Зайка.

"18.05. Дневник Юнхо. За эти четыре дня ничего особенного не происходило. Утром мы с Хонджуном, Уёном и Сонхва вместе ходили завтракать. Уён, кстати, очень быстро ест. Он и Хонджун после завтрака выпили таблетки. Антидепрессанты. Уён вышел на прогулку, сказал, хочет побыть один и прогуляться. Хонджун сказал, что он пошел сжигать калории, которые съел утром. Мне его очень жалко. Это ужасно. Я не понимаю того, как он себя чувствует, как себя видит. Потом я сел за домашнюю работу, которую присылал мне Минги. Понимать материал самому тяжеловато. Все-таки, мне надо, чтобы кто-то помогал мне с объяснениями, чтобы я знал, что правильно всё понимаю. Снова зашла та медсестра. Попросила отвести Сонхва на элетктроэнцефалографию. Эти три дня он плохо спал. Почему-то у него началась бессонница. Хотя, кажется, это прогрессирует первая стадия его болезни. Мне очень больно думать об этом. И я снова заплакал. Сонхва спросил, почему я плачу. Я сказал, что у меня просто болит живот, и съел аскорбинку, сделав вид, что это таблетка от живота. Я хочу знать, почему Хонджун хотел себя убить."       День с самого утра был странным, словно Юнхо кинули в банку масла. Он спросонья выпил натощак воды, и та булькнула в желудке. Отвратительное чувство. Голова ощущалась ужасно тяжелой. Казалось, будто все его внутренности вынули и залили тело гноем, противно шевелящимся под кожей. Будто проткни его иголкой, и вся эта мерзость вытечет. На обеде Юнхо с Уёном были одни. Сонхва вызвали на дополнительный осмотр. Юнхо, как предписывала диета, ограничился овощами, а Уён – салатом и йогуртом. Решив, что сейчас самый подходящий момент, Юнхо первым нарушил тишину:       – Почему Хонджун хотел себя убить?       Уён спокойно дожевал помидорку и очень серьёзно посмотрел на спутника:       – Хонджун думает, что он не заслуживает жить.       – Что?.. Почему?       – Потому что думает, что он бесполезный. Что он никакой. Пустой, скучный, глупый, бесталантный, что он бремя для своей семьи. А ведь на деле всё не так... – Чон отправил в рот листик салата и продолжил. – Он хороший. Ответственный. И заботливый. Он больше всех медсестер ухаживает за Сонхва. А ведь его никто не просил! И учится хорошо, и проблем не создаёт. Ты бы видел, как он рисует... Прямая дорога в художественный колледж.       – Тогда почему он..?       – Хонджун думает, что это всё ерунда. Он сам запер себя в клетке и повесил табличку "Не подходить, здесь сидит ничтожество". Хотя он один из лучших людей, которых я когда-то встречал. Он попал сюда, наглотавшись таблеток. Но, как он говорит, раз шрамов у него нет, значит, всё не так плохо. Дурак он... Юнхо вздохнул и продолжил ковырять рис. Вот, что у Хонджуна за головная боль – он сам.       – Но, знаешь, с Сонхва ему, кажется, легче. Хонджун всегда с ним, как няня. Хотя, наверное, правильнее сказать старший брат... Пока он возится с Сонхва, то забывает о проблемах в собственной голове. Весь корпус знает, что Хонджун его няня. Он следит, чтобы тот ел, хорошо спал, водит его на процедуры и играет с ним... – Уён доел салат и принялся за крекеры с шоколадом. Сто двадцать девять калорий! – Если бы не Сонхва, то Хонджун, наверное, попробовал бы снова. Ему плевать на себя... Когда думаешь о собственной смерти, все перестаёт иметь значение. Думаешь только о том, как бы поскорее стереть себя.       Юнхо посмотрел на свою пустую тарелку, а затем на рисунок Сонхва на своём гипсе. Если бы не Сонхва, то Хонджун попробовал бы снова? Виски неприятно сдавило, и он вздрогнул.       – Уён, а ты..? – Он сглотнул и уставился на спутника. – Ты тоже хотел себя убить?       – А почему я, по-твоему, здесь? Я просто выбрал медленный способ, не осознавая этого. Врачи сказали, что скинь я еще пару кило, то мои органы начнут прощаться со мной. Не к столу, конечно, будет сказано, но я уже и в уборную не могу нормально сходить... – Уён обессиленно рассмеялся, перебирая салат. – Приходится держать вес, хотя я, конечно, скинул бы еще пару кило...       – Ты всегда считаешь свою еду?       – Всегда. Если не знаю, сколько ем, то день испорчен.       – А могу спросить, почему ты вообще..?       – Почему решил убивать себя так?.. Сначала хотел привести себя в форму. Ну, знаешь, так, пару килограммов скинуть, чтобы влезть в старые штаны и убрать щеки. Пары килограммов оказалось недостаточно. Пять, семья, десять... Потом еще один, и еще один... Сколько бы я не терял, отражение не менялось... Я хотел быть красивым... Но я всё еще толстый.       Юнхо не сказал ничего в ответ. Он помнил наставления Хонджуна. И что это вообще за логика? И как Уён может думать, что толстый, если он еле стоит? если его ноги, покрытые синяками, болят от недоедания? если ему так тяжело подниматься по лестнице? если у него ужасная одышка? если у него темнеет в глазах, когда он встает? если вся одежда висит на нем? если на его зубах видны темные пятнышки, говорящие об их разрушении? если он постоянно чувствует во рту привкус желчи?       Покончив с трапезой, двое вышли во дворик. Солнце возвышлалось над широкой поляной, вокруг которой петляли мощеные плиткой тропинки. Под устрашающих размеров кленами, окружавшими здание столовой, прятались лавочки. На одной из них парни и нашли Хонджуна и Сонхва. Ким сидел на траве в льняной темно-синей рубашке и таких же больших штанах, Пак – в лёгком белом костюмчике и с любимой игрушкой в руках. Он сразу приметил соседей издали и помахал:       – Уёни! Ю-ю!       Уён помахал в ответ и взглянул на притихшего Юнхо:       – Хонджун сказал тебе про Сонхва?       – Мгм... Мне жаль его. И очень больно.       – Нам всем жаль. Всем больно. Но мы, к сожалению, бессильны. И от этого еще больнее.       Теплый ветер приносил с собой запах подступающего лета, и солнце раскалялось всё сильнее. Листва уже давно приняла свежий изумрудный оттенок, и полянка дышала сотнями маланьких цветов. Уён шагал медленно, со свойственной усталой вальяжностью, и Юнхо старался идти тем же темпом. Интересная, однако компания. Уён думает, что он толстый, Хонджун думает, что не достоин жизни, а Сонхва должен скоро умереть. А Юнхо? А Юнхо думает, что надолго запомнит этих троих.       Стоило двоим приблизиться, как Пак тут же вскочил с лавки, чтобы обнять их. Уёна он обнял крепко, и тот стиснул его в ответ. Юнхо же обнял осторожно, чтобы не задеть бандаж.       – Уёни, ты поел?       – Да, Зайка, мы с Юнхо ели вместе. А ты уже кушал?       – Я не хочу сейчас. И утром не хотел... Я сегодня не голодный.       – Зайка, – Уён погладил Сонхва по голове, – надо будет обязательно поесть. Знаешь, почему мне больно кушать? Потому что я долго не ел. Если долго не есть, начинает болеть живот. Обещай, что поешь с нами вечером. Ты же не хочешь, чтобы у тебя болел живот? Твои мама с папой и брат ждут, когда ты скорее вернёшься! А если не будешь хорошо есть, то придётся еще дольше лежать тут! Вот, у Юнхо тоже из-за этого болит живот, да?       Из уст Уёна это, конечно, звучало просто смешно. Он взглянул на Юнхо, вскинув брови, и тот угукнул в ответ, подыгрывая:       – Из-за больного живота я не могу есть любимые сладости! Поэтому надо будет обязательно поесть!       Сонхва, услышав это, закивал. Хонджун, всё это кремя ковырявшийся в траве вокруг себя, переглянулся с парнями и довольно улыбнулся. Это был общий негласный сговор, который никак не обсуждался – хранить смерть Сонхва в тайне от него самого. Ким закончил венок из крошечнвх ромашек и протянул его парню:       – Держи, Зайка. Вот, послушай Уёна и Юнхо! Я говорил тебе, что надо есть! Вечером обязательно поешь!       – Хорошо! Ю-ю, смотри! – Сонхва протянул Юнхо венок. – А Джуни умеет делать венки из цветов!       – Как мило! А у твоей зайки тоже есть такой венок?       – Нет... Джуни, а сделаешь Донбёли тоже венок?       – Конечно, Зайка...       Устроившись на лавке, Юнхо запрокинул голову и уставился на нависший над ними высокий клен. Ломтики лучей, проскальзывавшие сквозь листву, слепили глаза, и Чон зажумрился. Май прогрелся, и оставалось только терпеливо ждать лета. Закрыв глаза, парень прислушивался к звукам вокруг: тихому бурчанию гулявших больных, суетящихся медсестер, к возне сидящих рядом соседей по палате и едва уловимому гулу накалявшегося зноя. Уён, усевшись у Юнхо под боком, прикрыл глаза и спрятал ладони в противоположных рукавах, похожий на греющегося на солнце кота. Его тело так ослабло, что не могло себя согреть, и, касаясь плечом чужого и завернувшись в свою кофту на молнии, он отогревался, хотя пальцы ног и рук всё равно оставались холодными.       "Если бы не Сонхва, то Хонджун, наверное, попробовал бы снова. Ему плевать на себя..."       У Юнхо такого никогда не было. Никогда не было мыслей о том, что он толстый, некрасивый, какой-то не такой. Он никогда не задавался вопросом, достоин ли жить. Такие вещи всегда были далеки от него и эфемерны. А сейчас, столкнувшись с этим лицом к лицу, он не знал, что ему думать и чувствовать. Казалось, его связали, насильно раскрыли глаза и заставили смотреть. "Вот, видишь, что с людьми происходит?!" Юнхо ощутил себя так, будто всю жизнь был слепым, видел всё через дымку, и только сейчас начал рассматривать мир со всеми деталями.       "А почему я, по-твоему, здесь? Я просто выбрал медленный способ, не осознавая этого."       Плеча Юнхо мягко коснулась чужая ладонь, и он выпрямился, открыв глаза. Над ним стоял Сонхва с самой очаровательной на свете улыбкой и венком из ромашек и васильков. Он надел венок на голову Юнхо и показал ему свою плюшевую зайку с маленьким венком вокруг уха:       – Смотри!       Чон опечаленно улыбнулся и потрепал Сонхва по голове. Хонджун, сидящий на траве, протянул Сонхва еще один венок. Пак надел его на голову Уёна, а тот совершенно не противился этому, продолжая неподвижно сидеть:       – Спасибо, Зайка.       – Уёни, тебе что, холодно?       – Немного.       – Но сейчас же так тепло!       – Это из-за того, что я не могу хорошо есть. Поэтому мне холодно.       – А когда ты выздоровеешь, то не будешь мерзнуть?       Уён на секунду умолк и открыл глаза. Казалось, поднять веки ему стоило титанических усилий. Он взглянул на солнце, прежде чем слабо ответить:       – Когда выздоровею, мне больше не будет холодно...       Юнхо взглянул на него, вновь закрывшего глаза. Новых деталей на лице не прибавилось. Такая же острая челюсть и выдающийся нос, маленькие уши и едва не трупный цвет кожи. Хонджун поднялся, отряхнул штаны, и оглядел полянку. Заметив вдали у ворот три силуэта, он прикрыл глаза рукой от солнца, и, убедившись, что это те, о ком он думал, похлопал Сонхва по плечу.       – Зайка, к тебе пришли.       – А?.. – Пак обернулся и прищурился. – Кто?..       Хонджун нахмурился. С каких это пор Согхва щурится? Но тот, быстро узнав родителей и брата, сорвался с места и побежал к ним. Пробежал каких-то пару метров он схватился за голову и упал на колени. Ким, испуганно охнув, ринулся за ним. Юнхо вскочил с места, и Уён, потеряв опору под плечом, дернулся, открыв глаза.       – Зайка! – Хонджун обнял его за плечо, и родители, увидевшие это, поспешили к сыну. – Зайка, что случилось?!       – Джуни... Голова... "18.05. Дневник Юнхо. Остаток дня Сонхва пролежал в палате. До самого вечера он мучался от головной боли. Родители сидели с ним долго, а Хонджун всё время наворачивал круги под дверью. Его трясло, и мы с Уёном не отходили от него. Болезнь Сонхва, не дававшая знать о себе так долго, стала неожиданно быстро поогрессировать. Бессоница, как оказалось, была первым звонком. Мы принесли Сонхва курицу с рисом и заставили поесть. Потеря аппетита тоже оказалась симптомом. Хонджун не отходил от него, и по просьбе Сонхва лег с ним в кровати, обнимал и гладил по голове. Мы с Уёном сидели рядом, пока он не уснул. Я старался не плакать, чтобы Сонхва не волновался, а потом, когда пошел в душ, разрыдался. У меня всё еще болит голова. Уён тоже плакал, но тихо. Не было варианта не слышать. Стенки душевых кабинок не доходят до потолка. Я не хочу чтобы..."       Окончив водные процедуры, Юнхо выключил кран и прислонился лбом к кафельной стенке. Остатки горячей влаги всё еще продолжали жечь лицо, а голова гудела. Но в груди стало легче. Чувство, сдавливавшее ребра, ушло, и он снова мозг дышать свободно. Уён, принимавший душ в кабинке рядом, вышел и стал шуршать одеждой. Юнхо, сняв с крючка полотенце, вытерся. Желать всё одной рукой было неудобно. А одеваться – отдельная пытка. Будто бы половина его тела взяла и отвалилась. С трудом натянув одной рукой белье, он вышел следом. В душевой, отделанной желтым кафелем, было шесть кабинок, напротив них – раковины с круглыми зеркалами, а под окном с мутными стеклами – комод для моющих принадлежностей и лавка. Уен стоял перед одним из зеркал в одном белье и смотрел на себя, не шевелясь, плоский и мертвецки бледный. Колени торчали, лопатки хотелось вдавить в спину, локоть, наверное, можно было обернуть двумя пальцами. Отвлекшись, он взглянул на Юнхо и поджал губы. Тот, не говоря ни слова, поспешил надеть пижаму. Выходило, конечно, неуклюже, и Уён помог ему надеть футболку. Так и оставаясь в белье, он опустился на лавку и поморщился. Сидеть на твёрдой поверхности, ощущая свои кости – такое себе. Перед тем, как уйти из душевой, Юнхо замер в дверях и обернулся на соседа:       – Уён, ты очень красивый.       Тот удвиленно вскинул брови. По телу, уже остывшему после долгого кипячения под душем, прошла дрожь, и он открыл рот, наверное, собираясь что-то сказать, но с языка так ничего и не упало, и он молча проводил Юнхо взглядом.       Когда он вернулся в палату, Сонхва и Хонджун уже спали. Хонджун прижимал парня к себе, а тот сопел, спрятав нос в изгибе его шеи. Было в этих объятиях что-то такое, отличное от обычных объятих, что-то странное, больше, чем интимное. Друзья и возлюбленные, так не обнимают друга друга, не обнимают так родители своих детей.       "– Но, знаешь, с Сонхва ему, кажется, легче. Хонджун всегда с ним, как няня. Хотя, наверное, правильнее сказать старший брат... Пока он возится с Сонхва, то забывает о проблемах в собственной голове."       Юнхо тихонько лег и уставился в окно. На ночном небе теснилось неожиданно много звезд, и луна, украв у солнца свет, лила его весь в их палату. Чон слышал, что многие не могут спать, когда на них "смотрит" луна, но ничего такого не ощущал. Пусть смотрит. После пролитых слез ужасно клонило в сон, и он уже готов был уснуть, когда что-то коснулось его плеча. Это оказался Уён. Пару секунд он мялся, прежде чем прошептать:       – Спасибо. Меня ещё никто не называл красивым. "18.05. Дневник Юнхо. ... Уён правда очень красивый. Я хочу, чтобы он выздоровел. Хочу, чтобы выздоровел Хонджун. Мне опять хочется плакать. Я не знаю, почему хочу плакать. Наверное, от того, что ничего нельзя сделать. Мне еще никогда не было так больно. Я не хочу, чтобы Сонхва умирал."