Зайка.

"25.05. Дневник Юнхо. У Сонхва стало падать зрение. Он сказал, что стал видеть немного размыто. Ему слишком быстро становится хуже. У него почти не осталось сил. Мы с Хонджуном и Уёном немножко гуляем с ним, но он быстро устаёт. Теперь ему приносят еду прямо в палату. Утром и вечером ему ставят капельницы. Каждый день мы водим его на энцефалографию. Хонджун не отходит от Сонхва. Меня пугает то, насколько серьёзным Хонджун остаётся. Потому что меня разрывает изнутри. Я никогда раньше такого не испытывал. Будто у меня в груди ковыряют. И это чувство не проходит. Последние пару дней я часто плачу. Потому, что я не хочу, чтобы Сонхва умирал. И потому, что с этим ничего нельзя сделать."       В этот раз обед Уёна состоял из шоколадки. Обычно сладкое его успокаивало, но не в этот день. Они с Юнхо сидели в тени облюбленного клена, прячась от послеобеденного зноя. Уён, не в силах выносить подступающей жары, наконец сменил свою огромную кофту на майку. Юнхо не мог не смотреть на его белые руки, уже давно не видевшие солнечного света, как и всё его тело в принципе. Кожу, казалось, облучили этими противными белыми лампами с потолка крыла лаборатории, где занимались анализом крови. Он сидел, прикрыв глаза и прислонившись к плечу Юнхо своим. Перенимал тепло. А тот и не был против. Такие молчаливые посиделки стали частью их распорядка дня. Говорить ничего не нужно было. Да, и, не хотелось. Юнхо уставился на свой гипс, где красовались солнышко, цветочек и зайчик, нарисованные Сонхва. Все рисунки, что им рисовал Сонхва, они хранили. Всем он нарисовал их совместный "портрет", и на каждом можно было различить человечка с синими волосами, высокого человечка с согнуть рукой, одного в розовом свитере и в черной кофте, и конечно плюшевую зайку с цветочками. Тот сейчас спал под надзором Хонджуна, с трудом пообедав. Отсутствие аппетита, как выяснилось, тоже было симптомом болезни. Всё происходило слишком быстро. Он слишком внезапно стал гаснуть. Будто игрушка с голосом, которая резко перестала говорить, и только глухо тянула звуки. Хонджун почти всё время был рядом с Сонхва, читал ему книжки и приносил плюшевой зайке новые веночки, когда прошлый засыхал. Сонхва боялся оставаться один, поэтому кто-то из троицы обязательно проводил с ним время. Утром этим занимались Хонджун и Юнхо, потому что Уён с утра ходил на взвешивание, а затем подолгу корпел над вымерениями порций своих приёмов пищи. В обед, после прогулки, с ним оставался Хонджун, чтобы покормить. А вечером, когда они с Уёном шли на консультации, с ним играл и ужинал Юнхо. В душ кто-то из них обязательно сопровождал Сонхва. Кабинки там можно было открыть и снаружи на случай, если что-то произойдет. Своего рода няни на смене, облегчавшие работу медсестрам. Те заходили лишь во время капельниц и получали чёткий доклад от "сменщика".       Юнхо поднял голову и взглянул на солнце сквозь листву клёна. Назойливый зуд в груди никак не проходил. Словно ему противно скребли где-то под сердцем, не давая перестать думать о неизбежной участи их соседа по палате. А Хонджун? А Уён? Над ними троими висела смерть. Единственное отличие было в том, что эти двое могли спастись, если сами захотят, а Сонхва – нет.       Юнхо всё думал, что за эту жизнь у него, кажется, и мысли не возникало о смерти. А сейчас она была ужасно близко. Будто до встречи с парнями он жил в розовых очках, не зная горя. Хоть смерть пришла не за ним, но ощущение было отвратительным. Как смотреть на скот, который ведут на убой.       – Уён...       – М?       – Я не хочу, чтобы ты умер... – Юнхо знал, что его слова не будут иметь для парня никакого веса, но решился это сказать. Уён широко распахнул глаза и уставился на спутника, смотрящего на солнце. По тонким рукам прошли мурашки, и темные волоски на них встали дыбом. – Я бы хотел и дальше общаться, когда мы выйдем отсюда. Когда мои друзья тебя увидят, то подумают "Какой красивый парень! Наверняка за ним столько девочек бегает!" Сходим в кафе и закажем всё, что хочешь. Не убивай себя, пожалуйста.       Тот ничего не ответил. Лишь снова молча прижался к его плечу в своим и осторожно положил голову на его плечо. Юнхо ощутил, как стало жечь веки, и челюсть неприятно свело.       – Спасибо, что веришь в меня, Ю-ю.       И Юнхо заскулил. Горячую влагу, намочившую ресницы, было не остановить, в горле запершило от подступившей оречи. Чон вытер слезы, надеясь успокоиться, но только громче взвыл, как ребёнок, еще не способный объясниться словами. Зуд в груди был сильнее любой боли. Он, наверное, лучше бы еще раз пережил перелом, чем это.       – Ю-ю... – Уён погладил его по голове и вытер холодными пальцами щеку. Он знал, почему тот плачет. Потому что его самого беспокоил такой же зуд. И Хонджуна тоже. Чувство бессилия и осознание стремительно приближабщегося конца.       – Я не хочу, чтобы Сонхва умирал!       От его рыданий зуд Уёна усиливался, и он сам уже не мог сдерживаться. Он попытался сглотнуть возникший в горле ком, но тот скатился с языка отчаянным стоном, и парень закрыл лицо руками, присоединяясь к печали соседа. Странная, наверное, картина: двое плачущих на лавке парней. Они не хотели, чтобы Сонхва умирал. Случись это – и какая-то часть их глубоко внутри умрёт вместе с ним. А у них останутся лишь его рисунки, сухие цветы из венков и плюшевая зайка.       Юнхо закрыл глаза рукой, а Уён уперся локтями в колени, уронив лицо в ладони. Звон приходящего зноя нарушал шорох листвы. Несколько минут они сидели так, по очереди всхлипывая. Когда зуд внутри ослаб, Уён вытер майкой лицо и тяжело поднялся.       – Идём, Ю-ю. Сонхва, наверное, уже проснулся. А Хонджун пусть сходит поест.       Хоть зрение Сонхва немного помутнело, он узнавал парней. Хонджуна – по синей макушке, Юнхо – по бандажу, а Уёна – по ленивой походке и шороху резиновых тапочек о кафель. Пак и правда уже проснулся. Как раз к приходу медсестры, которая готовила ему капельницу. Ким, сидящий на краю койки Сонхва, вздохнул, увидев парней. Теперь их очередь смотреть за их условным подопечным.       – Зайка, – он погладил Сонхва по голове, – сожми руку в кулак.       Тот послушно кивнул и стал сжимать и разжимать ладонь, чтобы сестре было легче поставить капельницу. Та ловко воткнула иглу и наклеила сверху пластырь:       – Молодец, Сонхва! Мальчики, позовёте, как раствор будет заканчиваться?       Уён угукнул в ответ, и сестра, опечаленно оглядев парней, упорхнула. Ким поднявшись, потянулся и зевнул.       – Зайка, я сейчас схожу поесть и вернусь, хорошо?       – Ага...       Проводив Хонджуна взглядом, Уён подвинул к кровати Сонхва стул, устало сел рядом и положил голову на его грудь. Пак хихикнул и стал гладить его по голове:       – Уёни прямо как кот...       Юнхо подвинул второй стул и устроился рядом с Уёном:       – Зайка, а знаешь, что коты чувствуют, когда люди болеют? И они могут лечить своих хозяев и убирать боль!       – Правда?!       – Да! – Уён засмеялся. – Сейчас посижу вот так, и ты будешь выздоравливать! И ничего не будет болеть!       Чужое сердце тихонько билось под его щекой, и он, прикрыв глаза, следил за тем, чтобы оно вдруг не сменило темпа.       – Уёни, а когда мы выздоровеем и выйдем отсюда, мы же будем кушать вместе?       – Конечно, Зайка. Будем ходить в кафе и кушать сладости. Подумай, что бы сладкого ты съел?       – М... Я хочу торт с кремом и клубникой...       – Хорошо... Пойдем есть торт с кремом...       Стоило Юнхо услышать это, как остатки слез тут же полезли наружу. А Сонхва снова уснул, думая о сладостях. Чон тихонько шмыгал носом, не в силах успокоиться. Уён, заметив, что Сонхва опять спит, выпрямился. Он вытер холодной рукой лицо Юнхо и провел пальцами по рисунку на его гипсе:       – Пусть у тебя тоже ничего не болит...       Юнхо проглотил стон и всхлипнул, и Уён осторожно обнял его, прильнув щекой к его плечу. "25.05. Дневник Юнхо. Сонхва проспал до ужина. Мы немного покормили его, а потом он захотел погулять. Уён съел еще одну шоколадку. Меня пугает то, какой Хонджун спокойный. Иногда мне кажется, что он вообще ничего не чувствует. Я спросил об этом Уёна. Он сказал, что Хонджун боится боли. Я не понял, как это связано."       Сидя под кленом, четверо молчали. Хонджун снова плел венки, сидя на траве вместе с Юнхо. Уён же сидел, поджав ноги, на лавке, а устроившийся рядом Сонхва положил голову на его плечо. Его плюшевая зайка, конечно, была с ним, и он оставлял ее только когда принимал душ. Вечера уже прогрелись, и солнце даде не думало уходить, отчаянно держась за облака на горизонте. Хонджун оборвал вокруг себя все ромашки и теперь искал цветы для последнего венка, предназначенного для игрушки.       – Джуни, я сейчас принесу васильки!       Сонхва поднялся и неспеша направился к синему пятну на поляне. Трое внимательно следили за ним, боясь, что тот снова упадёт. Последние пару дней головные боли не беспокоили парня, но все боялись расслабиться. Мало ли, что еще может принести эта болезнь. Пак опустился на колени и стал неспеша рвать васильки. Теплый воздух пронзили струи остатков холодного ветра, и кроны кленов недовольно зашуршали. Юнхо взглянул на солнце и, переведя взгляд на Хонджуна, вздохнул. Тот оставался неизменно серьёзным. Казалось, вообще забыл о том, что можно испытывать какие-то эмоции.       – Хонджун, слушай...       – Джуни!..       Тишину рассек жалобный стон Сонхва, и трое вскочили на ноги. Сонхва тяжело дышал, схватившись за локоть, и скулил.       – Больно! Больно!       Хонджун, едва не споткнувшись о собственную ногу, побежал к нему, и Юнхо с Уёном ринулись следом.       – Зайка! – Ким сел рядом и осмотрел чужую руку. Та, согнутая, дрожала, но никаких царапин или синяков на ней не было. – Что такое?       – Очень болит! Она не двигается! Внутри болит!       Пак стал плакать, не отпуская руки, и Хонджун, прижав его к себе, закричал спутникам:       – Позовите врача! Быстрее! Тише, Зайка, тише... Оно пройдет...       "Спастический паралич. Чрезмерное напряжение мышц". Таков был диагноз. Болезнь Сонхва подошла к началу конца. Пак, благо, мучался не долго. Капельница помогла, и боль отступила, и тот смог уснуть, наплакавшись до боли в голове. Уёну и Юнхо едва удалось успокоить Хонджуна, насильно скормив ему успокоительное вприкуску с его антидепрессантами, и оттащить от койки Сонхва, чтобы заставить пойти в душ. Уён принял душ первым и поспешил обратно в палату, чтобы следить за соседом, а Юнхо потащил Хонджуна на водные процедуры. Чон еще не видел его таким напуганным. Тот хмуро молчал, ковыряя кожу у ногтей, и кусал губы.       Смывая с себя следы прошедшего дня, Юнхо беззвучно плакал. Слезы текли сами по себе, и он, пялясь сквозь них на плитку кабинки, не мог не думать о том, как стремительно стал чахнуть Сонхва. Раньше веселый, он гораздо меньше улыбался, почти не рисовал, большую часть дня лежал в постели, обнимая зайку.       С трудом успокоившись, Юнхо вытерся и неуклюже натянул белье. Почему-то он чувствовал себя ужасно уставшим, хотя ничего толком не делал. Оказывается, мысли тоже могут выматывать. А в соседней кабинке, где подозрительно тихо мылся Хонджун, послышался плеск, а за ним тихий скулёж.       – Хонджун?..       Ответа не последовало. Лишь лейка душа продолжала шипеть водой. Юнхо, выскочил из кабинки и постучал в дверь чужой. Ким не отвечал. Первая же мысль, возникшая в голове, кричала о том, что тот мог наложить на себя руки, и Чон, как и был, в одном белье, открыл дверцу, ожидая самой худшей картины. Но зря испугался. Хонджун сидел на полу, забившись в угол и поджав колени, в чем мать родила, и плакал, зажав рот рукой. Краска с волос стекала по плечам бледными голубыми каплями, лицо порозовело от слез.       – Хонджун...       Юнхо опустился на колени, попал под лейку и голова стала стремительно мокнуть. Он отнял руку спутника от рта и тот заскулил. Ким дал волю голосу, и с языка скатился тяжелый стон, пришедший из самой глубины, из-под сердца, где Хонджун спрятал всё самое сокровенное. Сейчас он совсем не был похож на серьёзного взрослого парня. Он рыдал, как ребёнок, громко и надрывно, и этот плач звонко разбивался о стены душевой. Юнхо еще никогда не слышал, чтобы кто-то так плакал. А Хонджун продолжал всхлипывать, обнимая себя:       – Мой Зайка... "25.05. Дневник Юнхо. ... Я думал, что Хонджун ничего не чувствует. А оказалось, что он чувствует больше всех. Я понял, что имел в виду Уён, когда сказал, что Хонджун боится боли. Я боюсь, что Хонджун убьёт себя."