старший поставил Тэхёна на ноги, но не отпустил, продолжая поддерживать за талию, пока тот неуверенно переминался с ноги на ногу. Ступни ощущали прохладу кафельного пола.       — Стой здесь, — приказал Чонгук, проводя ладонью по спине, будто проверяя, держится ли он. — Не падай.       Тэхён кивнул, прислонившись к раковине. Наблюдал, как Чонгук ловко, привычными движениями регулирует температуру воды в душе, открывает стеклянную дверцу. Пар начал наполнять кабину, смягчая острые углы и создавая влажную, тёплую завесу.       Затем тот повернулся к нему. В мягком свете чёрные волосы казались ещё темнее, а жёлтые глаза — почти золотыми. Он подошёл вплотную, и его пальцы нашли душевую лейку на гибком шланге. Но он не направил воду на Тэхёна. Сначала он поднёс её к себе.       Струи горячей воды ударили ему в грудь, плечи, спину. Он закинул голову назад, закрыв глаза, позволяя воде смыть с него высохший пот и следы их страсти. Вода стекала по рельефным мышцам пресса, по темным соскам, по бедрам, смывая все, кроме того первобытного, доминирующего, что, казалось, было вплетено в саму его кожу. Тэхён завороженно смотрел, рот слегка приоткрылся. Даже в таком простом действии Чонгук был невероятно красив. Красив своей силой, своей уверенностью, своим абсолютным владением пространством и ситуацией.       Чонгук открыл глаза. Взгляд встретился со взглядом Тэхёна. Он уловил в этих голубых глазах не просто усталость, а благоговейный трепет. И что-то внутри, что-то глубокое и первобытное, отозвалось на это.       — Твоя очередь, — сказал энигма, его голос заглушался шумом воды. Он сделал шаг вперед, вышел из-под струй, и вода теперь лилась на пол кабины. — Иди сюда.       Тэхён сделал шаг, потом еще один. Ноги дрожали, но не от холода. Вошел под теплую воду, и та немедленно обожгла его кожу, смывая напряжение, разогревая ноющие мышцы. Он застонал от чистейшего физического облегчения и закрыл глаза, подставив лицо под струи.       Большие, сильные ладони легли на его плечи, начали медленно, методично растирать кожу. Не как любовник, а скорее как хозяин, моющий свою собственность. Но в этой методичности была такая сосредоточенность, такая абсолютная поглощенность процессом, что это заставило сердце Тэхёна ёкнуть.       — Расслабься, — пробормотал, пальцы скользили по ключицам, вниз по груди.       Тэхён не мог сопротивляться. Он позволил голове упасть на грудь Чонгука, упершись лбом в мокрую кожу. Руки энигмы были повсюду. Они мыли его спину, сильными круговыми движениями разминая напряженные мышцы. Спускались ниже, к пояснице, к ягодицам, и Тэхён вздрогнул, когда пальцы Чонгука прошлись по чувствительной коже там, где они сходились. Он мыл его бедра, внутреннюю поверхность его ног, с невозмутимой тщательностью, будто совершал некий ритуал очищения.       И всё это время Тэхён чувствовал, как его собственное тело, уставшее и удовлетворённое, начинает пробуждаться снова. Тёплая вода, скользящие по коже руки, близость этого человека… Это было слишком. Его член, мягкий и чувствительный после нескольких оргазмов, начал потихоньку наполняться кровью. Чонгук это заметил. Конечно, заметил. Руки замедлились, когда он добрался до внутренней поверхности бёдер. Он видел, как плоть Тэхёна начинает реагировать, как она подрагивает под его прикосновениями. Он не сказал ни слова — просто продолжил мыть, но теперь его движения стали медленнее, более намеренными. Пальцы скользнули выше, к основанию члена Тэхёна, обошли его, не касаясь напрямую, лишь омывая окружающую кожу тёплой водой и пеной.       — Чонгук… — имя сорвалось с губ Тэхёна, как мольба, как признание слабости.       — Тихо, — повторил Чонгук, но на этот раз его голос был низким, бархатным, полным скрытого смысла. Мужчина наклонился, губы оказались рядом с ухом Тэхёна, и слова прозвучали прямо в него, заглушаемые шумом воды: — Я ещё не закончил.       Он выпрямился, взял Тэхёна за подбородок и заставил того поднять голову. Вода стекала по их лицам, по ресницам. Глаза Чонгука снова меняли цвет — от мягкого янтаря к более глубокому, горячему оттенку, как тлеющие угли.       — Открой рот.       Тэхён повиновался, не задумываясь. Чонгук направил на него струю тёплой воды, позволив ей промыть его лицо, губы. Затем наклонился и поцеловал. Поцелуй был влажным, глубоким и властным. Он был заявлением. Напоминанием.       Когда энигма оторвался, дыхание было таким же тяжёлым, как у Тэхёна.       — Повернись, — скомандовал хрипло, — и обопрись руками о стену.       Сердце Тэхёна забилось чаще. Знал этот тон. Повернулся, ладони легли на прохладную кафельную стену душевой кабины. Пар застилал стекло, скрывая их от воображаемых глаз, создавая интимный, душный мирок, в котором существовали только они двое.       Он чувствовал, как Чонгук наносит гель ему на спину, смывает его. Чувствовал, как его руки опускаются ниже, к ягодицам. И тогда он почувствовал нечто иное — не просто мытьё.       Палец, скользкий от геля и воды, коснулся того самого места, которое всё ещё было чувствительным, растянутым, заполненным. Тэхён ахнул, его пальцы впились в кафель.       — Шш, — прошипел Чонгук, прижимаясь всем телом к его спине. Его твёрдый, уже полностью возбуждённый член упёрся в промежность Тэхёна. — Я просто проверяю. Проверяю, слушаешься ли ты.       Палец не вошёл внутрь. Он просто надавил круговыми, массирующими движениями прямо на сфинктер, заставляя мышцы там бесконтрольно сжиматься и разжиматься. Тэхён застонал, уронив голову на сложенные на стене руки. Это было невыносимо. После всего, что было, после всех оргазмов, его тело отзывалось на малейшее прикосновение, как на электрический разряд.       — Ты… всё ещё там, — выдохнул Чонгук, и в его голосе прозвучало дикое удовлетворение. Палец надавил сильнее, и Тэхён почувствовал, как внутренности, подчиняясь давлению, пытались вытолкнуть то, что он должен был удерживать. Альфа напряг все мышцы таза, стиснул зубы.       — Нет, — простонал он. — Не выйдет. Я держу.       — Хороший мальчик, — прошептал Чонгук прямо в мокрое ухо, и голос звучал как похвала, от которой по спине Тэхёна пробежали мурашки. Палец убрали. Но тут же его заменило нечто большее. Твердая головка члена Чонгука уперлась в то же место, давя, требуя входа. — Но проверка еще не закончена.       — Гук-и, пожалуйста… — голос Тэхёна сорвался на визг, когда мужчина медленно, неумолимо начал входить. Вода делала кожу скользкой, но внутри все еще было туго, чувствительно, и это медленное проникновение после недавней бурной активности было почти более мучительным, чем резкий толчок. Это было растяжение, заполнение, возвращение.       Чонгук вошёл полностью и замер, вжав Тэхёна в прохладную стену. Его руки обхватили талию альфы, пальцы впились в кожу на бедрах. Он тяжело дышал, грудь прижималась к мокрой спине Тэхёна.       — Считай, — приказал он, и его голос был грубым, лишённым всякой мягкости. — С самого начала. Это новый раунд.       И начал двигаться.       Движения были иными, чем на кровати. Здесь, в душе, под струями горячей воды, всё было скользко, неустойчиво. Каждый толчок заставлял Тэхёна скользить по мокрой стене, но железная хватка Чонгука удерживала его на месте. Ритм был медленным, глубоким, нарочито размеренным. Каждое проникновение было полным, до самого основания, заставляя Тэхёна чувствовать, как его внутренности приспосабливаются, обволакивают.       — О-один… — выдавил Ким, когда первый полноценный толчок выбил из него стон. Вода лилась на голову, на плечи, смешиваясь со слезами, которые снова выступили на глазах от этого невыносимого, сладостного напряжения.       — Громче, — потребовал Чонгук, ускоряясь. Звук шлепков кожи о кожу, приглушенный водой, все равно был неприлично громким в замкнутом пространстве кабины. — Я должен тебя слышать.       — Два! — почти крикнул Тэхён, когда угол изменился, и знакомое, ослепительное удовольствие ударило в него, как ток. Колени подкосились, но Чонгук удержал, приподняв за бедра, меняя положение так, чтобы входить еще глубже.       Энигма одной рукой схватил его за запястье, поднял руку и прижал к стене над головой, затем проделал то же самое со второй. Теперь Тэхён был полностью распластан, прижат к кафелю, руки растянуты вверх, а Чонгук, мощный и неудержимый, двигался в нем сзади. Поза была унизительной, обнажающей, и от этого возбуждение достигло новой, головокружительной высоты.       — Три! — выл альфа, когда серия быстрых, коротких толчков заставила увидеть звезды. Собственный член, зажатый между животом и холодной стенкой, терся при каждом движении, и предчувствие нового оргазма, такого скорого, такого неотвратимого, начало сжимать низ животом.       Но Чонгук замедлился. Почти вышел, оставив лишь кончик, и замер.       — Нет, — прошептал он, его губы коснулись мокрой кожи между лопатками Тэхёна. — Еще рано. Ты не кончаешь, пока я не разрешу.       — Я… я не могу… — простонал любовник, тело дрожало от напряжения, от необходимости.       — Можешь, — возразил в ответ, и снова начал двигаться, но теперь толчки были медленными, выматывающими, такими глубокими, что казалось, он касается самой его души. Он целился точно в то чувствительное место с каждым разом, но избегал того ритма, который мог бы довести Тэхёна до края. Это была пытка. Самая сладостная пытка. — Считай дальше.       — Ч-четыре… — Тэхён выдохнул цифру, и это больше походило на рыдание. Пальцы скользили по мокрому кафелю, пытаясь найти хоть какую-то опору. Волны удовольствия накатывали одна за другой, но пика не было, лишь бесконечное, мучительное восхождение.       Чон чувствовал, как тело под ним напрягается, как оно пытается сжаться вокруг него, вынудить разрядку. Он улыбнулся, дикой, хищной улыбкой, которую Тэхён не видел, но чувствовал всем нутром. Он отпустил одно запястье, и его скользнула вниз, между телом Тэхёна и стеной, обхватив возбужденный, пульсирующий член.       Альфа взвыл. Прикосновение было сухим, грубым, лишенным смазки, кроме воды и собственной смазки его тела. Оно было идеальным и ужасным одновременно.       — Пять! — крикнул, когда Чонгук начал двигать рукой в такт своим толчкам. Два ритма, внешний и внутренний, сливались в один безумный, сводящий с ума вихрь ощущений.       -Правильно, — прохрипел Чонгук ему в ухо. Дыхание было горячим, прерывистым. Он тоже был близок. Контроль, та железная воля, что сдерживала его, трещала по швам. Он чувствовал, как собственное тело готово взорваться. Но хотел больше. Хотел сломать этого альфу полностью. — Сколько ты можешь? Сколько раз ты можешь выдержать, прежде чем сломаешься?       Он ускорился. И рукой, и бедрами. Стенка душевой кабины глухо стучала от их движений. Пар сгущался, воздух становился густым, трудным для дыхания. Тэхён уже не мог формировать слова. Мычал, кричал, бился лбом о кафель. Тело было тугой пружиной, готовой со звоном распрямиться.       — Шесть! — это был не крик, а хриплый выдох, полный отчаяния и мольбы.       Чонгук почувствовал, как внутренности Тэхёна начали ритмично, судорожно сжиматься. Это было оно. Предвестник. Он прижался к спине всем весом, зубы впились в мочку уха Тэхёна, не кусая, а просто сжимая, помечая.       — Кончай, — приказал, и в его голосе не осталось ничего, кроме чистой, необузданной потребности. — Кончай сейчас. Для меня.       Приказ, разрешение, последняя капля — все смешалось. Тэхён вздрогнул, его крик застрял в горле. Его тело выгнулось, напряглось, и он кончил, судорожные толчки выбивая из него последние силы, размазывая семя по мокрой кафельной стене. Внутри него мышцы сжались вокруг члена Чонгука с такой силой, что это стало последним триггером.       С низким, сдавленным рыком мужчина вогнал себя в него в последний раз, глубоко, до предела, и замер. Волна накрыла, горячая, всепоглощающая. Он кончил, пульсируя внутри, заполняя Тэхёна снова, добавляя новую порцию к той, что уже была там. Чон держал его, прижимая к стене, пока их тела не перестали трястись.       Тишину нарушал только шум воды и их хриплое, прерывистое дыхание.       Чонгук медленно, очень медленно ослабил хватку. Аккуратно вышел, и Тэхён, лишенный поддержки, почти рухнул на пол душевой кабины, но Чонгук поймал его, развернул и прижал к себе. Они стояли так под струями воды, которая смывала с них свежий пот, сперму, слезы. Чонгук обнял Тэхёна, прижимая его голову к своему плечу, одной рукой поддерживая его под коленями, почти как раньше.       — Семь, — прошептал Тэхён в его мокрую кожу. Голос был беззвучным, разбитым. — Это… семь.       Чонгук не ответил. Просто держал, позволяя воде омывать их. Рука лежала на нижней части живота Тэхёна, снова чувствуя под пальцами мягкие, едва уловимые спазмы внутри. Наклонился, губы коснулись виска альфы.       — И все еще внутри, — сказал он, и это было не вопросом, а утверждением. Приказом, который все еще был в силе. — Ни капли не вытекло. Ты хорошо держишь.       Тэхён слабо кивнул, слишком уставший, чтобы говорить. Тело было как тряпка, разум плавал в тумане полного истощения и глубочайшего удовлетворения.       Старший наконец выключил воду. Резкая тишина, наступившая после шума, оглушила. Вышел из кабины первым, потянув за собой Тэхёна. Взял большое, мягкое полотенце и начал вытирать его с той же методичной тщательностью, с какой мыл. Сначала лицо, потом волосы, грудь, спину… Каждое движение было медленным, почти ритуальным. Когда добрался до ног, Тэхён уже почти стоял на них, поддерживаемый лишь руками Чонгука.       Затем Чон вытер себя, быстро, без особых церемоний. Он снова подхватил Тэхёна на руки — альфа даже не пикнул, просто обвил его шею руками и уткнулся лицом в его шею — и вынес обратно в спальню.       Не положил его на испачканную простыню. Уложил его на диван у стены, завернул в мягкий плед, который всегда лежал там. Сам же подошел к кровати, сдернул мокрые, запачканные простыни одним резким движением и швырнул их в угол. Из шкафа достал свежий комплект и, с удивительной для его состояния ловкостью, застелил кровать заново. Все движения были точными, выверенными. Порядок должен был быть восстановлен.       Только закончив, вернулся к дивану. Тэхён дремал, ресницы лежали мокрыми сгустками на бледных щеках. Энигма наклонился, снова взял его на руки — теперь он был легким, как ребенок, — и перенес на свежую, прохладную простыню.       Он уложил его, сам устроился рядом и натянул одеяло на них обоих. Затем притянул Тэхёна к себе, обвил его руками, прижал спиной к своей груди, точно так же, как и раньше. Его ладонь легла на живот Тэхёна, как печать, как окончательное подтверждение его власти. В темноте, в тишине, нарушаемой только их синхронным дыханием, мужчина наконец позволил усталости накрыть себя. Но прежде чем сон забрал его, он прошептал последние слова этой ночи, слова, которые были и обещанием, и угрозой, и странной, искаженной нежностью.       — Семь, — повторил полушёпотом, и губы коснулись кожи на шее партнера. — Но это еще не конец, мой альфа. Это только начало.

***

      Пробуждение выдалось тяжелее, чем ожидалось. Тело ныло от приятной истомы, но поясницу ломило — отголосок вчерашней ночи. Тэхён ведь сам попросил не сдерживаться, не обращаться с ним как с хрустальной вазой. Чимин как-то обмолвился, что доминантность энигмы обостряет инстинкт защиты своей пары и ревностной охраны «территории». Ким не видел в этом ничего зазорного: сам, будучи альфой, прекрасно понимал, как важно давать выход своему желанию, чтобы избежать взрыва в будущем.       Вот только к такому напору со стороны любовника он, мягко говоря, оказался не готов. Его руки до сих пор фантомно ощущались на коже: вот они оглаживают, втирают гель… Хриплый голос, шепчущий приказы, и один лишь взгляд рубиновых глаз заставляли подгибаться колени, а внутреннюю сущность — скулить от смеси покорности и удовлетворения.       Во время их первой близости, да и после, Тэхён замечал, как тяжело Чонгуку сдерживаться. Тот всегда старался не причинить боли, не доставить неудобств своими желаниями.       Но то, что случилось вчера, стало для альфы знаком: мужчина доверился ему окончательно.

      И это ощущалось чертовски правильно. Идеально.

      Когда Ким увидел, что настольные часы показывают десять утра, его охватило беспокойство. Он сильно опаздывал. Его привычный распорядок — ранняя подготовка пекарни к открытию и выпечка свежего хлеба и булочек — был нарушен.       Он рывком сел на кровати, игнорируя протестующий стон мышц. Рядом Чонгука не было. Лишь примятая подушка и едва уловимый, но такой родной запах сандала и свежести после грозы — аромат его энигмы, теперь навсегда вплетённый в их общее пространство. На тумбочке рядом с часами стоял стакан воды и две таблетки обезболивающего. Уголки губ Тэхёна невольно дрогнули в улыбке. Даже в такие моменты Чонгук умудрялся проявлять свою трогательную, почти материнскую заботу, которая так контрастировала с его вчерашней властностью.       Наспех проглотив таблетки, Ким натянул первое, что попалось под руку, — вчерашнюю футболку Чонгука, которая была ему велика и пахла им до головокружения, — и поспешил на первый этаж. Из кухни доносился тихий шум и аромат свежесваренного кофе, перебивающий даже привычные запахи пекарни.       Чонгук стоял у плиты спиной к нему, одетый в домашние штаны и с полотенцем, перекинутым через плечо. Широкие плечи и расслабленная поза излучали спокойствие. Он что-то помешивал на сковороде, тихо напевая себе под нос незнакомую мелодию. Увидев его таким — домашним, умиротворённым, — Тэхён почувствовал, как тревога за опоздание отступает, сменяясь волной теплоты. Этот мужчина, способный одним взглядом подчинить его волю, сейчас готовил для него завтрак. И в этом простом бытовом действии было не меньше близости и доверия, чем в самой страстной ночи.       — Доброе утро, соня, — произнес Чонгук, не оборачиваясь, словно почувствовал его присутствие. Его голос был низким, с легкой утренней хрипотцой, от которой по спине Тэхёна снова пробежали мурашки. — Я подумал, что пекарня сегодня может открыться и попозже. Мир не рухнет, если кто-то не получит свой утренний круассан вовремя.       Он повернулся, и его золотые глаза, вчера горевшие неукротимым адским пламенем, сейчас смотрели мягко и с нежностью. В них плескалось легкое беспокойство.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил, отставляя сковородку и подходя ближе. Руки легли на талию альфы, притягивая к себе. — Я не… перегнул вчера?       Тэхён отрицательно качнул головой, утыкаясь лбом в плечо и вдыхая успокаивающий аромат.       — Всё идеально, — прошептал, и это была чистая правда. — Просто непривычно.       Чонгук облегченно выдохнул, пальцы мягко погладили поясницу возлюбленного — именно то место, что ныло больше всего. Каждое прикосновение было точным, знающим, исцеляющим.       — Хорошо, — так же тихо ответил он. — Тогда завтракай. Я уже замесил тесто для багетов по твоему рецепту. Думал, тебе понадобится помощь.       Ким удивлённо поднял голову, встречаясь взглядом с Чоном. Замесил тесто? Сам? Он знал, что его энигма наблюдателен и быстро учится, но работа с тестом — это почти магия, требующая чутья и опыта.       — Ты… что? — вырвалось у него прежде, чем он успел сформулировать мысль более изящно.       Чонгук усмехнулся, и в уголках глаз собрались знакомые морщинки.       — Не смотри на меня так, будто я пытался запустить ядерный реактор на твоей кухне. Просто следовал инструкции. И, — он сделал многозначительную паузу, — возможно, немного подсмотрел, как ты это делаешь, пока ты думал, что я просто пью кофе и любуюсь видом.       Он кивнул в сторону большой дежи, накрытой влажным полотенцем. Тэхён подошел, с трепетом приподнял ткань и заглянул внутрь. Тесто дышало. Оно было живым, эластичным, идеальной консистенции. Гладкая, чуть липкая поверхность говорила о том, что его вымешивали сильные, уверенные руки, которые точно знали, когда нужно остановиться.

Это было не просто «по рецепту» — в этом была вложена душа.

      Волна нежности захлестнула его с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Это было даже интимнее, чем вчерашняя ночь. Чонгук не просто вторгся в его постель — он вошел в его святая святых, в сердце его пекарни, в его ремесло. И сделал это не с властностью энигмы, а с деликатностью и уважением любящего человека.       — Оно… идеальное, — выдохнул Тэхён, не отрывая взгляда от теста.       — Только потому, что я думал о тебе, — просто ответил Чонгук, обнимая его со спины и кладя подбородок ему на плечо. Его тепло окутывало, заземляло. — Твои руки создают что-то невероятное, я просто попытался повторить.       Они постояли так несколько минут в уютной тишине, нарушаемой лишь тихим шипением остывающей сковороды и мерным тиканьем старых часов на стене. Тревога об упущенном времени окончательно испарилась, оставив после себя лишь звенящее чувство правильности момента. Пекарня действительно могла подождать. Его мир, его настоящее было здесь, в этих объятиях, в запахе кофе и свежего теста.       — Садись, омлет остынет, — мягко подтолкнул его Чонгук к столу. — А потом вместе займемся багетами. Я буду твоим подмастерьем.       Тэхён занял место за столом, наблюдая, как Чонгук раскладывает по тарелкам пышный, золотистый омлет с зеленью. Вчерашний повелитель, заставлявший его тело трепетать от одного слова, сегодня с заботливой сосредоточенностью наливал ему апельсиновый сок. И этот контраст больше не казался странным. Это были две стороны одного человека, и альфа с жадностью принимал обе. Он понял, что доверие, которое Чонгук показал ему ночью, было не односторонним. Энигма тоже впустил его, позволив увидеть себя уязвимым, домашним, нуждающимся в ответной нежности.       — Спасибо, — тихо сказал Ким, когда тарелка опустилась перед ним.       Чонгук сел напротив, его золотые глаза внимательно изучали лицо любимого.       — Это тебе спасибо, — его голос снова стал глубже, интимнее. — За то, что позволил.       Тэхён знал, что речь идет не только о вчерашней ночи. Речь шла обо всем: о том, что он позволил этому урагану по имени Чон Чонгук ворваться в его размеренную жизнь, перевернуть все с ног на голову и сделать его по-настоящему счастливым. И, пробуя самый вкусный омлет в своей жизни, он думал лишь о том, что готов позволять ему это снова и снова.       Они ели в комфортной тишине, которая бывает только между по-настоящему близкими людьми. Киму казалось, что даже вкус еды стал ярче, насыщеннее. Каждый кусочек омлета, каждый глоток сока были пропитаны невысказанной нежностью. Он украдкой наблюдал за Чонгуком: за тем, как тот сосредоточенно ест, как чуть хмурит брови, когда задумывается о чем-то своем. И в этих мелочах, в этих мимолетных жестах Ким видел больше, чем в самых громких признаниях.       — О чём ты думаешь? — спросил парень, заметив, что взгляд энигмы стал отстраненным, устремленным куда-то за его плечо, в окно, где утреннее солнце заливало светом их маленькую улочку.       Чонгук медленно перевел на него взгляд, и в золотой глубине на мгновение промелькнула тень сомнения.       — Я думал о том, что никогда раньше не делал ничего подобного, — признался он тихо. — Не в смысле… теста. А вот этого всего. Утра. Завтрака. Тишины. Обычно после… — он запнулся, подбирая слова, — после ночи я уходил. Или уходили от меня. Это было правило. Простое и понятное. Никаких обязательств, никаких совместных рассветов.       Тэхён почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он знал, что жизнь Чонгука до их встречи была совершенно другой — быстрой, порой жестокой, полной мимолетных связей, где энигма брал то, что хотел, не позволяя никому подобраться слишком близко. И это признание было еще одним шагом навстречу, еще одним слоем брони, который Чонгук снял перед ним.       — А сейчас? — мягко подтолкнул, откладывая вилку.       — А сейчас я впервые не хочу уходить, — Чонгук усмехнулся, но в этой усмешке не было иронии, лишь легкое удивление самому себе. — Более того, я поймал себя на мысли, что хочу, чтобы это утро не кончалось. Чтобы мы вот так сидели, потом возились с твоими багетами, пачкаясь в муке, а потом… потом было ещё одно утро. И ещё.       Его слова, простые и искренние, ударили Тэхёну под дых сильнее любого властного приказа. Это было то самое «навсегда», которое не произносят вслух, но которое чувствуют каждой клеткой. Желание Чонгука было не просто физическим — оно прорастало в быт, в рутину, в саму ткань жизни, и это пугало и восхищало одновременно.       — Мне тоже этого хочется, — честно ответил альфа, и его голос слегка дрогнул. — Очень.       Закончив с завтраком, они вместе убрали посуду. Движения были слаженными, будто они делали это уже сотни раз. Мужчина мыл тарелки, а Ким вытирал их и расставлял по местам. Футболка, пропитавшаяся запахом Чонгука, теперь смешивалась с ароматом моющего средства с лимоном и влажным теплом кухни. Это был запах дома. Их дома.       Когда с посудой было покончено, Чонгук с энтузиазмом ребенка, которому доверили важное дело, потер руки.       — Ну что, шеф-пекарь, принимай подмастерье? Куда муку сыпать и что ломать?       Тэхён рассмеялся, и напряжение последних минут окончательно ушло. Он повязал себе фартук и протянул второй партнеру. Тот надел его с серьезным видом, и Тэхён не удержался от того, чтобы подойти и поправить тесемки на его спине, задержав руки на мощных лопатках на пару секунд дольше необходимого.       Работа закипела. Ким показывал, а энигма впитывал все с поразительной скоростью. Он оказался невероятно способным учеником. Сильные руки, которые вчера оставляли на коже горячие следы, теперь с удивительной деликатностью и точностью формовали багеты, делали на них надрезы специальным лезвием. Он не задавал лишних вопросов, смотрел, чувствовал и повторял. В его движениях была та же врожденная уверенность, что и во всем, что он делал.       Мука тонкой пылью оседала на их волосах, руках, одежде. В какой-то момент Чонгук, повернувшись, случайно оставил белый след на щеке Тэхёна.       — Ой, прости, — сказал он, но в глазах его плясали смешинки.       Не стал стирать муку рукой, а наклонился и осторожно смахнул ее губами, задержавшись на коже на долю секунды. Тэхён замер, чувствуя, как по телу разливается жар, не имеющий ничего общего с жаром от печи.       — Ты отвлекаешь своего подмастерья, — прошептал Чонгук ему в самые губы, и Тэхён понял, что это правда. Он сам отвлекался, тонул в золотом взгляде, в его запахе, естественном, смешанном с ароматом свежего теста.       Когда первая партия багетов отправилась в раскаленную печь, они стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели сквозь небольшое окошко, как тесто на глазах поднимается, покрываясь золотистой, хрустящей корочкой. Через несколько минут по пекарне поплыл божественный, ни с чем не сравнимый аромат свежеиспеченного хлеба.       — Теперь я понимаю, почему ты так любишь это место, — сказал Чонгук, не отрывая взгляда от огня. — Здесь рождается что-то настоящее. Живое.       Альфа молча кивнул, прижимаясь к его боку. Он чувствовал то же самое. Только сейчас понимал, что настоящее и живое рождалось не только в печи. Оно рождалось между ними — здесь, на этой кухне, среди рассыпанной муки и запаха ванили, в переплетении их рук и взглядов. И этот хлеб, испеченный вместе, был первым творением их нового, общего мира.