Сам себе враг

o ve erkek kardeşi

«Нас связали ещё до рождения. Не кровью, совсем нет. Кровь оказалась слишком слабой связью. Нас связали целью. Твоей целью было любить меня, моей – перестать быть верным тебе в тот миг, когда любовь станет твоей единственной слабостью.»

✿————✦————✿

Закрывая глаза, Мехмед снова чувствует себя тем 12-летним мальчишкой, ждущим теперь уже вместо мамы – старшего брата, кто один, помимо наставницы, продолжал помнить о его существовании. Видит его всегда загорелое лицо, на которое падают лучи горячего солнца; видит его искреннюю, храбрую улыбку, что заряжала Мехмеда энергией; Ахмед жмурит глаза от яркого света, смотрит на брата таким живым, уверенным взглядом; ему действительно интересно проводить с ним время, которое у них, к сожалению, отняли, и видеться они могли раз в два месяца, и то не всегда отец знал о том, чем Ахмед подвергал себя опасности, отправляясь в дорогу. Они сидят во фруктовом саду Манисы, в округе стоят корзины с собранными лимонами и апельсинами, некоторые валялись в густой траве, на которой сидели братья, прячась в тени под крупными лиственными шевелюрами деревьев. Ахмед рассказывает о новых выученных арабских словах, помогая Мехмеду правильно их произнести, параллельно очищая один из наливных цитрусов, отдавая младшему брату самые крупные, сладкие дольки, а себе оставляя остальные. Мехмед запомнил глаза Ахмеда светлыми, чуть ли не янтарными, так они светились на солнце, отливая оранжевым и карим цветами. Мехмед слушает его с упоением, с замиранием дыхания и сердца, ибо каждый редкий приезд брата – своеобразный праздник, торжество, тот самый день, когда жизнь не кажется серой грязной пылью, среди драчливых дворовых мальчишек и злых пожилых людей, почему-то насмехающихся над Мехмедом и его погибшей мамой за спинами. Всё это меркло, растекалось в лужу и высыхало под лучами, когда Ахмед приезжал на большой красивой лошади, ловко спрыгивал с неё и, вместо того, чтобы давать целовать руку как требует этикет, ответно кланялся Мехмеду, помогая ему не чувствовать себя хуже, а показывать, что они - равны. Узнай об этом отец, пришел бы в ярость, ибо и сослал он Мехмеда в Манису лишь для того, чтобы упрятать от чужих глаз, избавиться от лишней нагрузки и нежелательного наследника, называя «запасным». Целых шесть мучительных лет провел младший сын в ссылке, когда однажды у крыльца послышалось фырканье лошади и топот её копыт, а с неё спрыгнул единственный человек, кто присматривал за Мехмедом не хуже собственной матери, хотя и сам являлся ребенком, а умным-то рос не по годам! – Отец назначил меня санджак-беем в Амасье, представляешь! Это в восьмистах километрах отсюда, далековато, поди, пятнадцать суток ехать… Да ты не кисни! Я буду приезжать, мой наставник понимающий! – Ахмед говорил воодушевленно, вовсе не уставший после долгой дороги, он наполнил улицу радостью и, казалось, пробудил Мехмеда от кошмарного сна. Загорелый, румяный, в синем кафтане, какой цвет навсегда станет считаться «его» цветом, он вернул младшего брата к жизни именно в тот момент, когда могло стать поздно, и делал это удивительно быстро, энергично, каждая секунда с ним была наполнена смехом и чем-то увлекательным, новым, таким интересным, что Мехмед, невольно заслушавшись по дороге, начинал спотыкаться. Когда ему исполнилось 14 лет, Ахмед не навещал его уже как четвертый месяц, заставляя того одновременно злиться, догадываясь о причинах, и расстраиваться. Однажды в такой день в дверь дома постучали. – Нам велено вернуть Вас во дворец по приказу Султана Мурада, как дальнейшего правителя Османской империи. Пройдемте же, шехзаде Мехмед, – склонившись в поклоне отрапортовал гонец, а затем рукой пригласил покинуть дом. Мехмед, до этого скрестив руки на груди, тут же выпрямился и напрягся, подобно струне, вытаращив глаза на мужчину, и с секунду недоверчиво рассматривая стоящих рядом янычар. Они, поди, посчитали, что новость о правлении так поразила парнишу, однако мысли его были совсем об ином. – Но как же? Что случилось с Ахмедом? Что с моим братом!? – Переходя на нервный возглас, Мехмед почти кричал на них, сжав кулаки. С годами Ахмед заметно менялся в характере. Горячности и энтузиазма в нём всегда было хоть отбавляй, однако ж его учили чувству достоинства, сдержанности и в какой-то степени молчаливости, ибо настоящий падишах должен уметь как завлекать красноречивыми разговорами, так и уметь загадочно умалчивать о некоторых вещах. Ахмед же становился только вспыльчивее и амбициознее, ставя цели на далекие вершины гор, не придумывая, как достигнуть их, а предпочитая уже представлять себя там. По началу в их дружбе не витало ничего, кроме братской поддержки и заботы, однако происхождение всё больше давило на них двоих; как бы Ахмед не старался, чтобы Мехмед не ощущал себя оставленным, и брошенным сыном на своем фоне, получалось с каждым разом хуже: он приезжал всегда в разных дорогих кафтанах, крепчал телом на глазах, уже бывал в нескольких военных походах с отцом, прекрасно владел оружием, и когда-то смог усмирить вдруг взбунтовавшуюся лошадь на глазах Мехмеда, без страха, паники, не растерявшись не на секунду, и даже не рассчитывая на помощь стражи, что приезжала с ним. Он отлично образован, повидал немало битв, поучаствовал в них, уже успел проявить себя как воин и губернатор, а чего добился Мехмед в Манисе, где никто и не собирался давать ему образование, никто не учил его даже меч в руках держать? Точнее, если бы не Ахмед, то он бы точно не умел абсолютно ничего, поскольку отца не заботило его будущее. Мехмед рос и понимал, что к чему, что общение с ним роняет репутацию Ахмеда, что безграничная власть дурманит разум, а ощущение собственного величия заставляет забываться, и именно поэтому в какой-то момент он неожиданно обозлился что на брата, что на Мурада: оба бросили его, предпочли могущество и авторитет, пытаясь запихнуть ненужного «запасного» принца, который был ничему не обучен, подальше от людей. От него хотели избавиться, и Мехмед уверен, хотели вовсе стереть из памяти, что сделали, если б могли. Живя с подобными угнетающими мыслями день за днем, разжигая внутри пламя ненависти, он поклялся себе когда-нибудь отомстить всем, стать таким, на кого будут бояться смотреть, а не смеяться, что он терпел все детство в Эдирне. И вот, спустя столько лет, Мехмед оказался снова во дворце, где его встретил отстраненный взгляд отца, удивленная девушка, и поникший бледный Ахмед. – Обидно, наверно, да? Потратить всю жизнь ради роли, с которой ты и неделю не продержался, – неприятно съязвил Мехмед уже на улице, желая вывести брата на разговор, но не зная, как лучше это сделать, и вылить обиду в форме щита показалось выходом. – Не говори о том, в чём не смыслишь, Мехмед. Ты не разобрался в ситуации, обиделся на меня, пытаешься задеть – так ли я тебя воспитывал? – Ахмед сохранял спокойствие, держал спину ровно и бросил такой разочарованный взгляд, что Мехмед ощутил чуть ли не физическую боль в груди, словно сердце ошпарили, поцарапали. – Не дави на жалость! Я сам себя воспитывал, пока ты был окружен знатью и роскошью, но пришло время нам поменяться местами. – Что ж, если это то, о чем ты мечтал – я рад за тебя. Надеюсь, ты справишься. – Ни один мускул не дрогнул на его лице, и, развернувшись, он продолжил уходить. Мехмед в этот миг понял, насколько всё-таки привязан к брату, и просто не мог позволить ему снова молча уйти, когда они не виделись долгое время. – Постой! Что с тобой теперь будет? – Отец планирует сослать меня в крепость Токат, однако из-за твоего появления какое-то время я останусь в тени, и, вероятно, моя судьба откажется в твоих руках. Султан действительно принял решение удалиться и передать трон, а единственным достойным кандидатом рассматривал Ахмеда, который готовился к этому все 15 лет. Старший сын узнал об этом, однако вместо того, чтобы терпеливо ждать или проявить сыновью почтительность, начал вести себя так, как будто отец уже освободил место. Не дожидаясь его приказа, Ахмед самовольно прибыл в Эдирне, и начал принимать иностранных послов, раздавая земельные наделы от своего имени, не согласовывая с отцом. Мурад II не собирался полностью отдавать власть, намереваясь проверить сына на мудрость, и был взбешен таким развитием событий: он расценил это не как усердие, а как государственную измену и неуважение к султану. Второй сын был вариантом ещё хуже: необразованный, не умеющий обращаться с мечом, и ничего не знающий об управлении, он быстрее поднимет восстание, чем успеет сказать что-то умное. Но падишах решил, что это его хороший шанс проявить себя, ибо Хюма-хатун так мечтала о становлении сына султаном, что пора дать этому свершиться, а Ахмеду будет неплохой урок, почему иногда стоит проявить терпение. – Ходжам Мустафа, позвольте, я встану в пару с Мехмедом, – учтиво попросил Ахмед на уроке боя. Это был первый день брата в школе, где он уже вступил в перепалку с кузиной и её друзьями, потому самым разумным сейчас казалось держать его от Влада с Асланом подальше. Ахмед считал, что лишний пафос и гонор Мехмеда здесь вовсе ни к чему, это в некой степени раздражало даже его самого, но злиться на брата или обвинять в дерзости к другим он просто не мог, испытывая сочувствие. – Специально со мной встал? – Недовольно спросил Мехмед, хмуря брови, – Хочешь отыграться? Показать, как силен? – Единственный способ стать сильнее, воевать с более сильным противником. – Ахмед серьезно взглянул на него, протягивая саблю. – Думаю, как султан, ты не должен так паниковать пред опасностью, какой бы сильной она не была. – Я не паникую, – нервно процедил сквозь зубы Мехмед, с силой сжимая рукоять сабли. Когда учитель дал команду начинать, юноши подняли оружия и начали поединки. Отовсюду слышался лязг наточенных остриев, скрежет и активные удары. Все наступали друг на друга уверенно, взмахи их саблей стойкие и ловкие, никто не делал это с агрессией, однако движения полны энергии и профессионализма. Как бы Мехмеду не хотелось это осознавать, он – самый слабый среди всех присутствующих, даже этих рабов, что возятся с Лале, и от этого к горлу подкатил ком отвращения и злости. Они заставляли его чувствовать себя нелепо. Черным пятном на белой бумаге. И вместо того, чтобы взять себя в руки, сконцентрироваться на бою и, поглядывая на других, учиться хотя бы отражать удары, Мехмеду оказалось легче не стараться вовсе, ибо его не научили воспитывать силу духа. В нём не было той внутренней устойчивости, какой обладали другие. Всего пара твердых ударов Ахмеда, и сабля вылетела из слабых рук Мехмеда.

***

– Но я хочу драться настоящим оружием! – Обиженно воскликнул Мехмед, не принимая идею брата, который хотел научить его некоторым приёмам. – Нам никто не даст настоящего. – В ответ он подавленно пожал плечами. – Хорошо, я дам тебе свою саблю, мне не жалко. Достав хорошенько припрятанный пишчак, Ахмед наточил конец толстой, прочной палки, дабы она немного напоминала оружие, пока Мехмед завороженно наблюдал как старший брат умело это делает. Отдав единственную саблю, стоило взять Мехмеду её в руки, как его глаза засияли, и он стал с силой разрезать ею воздух, представляя себя смелым и отважным воином. Ахмед подбежал к нему, тут же нанося сокрушительный удар палкой, словно она была не обычной деревяшкой, и младший брат подкосился, но сразу рассмеялся и довольный стал нападать в ответ. Его замахи были без тактики и какого-либо плана, Мехмеду нравилось ощущать оружие в руках и воображать себя на поле бое, особенно, когда Ахмед поддавался, хотя на деле владел выдуманной саблей лучше, чем тот настоящей. Он хотел дать брату почувствовать себя лучше и сильнее, ради этого было не жалко даже наигранно упасть на траву.

***

– Хватит с меня! – Яростно воскликнул Мехмед, когда в который раз Ахмед выбил из его рук саблю, и тот уже не собирался снова поднимать её. – Ты намеренно это делаешь! – Намеренно пытаюсь помочь стать тебе сильнее? Солнце неожиданно спряталось за облаками, улицы померкли, стало гораздо темнее; источник тепла пропал, и стало ощутимо прохладнее, а стекавший пот со лба после долгого усердия вызывал мерзкие мурашки. - Ты не помогаешь, а лишь выплескиваешь на меня свою обиду за то, что отец прогнал тебя с престола, – тише, чем до этого, прошипел Мехмед, поправляя подол кафтана. Ахмед нахмурился и непонимающе уставился на брата. Неужели, помощь теперь расценивается таким образом? Однажды, когда в детстве они играли подобным образом, Мехмед сам просил его не поддаваться, вкладываться в полную силу, так как только так можно сразу научится держать саблю сильнее, а на ногах стоять тверже - если противник сильнее в разы. Ахмед гордился им тогда. А на кого он смотрит сейчас? На мягкотелого парня, который не хочет драться, учиться, и жалуется на якобы излишний напор во время боя? Видеть брата таким слабым, и без какого-либо желания прикладывать усилия казалось чем-то отвергающим, неужто чувство скорой власти им так овладело? Мехмед бросил на брата взгляд полный презрения и высокомерия, какого раньше Ахмед за ним не наблюдал, и получил будто бы удар под дых. Ударил гонг. Султан Мурад шагнул в центр залы. – Мои дорогие подданные. Вы знаете, что подобные собрания бывают лишь по самым исключительным поводам. – Он взял кроткую паузу, привлекая всеобщее внимание. – Я отрекаюсь от власти, новым султаном теперь будет мой младший сын Мехмед II. По залу пробежал ропот удивления. Лале с волнением повернула голову на Ахмеда, убежденная, что раз с этой ролью не справился старший образованный сын, любимый всеми должностями империи, то с Мехмедом точно всё перевернется; Ахмед кинул в ответ слегка тоскливый сожалеющий взгляд: если говорить откровенно, сожалел он не столь о том, что не справился сам, или о том, что султан теперь именно Мехмед, он сожалел, что не смог воспитать его подобающим образом. Не смог дать образование, хоть и понимал, что в одиночку, да и со встречами раз за два месяца, можно радоваться тому, что Мехмед обучен хотя бы малейшим узам. По мере его взросления его интерес к учебе падал, а у Ахмеда росла страсть и самоуверенность, тогда то их пути и свернули. Лале в какой-то миг разглядела, что кузен корил себя за что-то, глядя на Мехмеда так печально, что её пренебрежение к нему вдруг отступило. – Это окончательное решение! – Твердо повторил Султан визирю, который что-то прошептал ему на ухо. Мехмед выглядел довольным, слащаво ухмылялся, медленно оглядывая всех присутствующих, чуть ли не сиял от понимания, сколько лет он прожил в тени, и сколько могущества получил в ответ за свои страдания. После церемонии, однако ж, взбудораженный и растерянный среди всех открывшихся дел и поручений, Мехмед хотел остановить время, дабы всё обдумать, остановиться, скрыться от людей и их постоянных объяснений, эмоции разрывали его на куски и были совершенно противоположными одновременно, из-за чего крутило наизнанку. В такие моменты, когда он потерян и кажется, что мир куда-то бежит: спасение новый падишах находил в старшем брате, зная, что тот со своей рассудительностью подскажет, с чего начать и как, а спокойствием успокоит и Мехмеда. Но сейчас он направлялся к Ахмеду в покои не за этим, точнее, не принимал этот факт, и не собирался признаваться ему. Вошел он бесцеремонно и без стука, нахмурив брови, когда, остановившись на пороге, увидел как Ахмед складывает вещи в сундук, а у кровати стояло несколько кожаных мешков. – Куда ты собираешься? – С пренебрежением спросил Мехмед, проходя вглубь комнаты. – Отец уезжает и забирает меня с собой, ибо здесь мне делать нечего. – Договорив, Ахмед наконец выпрямился и строго взглянул на брата. – Ты же хотел всю власть себе. Больше претендентов нету. – Пф, – он саркастичный фыркнул, словно за эти пару секунд не ощутил, как рушиться земля под ногами. – Отец мудрый человек, поэтому берет тебя с собой: раз не справился здесь, может, перевоспитаешься там. Мехмед безразлично уставился куда-то в окно, делая вид, что ему всё равно на собственные слова, как и на отъезд брата; на деле же он просто не мог взглянуть в глаза напротив в ответ – боялся. Боялся, что почувствует себя жалким, так как оба понимали, что его слова звучали нелепо и с детским самоутверждением; боялся, что просто не выстоит перед ним, ибо краем глаза видел как Ахмед, оскорбленный, и с тем же задетый, свел густые брови, и ошарашено уперся в него вопросительным взглядом. Прежде, чем он успел бы что-либо вымолвить, Мехмед принял решение парировать быстрее, чем вскроется его уязвимость в данный момент. И чем ближе дверь становилась, тем замедлялись шаги, ноги не готовы были вот так скоро покинуть покои брата, без которого Мехмед не мог представить будущее правление, и, когда рука потянулась к ручке, то предательски замерла в воздухе. – Когда ты вернёшься? – Стараясь не выдавать надежды и интереса, он попытался задать вопрос максимально равнодушно. – Ближе к зиме. Мехмед снова ощутил удар. Мысли с невероятной скоростью метались из одного настроение в другое: от желания выплеснуть накопившиеся страхи и предчувствия, признавшись, что его напыщенная гордость – лишь иллюзия, до желания высказать всю обиду на него и отца, и ни в одной из мысли не оказалось желания уйти. Становилось хуже, Мехмед почувствовал недомогание и то, что вот-вот сдаться, выдаст себя. Нельзя дать этому случится, нельзя дать понять Ахмеду, что в нём нуждаются, как в старшем брате, как в единственной опоре. – Правильное решение, это нескоро, а мне ты здесь не нужен. – И, величаво вздёрнув подбородок, он всё же отворил двери. – Мехмед, как ты можешь такое говорить? – Ахмед не скрывал обиды в голосе, не пытался спрятать расстройства в усталых глазах, и даже в этом он снова преуспевал, снова был сильнее. – Я ведь всегда старался быть рядом с тобой, поддерживал тебя… – Я тебя о том не просил! – Нервно вырвалось из Мехмеда, перебивая речь брата. Он сжал кулаки, бросив на него последний надменный взгляд, и поспешил удалиться. Мехмед всегда мечтал вернуться в Эдирне, считая его своей родиной, домой, за несколько лет так и не прижившись в Манисе. Теперь же, приехав, он понял, что ничего не ощущает родным, нет ему дома нигде; люди в этом месте ему не рады, да и в Манисе, впрочем, обращались к нему также, смотрели также – как на пустое место, ничего из себя не представляющее. Одно лишь присутствие Ахмеда позволяло на пару дней полюбить Манису, которая расцветала с приездом маленького шехзаде, и наполняла улицы ароматами лета, трав, душистых цветов. Так и сейчас Мехмед планировал, что легко сживется с Эдирне, освоится, будет опираться на старшего брата и впишется во дворец. Но без него этот процесс затянется, станет долгим, тягучим, придется проживать дни, ощущая себя лишним. – «Я уже падишах! Как я могу считать себя лишним? На мне всё держится», – пытается успокоиться Мехмед, ища лазейки в своих же страхах. С силой ударив кулаком по стене, он ярко почувствовал, отчего испытывает столько враждебности к Ахмеду: даже провинившись пред отцом, они остаются вместе. Отец никогда не сможет бросить любимого сына, коим всегда являлся Ахмед, всегда-то всё с рук ему сходило! Из Амасьи ездить до Манисы стабильно раз в два месяца никогда не было позволительным, просто он знал, что найдет способы выкрутиться, извертится так, дабы выйти сухим из воды. Всё легко дается, когда ты любим семьей, преимущественно – султаном. Мехмеда обделили любовью отца, уважением со стороны других его фавориток, которые были зло настроены против него и его матери, и настраивали своих детей так же. А Ахмед опять будет проводить время с Мурадом, ходить бок о бок, сближаться – так, поди, и вернет он его на престол по возвращению. Пока они вновь будут рядом, как отец и сын, Мехмед вновь окажется в одиночестве в месте, где никого не знает, не помнит, и где все всегда его не жаловали. Это нечестно. Несправедливо.

***

Мехмед с трудом размыкает слипшиеся глаза, еле спасшись от ночного кошмара, что поглотил его тело, и не желал отпускать в реальность. Когда сознание отошло от дрёма, он вдруг подскочил на диване, часто моргая, и осматривая темную комнату, пытаясь что-либо разглядеть. Лапы приснившегося ужаса по-прежнему сдавливали грудь, поэтому дыхание участилось, и Мехмед совсем позабыл, где он находился и кем был, видя пред глазами те страшные картины. – Что такое? Тебе плохо? Голос заставил его очнуться и тревожно взглянуть на пол. Сквозь потемки Мехмед разглядел брата, который спал на дёшеке, и вспомнил, что сегодняшнюю ночь Ахмед ночует с ними, отчего испытал огромный прилив облегчения. Тот потирал сонные глазки, параллельно вставая, и, когда мог адаптироваться в темноте, забрался на диван к Мехмеду. Стояла зима, за окном виднелись пушистые хлопья снега, медленно спадающие с неба, и холод пробирался в комнату, а мангал, видимо, потух, потому больше не прогревал помещение. Мехмед поежился, и Ахмед, заметивший это, тут же поспешил засыпать древесный уголь в мангал, чтобы поскорее согреть брата; сам же вполне привык терпеть подобные перепады температуры, да и кафтан у него был теплее – ткань толще. – Так чего ты вскочил? Кошмар приснился? – Да… – Мехмед ответил задумано, рассматривая дали снежного сада за окном, и вспоминая, что же ему приснилось. Большая часть сна уже забылась, оставив после себя лишь липкий страх и тревожное состояние. Однако один эпизод его мозг хорошо запомнил: он стоял на какой-то деревянной постройке посреди зимнего леса; вся округа укрыта коврами снега, деревья, земля где-то внизу, а небо синее-синее, без единой звезды. Умиротворенный пейзаж обманывал, ибо скрывал в себе нечто устрашающе, точнее – кого-то. Сам Мехмед маленький, как сейчас, а пред ним высокая, мужественная фигура, которую он видел только по пояс. Мог бы задрать голову, посмотреть на лицо, но внимание приковало иное: на незнакомца кто-то напал, его загнали в тупик, и, опираясь на деревянные перила, он мучился от разрывающей боли. В его правую ногу, ниже колена, вонзилось две стрелы, пронзившие её насквозь.

***

Наступление зимы было бы и не определить, если бы не знание месяца, ибо уже наступил декабрь, а снег так и не разу не выпал, что несвойственно для Османской империи. Солнце пропало насовсем, не выглядывая после лета, люди привыкли видеть небо серым и угрюмым, прохлада на улице стала привычной, как и засыпать под мелко накрапывающий дождь. Сегодня вернулся и Ахмед без отца, а с несколькими янычарами. Казалось, несмотря на погоду, стало действительно светлее, по крайней мере, радостный народ, собравшийся вокруг его лошади, и их улыбки самостоятельно оживили мрачность очередного дня. Ахмед спрыгнул и начал раскланиваться каждому, не успевая отвечать: все что-то ему говорили, тараторили, поднимали гам, жалуясь на происходящее в государстве, будто вернулся не обычный шехзаде, когда-то прогнанный с престола, а бывший падишах. Мехмед понимал, почему так – старший сын с детства пользовался любовью среди янычары и военной знати, его считали «настоящим воином», благодаря многочисленным военным походам, куда с собой брал его отец, и где он проявлял храбрость, а в делах правительственных смыслил не меньше. У Ахмеда были амбиции, которые он жаждал проявить, да оказалось слишком рано, за что в итоге он и получил, однако это не отменяло того факта, что он очень смышленый. Мехмед не вышел к нему с остальными, наблюдая с широкого балкона. Давясь завистью, и еле проглатывая её, он вдруг обнаружил, что даже Лале с друзьями встречали его, о чем-то говорили. Это заставило его уйти и перестать смотреть, понимая, что если продолжит, может натворить дел. Он знал, что не встретить Ахмеда полностью – неуважение, и, скорее всего, это лишь испортит его итак плохую репутацию; пойдут слухи, что султан не рад видеть собственного брата из-за чувства соперничества, а того хуже, из-за неуверенности в себе, которая скрывается под маской напыщенной горделивости. Мехмед прошел в тронный зал, где бостанджи предупредили, что Ахмед ждёт дозволения войти. Кивнув, глядя на них с суровостью, он прошел к низкому трону в виде дивана, и сам не заметил, как почти перестал дышать. Ахмед вошел, одетый в простой походный плащ, каким видеть его оказалось непривычно – в самой обыкновенной одежде, старых сапогах и без дорогого кафтана, все продолжали видеть в нём величественного человека, богатого умом и мудростью, а не одними лишь одеяниями. Он остановился у порога, не смея подойти ближе до обозначения знака, что можно. Затем, оказавшись перед Мехмедом, сделал глубокий земной поклон, касаясь лбом пола, и начал отчитываться о военном походе, стоя на коленях. Твёрдый голос Ахмеда странным образом откликался где-то внутри падишаха, он отчеканивал каждое слово так уверенно, будто бы готовился к подобному рапорту, заучивал наизусть, хотя, Мехмед бы не удивился, что и здесь старший брат хотел произвести впечатление, быть может, даже назло ему это делал, мол: «Посмотри, сколь я грамотен в своих словах и бесстрашен пред тобой, не то, что ты.» Мехмеду и сейчас воображалось, словно брат намеренно пытается показаться лучше. Он чувствует, что из них двоих, меж властным султаном, что подчинил себе всех, и кто восседает на троне, и шехзаде, вернувшимся с похода, сидящим на коленях – Ахмед всё ещё лидирует, всё ещё остается единственным достойным на трон. Это настолько выводило Мехмеда из себя, что он практически не слушал доклада: никакие албанские повстанцы и венгры были ему не интересны, он не задавал дополнительных вопросов, из-за чего брату пришлось выпалить всё сразу. По глазам Ахмеда видно, что он ждёт реакции, какого-то слова, может, даже благодарности или похвалы за оборону и взятие крепости с Родоса. Однако Мехмед пропустил большинство слов мимо ушей, не вдаваясь в подробности, ибо дела армейские не особо-то его волновали, а бои – не привлекали; он молча кивнул головой евнухам, подавая знак выдать брату почетный кафтан синего цвета. Скрытый смысл такой встречи подчеркнул, что Ахмед для него – слуга, не собеседник, не близкий родственник. Когда брат в сопровождении евнухов развернулся, чтобы уйти, Мехмед бросил незначительный взгляд на него, кратко осматривая, и заметил что-то багровое прямо на шее, длинное, выделяющееся, что сразу разогрело интерес. Приходить к нему в покои казалось проявлением лишнего внимания, поэтому Мехмед невзначай проходил мимо и ждал, когда тот куда-либо выйдет сам. Так они и столкнулись у арки на улицу. – К кому торопишься? – Право, не спешу. Если хотите со мной о чём-либо побеседовать – там обождут, – невозмутимо ответит Ахмед, спрятав руки за спиной. Мехмед недоверчиво посмотрел ему в глаза, впервые услышав от него обращение к себе на «вы», что подбросило дров в пламя его высокомерия, и в то же время напрягло, полезли неприятные мысли, он вдруг стал высматривать в не выспавшихся глазах Ахмеда хоть каплю какой-то доброты, чего-то уважительного, чего-то того, как он смотрел раньше: да, последний разговор не задался, но даже в тот момент во взгляде брата читалось сопереживание и обида, доказывающая, что ему важны слова Мехмеда. Султан хмуро посмотрел на его шею, где ещё днем заметил что-то странное, однако разглядеть не удалось, ибо высокий ворот кафтана скрывал большую часть. Ахмед ожидающе молчал, пускай и видел, даже догадывался, что интересует Мехмеда, хотел, чтобы тот сам спросил в лоб, либо отпустил восвояси. Раскусив этот ход, Мехмед раздраженно скривился: – Что на шее? – Обычное ранение. – Ахмед отогнул край ворота, оголяя одну часть шеи, и Мехмед увидел протяженный темно-красный шрам, который шел дугой; на царапину от меча это не было похоже, но и прикинуть, на что иное, оказалось слишком сложно, а задавать новый вопрос – проявить интерес. Внутри Мехмеда что-то сжалось при виде страшного ранения, он кратко взглянул брату в глаза с тревогой, но тут же скрыл волнение равнодушием, и, кивнув, мол, свободен, первый ушел. Лишь сейчас он осознал, что все это время Ахмед находился под угрозой, мог погибнуть в любой момент, а он бы об этом и не узнал, либо уже потом: это не на шутку напугало султана, когда он представил, что может остаться совсем один. Но Ахмед вернулся, поэтому всё обошлось. Конечно, хотелось спросить, не больно ли ему до сих пор, обеспечили ли ему достаточную помощь, или она по-прежнему нужна? Однако это близкие вопросы, которые показали бы сострадание Мехмеда, а он, между прочим, должен оставаться максимально холодным со своим соперником на престол. Старшего брат любят в армии, и восстание против падишаха уже не казалось чем-то за гранью реальности. Как же всё-таки тяжело переживать за брата, и одновременно заставлять себя ненавидеть его. Накручивание довело до того, что Мехмед и вовсе спохватился, как бы Ахмед не шел сейчас к янычарам: мало ли они уже готовят заговор? Или хотят предложить бунт? Или ещё чего похуже… Быстрым шагом он направился обратно на улице, параллельно спрашивая у слуг и стражи, не видели ли те, куда направился шехзаде Ахмед. На улице успело стемнеть, тучи закрывали вид на звездное небо и луну, а ветер наконец-то не бушевал, оставив от себя слабую зябкость и сырость, которая не пропадала. Мехмед выискивал фигуру, стараясь не привлекать внимание. В вечерней тишине, средь легкого шелеста деревьев, оказалось просто услышать чужие голоса где-то в стороне сада: он тихо юркнул туда, не высовываясь на пустую местность, и, ступая аккуратно, начал вглядываться. В пустом саду по каменной тропинке действительно не спеша шел Ахмед, а рядом с ним изящный женский силуэт в ярком желтом платье, цепляющее взгляд. Длинные волнистые локоны девушки мягко прикрывали спину, тогда Мехмед попробовал всмотреться получше: она повернула голову на Ахмеда, показываясь в профиль, и разглядев знакомую тиару на макушке, а затем узнав и черты лица, он со странной горечью распознал в ней Лале. Они прогуливались так спокойно и расслабленно, будто знакомы всю жизнь, сколько Лале знала Аслана; кузина нежно улыбалась, видно было, что она не робеет пред ним, и тогда впервые Мехмед ощутил настоящую глубокую ненависть к брату, образованную из тошнотворной зависти и мыслей, что он намеренно это делает: показывает, как все к нему хорошо относятся, даже Лале-хатун, завоевать уважение которой казалось недосягаемым. Таким оно являлось лишь для Мехмеда, ибо он пытался подобраться к ней такими путями, какие вели совершенно в противоположную сторону, но он считал, что делает всё возможное. Как же тогда у Ахмеда получилось? По обыкновению под ночь стал накрапывать мелкий дождик, особо не ощущаемый пока что, грозящий превратится в ливень в непредсказуемый момент. Ахмед направлялся ко входу во дворец с заднего двора, где местность практически не освещалась, и шел он чуть ли не в потемках, когда неожиданно прямо на него вышел Мехмед. – Бери. – Он, сохраняя дистанцию, небрежно кинул брату в ноги меч. – Я не имею право, – Ахмед ответил сухо, думая, что Мехмед насмехается, или в его ветреную голову пришла какая-то глупая мысль. – Имеешь! Это приказ! – Султан нервно повысил голос, сжимая второй меч в руке. Терпение утекало, подобно песку сквозь пальцы – слишком много накопилось. Тогда-то Ахмед и встревожился, заметив состояние брата. Ему не в тягость было показывать настоящие эмоции, но разумным стало сохранять холод, раз Мехмед так и делал, как вернулся в Эдирне; сейчас же эти маски можно стянуть, и он, слегка нахмурив брови, пытался понять, что привело к такому повороту событий. – Я не подниму против Вас меча. – Он выставил ногу назад, доказывая преданность падишаху. – Хватит, поднимай! А иначе не сносить тебе головы. Ахмед шумно вдохнул, шокированный услышанным: Мехмед настолько хочет с ним подраться, что угрожает расправой? Он несколько секунд смотрел на него пораженными глазами, не понимая, почему меж ними возникли вражеские отношения, и с каждой секундой сердце ныло сильнее, когда осознание плавно приходило. – Если Вы… Если ты чем-либо недоволен, Мехмед, мы можем спокойно это обсудить. – Прекрати столько разговаривать! – Мехмеду все равно на формальности и обращения, нервы были на исходе. – Либо ты принимаешь дуэль, либо я прямо сейчас зову стражу! Ахмед тяжело вздохнул, предчувствуя, что до добра это не доведет, и решать дела и личные претензии так – опрометчиво. Может, Мехмед и пытался проявить смелость пред ним таким образом, однако наказ сразиться на мечах являлся прямым ключом к тому, что брат задел в нём что-то больное. И Ахмед не злился. Он переживал за него. – Хорошо, будь по-твоему. Но если я одержу победу – ты пойдешь со мной, и мы поговорим. – Не смей разговаривать со мной, как родитель! Я ничем пред тобой не обязан! И не забывай, что из нас двоих, султаном стал я, а ты так и остался обычным шехзаде. У Ахмеда есть самомнение и чувство собственного достоинства, факт того, что он оказался недостаточно готовым на трон рушило его уверенность, чем Мехмед пользовался, давя на больное. Ему неприятно от подобных слов, неприятно оттого, как младший брат всячески пытался принизить, указать на одну единственную ошибку за всю жизнь, которую Ахмед пытался посвятить ему же, однако сейчас его чувства были не к месту, ибо он умел с ними справляться, проглатывать, а Мехмед – нет. Никогда не умел. Всё-то он чувствовал насыщенно и остро, не умея сдерживать, потому в данной ситуации проявлением мудрости со стороны Ахмеда было не воспринимать слова всерьез, подчиняясь прихоти. Он медленно поднял с земли, на которую активнее падали капли дождя, брошенный меч, и настороженно выпрямился, мысленно надеясь, что брат очнется от грешных негативных эмоций, но Мехмед зверел с каждым, в пустую потраченным, мгновением: это видно по его глазам, почти трясущемуся от напряжения и злости телу, сгорбленному силуэту. Он держал меч увереннее, чем в последний раз, когда Ахмед видел его с оружием, быть может, обучался это время? Особых выученных приемов, каким обучали на уроках боя, Ахмед не заметил, а сам не нападал, только отражал удары и уклонялся. Это не поединок, не разрешение конфликта, а, скорее, проверка, как долго продержится шехзаде, пока меч султана таки не заденет его до первой крови. Право быть, он уверен, что и после этого Мехмед не остановился бы, рубил бы и дальше. Погода бушевала, как и настроение внутри обоих братьев; ветер поднялся, раскачивая под собой деревья, капли дождя покрупнели и начали неприятно ударять по лицу, вынуждая щурить глаза. Звонкие удары мечей сливались с шелестом, а мелкие летящие искорки от прикосновений наточенных лезвий отчетливо проглядывались. – Ты всю жизнь отравил мне! Всегда пытаешься казаться лучшим на моём фоне! Легко тебе это удается, да? – Оконченные предложения сопровождались тяжелыми, агрессивными ударами без особой техники. – Тебе всегда было легче! Ты не жил в грязи, не терпел насмешек с самого детства! Не застал смерть собственной матери! Не наблюдал как она сходит с ума, а я это видел! Последние слова Мехмед практически прокричал, словно желая сорвать себе голос. Он замахнулся так сильно, не рассчитав, что не сумеет удержать вес меча, и из-за этого отшатнулся в сторону, давая секундную передышку. – Мехмед, я же всегда понимал, что тебе сложнее, именно поэтому я приезжал к тебе из Амасьи, хотя официально это было запрещено. – Ахмед смотрел на него с искренней печалью, опустив меч, но ему пришлось тут же перегородить им себя от резкой нападки. – Ты ничего не сделал, но отец назначил именно тебя санджак-беем там! Просто так! Просто потому что тебе выпало стать его любимым сыном! Дождь усилился ещё пуще, одежда стремительно промокала, а по лицу мерзко стекали струйки капель. Рукояти угрожающе выскальзывали из рук, отчего меч держать становилось сложнее. Ахмед отступал, давая брату выплеснуть накопленные эмоции. – И я тоже ничего не сделал ему. Ни ему, не им! И он все равно обделил меня всем: вниманием, семьей, образованием! Это по вине отца я не способен достойно управлять империей! Не способен даже социализироваться среди ровесников! – Мехмед, послушай… – Нет! Знаю я как ты зубы заговариваешь! Красноречием Аллах тебя не обделил, однако одними словами империю не поднимешь. Тебе ли не знать. Только власть почувствовал – сам свёл отца со счетов, сам вернулся в Эдирне и начал всем распоряжаться! – Мехмед сверкнул глазами полными ненавистью и обидой исподлобья. – Я достаточно отмолился пред Всевышним за излишнюю нетерпеливость, и по-прежнему считаю себя виноватым, поэтому пытаюсь доказать отцу и народу, что я… – Что ты достоин быть султаном? – Перебил Мехмед, отбивая лезвие в сторону, на что Ахмед не сопротивлялся. – Хочешь свергнуть меня? Ты взойдешь на трон, а я отправлюсь обратно в Манису? – Нет, я бы так не поступил. – Ты лжешь! – Его крик утонул в неожиданном раскате грома. Начинался ливень, но Мехмед не планировал отступать, совсем позабыв о чести, гордости, и последствиях. – Ты знаешь, что нам двоим невозможно здесь находиться! Также как и знаешь, что все люди будут в твою пользу! Всех решил к себе заманить, верно? Даже нашу кузину с её дружками? Настолько хочешь от меня избавиться? – Прекрати, Мехмед! Я честен пред Аллахом, и никогда не врал тебе, не делал ничего против тебя. – Ты решил забрать у меня всех близких людей! Ты забрал отца! А теперь и Лале! Ахмед успел только задуматься о его словах, не понимая, что Мехмед имеет ввиду под «близкими», ибо знал о предвзятом отношении Лале к нему, её можно даже не настраивать против Мехмеда, она сама с этим отлично справится. Но не заметил, как что-то, будь то мокрые руки или покинувшие брата силы, а может, шехзаде сам забылся и вложил в удар полную силу – меч отлетел в сторону, а Мехмед свалился на мокрый камень. Первые секунды, когда можно было вздохнуть, обдумать, осознать, что только что случилось в целом. Ахмед, тяжело дыша, выбросил оружие, и, подойдя ближе, протянул султану руку, дабы помочь подняться. Мехмед отпихнул её от себя; тюрбан слетел с его головы, и каштановые волосы моментально намокли, прилипнув ко лбу, и из-за которых он еле держал глаза открытыми: капли с кончиков волос стремительно текли. Его дыхание было сбивчивым и нервным, холодный воздух обжигал горло, но Мехмед продолжал жадно его глотать, не поднимая лица, продолжая унизительно сидеть. Стыд за подобное поведение и все сказанные слова заставляли его ненависть расти и к себе самому; хотелось выбраться из кожи, из тела, стать пустой оболочкой без единой эмоции, без страха завтрашнего дня, без страха правления и тех обязанностей, что уже несколько месяцев на его плечах, без сравнения себя с братом. – Оставь меня, – потребовал Мехмед, но голос предательски дрогнул. Он не знал, чего хотел по-настоящему: остаться ли одному посреди бури и ливня, отдавшись на растерзание погоды, надеясь, что она смоет с него позор, или же ощутить поддержку Ахмеда, снова почувствовать себя нужным хоть кому-либо. – Ради Аллаха, Мехмед, пошли же. – Он повторно протянул руку, и, на удивление, султан за неё сразу взялся, а затем, содрогаясь от холода, встал напротив. Теперь Мехмед не скрывал ничего, смотрел искренне, открыто, впервые показываясь пред кем-то столь слабым, разочарованным и жалким. Его брови выгнулись в сожалении, а глаза метались по лицу Ахмеда, дабы понять, готов ли он принять его таким сейчас. И Ахмед готов. Без слов понимая, он положил руку на затылок Мехмеда, не пришлось даже надавливать – тот сам опустил её, упираясь лбом в плечо. Ливень отошел на второй план, в каком-то смысле он олицетворял происходящее в душе падишаха, и, откликаясь, уходить от него не хотелось: весь негатив и обида начались во время дождя, значит и закончится должны под ним, дабы не утащить их во дворец. Они просто замерли, не обращая должного внимания на то, что одежда вымокал насквозь, прилипала к телу, а от ветра тело пронизывало до костей; сейчас можно не быть султаном Османской империи, который должен являться самым рассудительным и отважным человеком, ведущим страну, как можно и не быть шехзаде, что однажды совершил оплошность, и вынужден каждый день заглаживать вину, доказывая свою мудрость, стойкость, терпеливость – в данный момент они просто братья, которым нету даже 16-ти лет. Жить изо дня в день без с мыслями, что у тебя нет возраста, и единственная задача это править и защищать, становилось похожим на кошмарный сон. Ахмед и без того знал, что ему всего лишь повезло, по крайней мере, в большей степени. Признание армии и обычных людей не дается с воздуха, его заслуги тоже имеются, просто отец уже заложил ему фундамент, дал землю под ноги, а Мехмеду – нет. И без знания как заложить землю, плодов в ней никоим образом не появится. Мехмед сильно дрожал, то ли от мороза, то ли от слез, на которые его пробило впервые, после смерти матери; он делал это тихо, лишь всхлипывая иногда, но твердая рука на затылке напоминала, что всё-таки он не одинок, и только эта мысль помогала не утонуть в горе. Ахмед молчал, закрыв глаза, и готов был ждать, сколько потребуется. Разница в их темпераменте объяснялась проще простого: его учили реагировать на определенные вещи определенным образом, учили, что лишь тишина – залог успеха, а бурность следует оставить другим; воспитывали в нем безмятежность, покой. Ахмед привык таким быть, не задумываясь, что его с детства учили тушить эмоции, не чувствовать слишком много, забивать голову только образованием и преданностью Османской империи, ради которой он, в случае чего, обязан пожертвовать собою. Но таковы традиции, законы, таковы правила их жизни, и нету смысла размышлять, почему всё утроено именно так, почему именно им выпала такая участь, ибо жалеть о том, что имеешь – не простительно и оскорбительно в сторону Всевышнего, потому Ахмед во всём искал урок. Он считал, что прошел с Мехмедом один путь, однако сейчас осознал, что путь брата лишь начинается, и, вероятно, начиная с завтрашнего утра, он что-то да переосмыслит. Мехмед вдруг крепко обнял его, вжимаясь руками в мокрую спину, не помня, когда последний раз обнимался хоть с кем-то. А объятия среди братьев и вовсе запрещены, если не среди всех: это был самой простой жест, в который вложена забота, поддержка, в который закладывали чувства и эмоции, показывали доверие, но почему-то им никто не пользовался. – Пошли, Мехмед, пошли. Негоже султану простывшим править. – Ахмед пару раз слабо постучал его по спине, и, когда они наконец-то отошли друг от друга, двери неожиданно распахнулись, заставляя их щуриться от света, а на пороге стояли удивленные бостанджи. Лекарь настаивал на отдых и постельный режим после сильной бури, но Мехмед напрочь отказался оставаться один, и заставил всех покинуть покои, кроме шехзаде. Они сидели на ковре пред разожженным камином, переодетые в слегка подогретые фестеки из верблюжей шерсти, которые хорошо держали тепло, и озноб быстро спадал. От умиротверенного треска древесины и убаюкивающего тепла Ахмеда клонило в сон, тем более после возвращения с военного похода; глаза переодически слипались на пару секунд, но он заставлял себя держаться и не засыпать. – Как давно ты вынашивал это в себе? – Негромко начал разговор он, дабы немного проснуться. – Ахмед, всё, что я наговорил – моя детская обида, за которую мне стыдно, я прошу прощения. – Мехмед заметно тушевался, извиняться, когда сам являешься человеком, что сам всю жизнь ждёт извинений за свои муки, явно давались ему нелегко. – Аллах простит. – Он вздохнул, задумавшись о чем-то, и по лицу пробежала тень, которая тут же скрылась. – Ты видел меня с Лале-хатун. Поэтому взбушевался? Мехмед нахмурился и затравленно скривился, словно его поймали за чем-то постыдным или неприличным, после чего отвернул голову. – Она мне… интересна. Однако возится только с этими рабами, со всеми, кроме меня, будто бы я хуже них! Вот ты, о чем ты с ней разговаривал, а? Ахмед усмехнулся одними уголками губ, что осталось скрытым для брата. – Наша кузина очень талантливая девушка, мы обсуждали искусство, не более. С ней легко завести диалог, и если ты этого хочешь, тебе надо научиться. – Научиться чему? – Мехмед взглянул на него с неким подозрением. – Думать, прежде чем сказать. Видит Аллах, ты пренебрегал этим, раз Лале-хатун не идет с тобой на беседу. Одно слово может как начать войну, так её и закончить. – В детстве никто не желал меня слушать, мне приходилось докрикиваться. Отец постоянно был занят, и когда он выделял свои драгоценные пару минут на меня, я старался сказать как можно больше, но он не слушал. Никогда не хотел услышать меня. Ахмед впервые видел брата таким серьезным, хоть и с привычными нотами сарказма и обиды, в глазах его, где отражались язычки пламени, на миг блеснуло что-то новое, осознанное. – Тебе о нём не рассказывали, но у нас был брат Мустафа. Отец казнил его, когда ему было, поди, два или три года. Быть может, после этой трагедии он стал настороженнее относиться к детям. Мехмед шокировано посмотрел на него, не веря своим ушам, и действительно не подозревая, что такое однажды было. То его не сильно растрогало, скорее, напрягло, поменяв мнение о Мураде. Ахмед задышал тяжелее, его глаза забегали, заморгали, выдавая нервозность. – Ты что-то ещё хочешь сказать, я же вижу! Выкладывай, раз уж начал. – Он рукой вцепился в его плечо, требовательно выжидая продолжения. Ахмед бросил кроткий, отреченный взгляд, и, нахмурившись, уставился на огонь. – Отец всё всегда делал во благо империи: Мустафу он казнил, дабы не допустить гражданской войны. Я никогда не пошел бы против него, никогда не оспорил бы его указа, да простит меня Аллах… – Ахмед! – Султан заметил, что брат совсем запаниковал, каким видеть его оказалось чем-то потусторонним, тревожным, и постарался присечь, громко окликнув. – Тебя никто не слушает, кроме меня. Никто тебя здесь не осудит. – В начале марта он выдал мне письмо. Наказал читать лично, без посторонних глаз. Оказалось, там был приказ… – О чём? – Приказ убить тебя. – Ахмед шумно выдохнул, чувствуя, как сердцебиение распирает грудную клетку, мешая нормально вздохнуть, и кислорода будто стало меньше, но он продолжил, – В день твоего 14-летия. Отец уже тогда планировал, что я займу его место, и боялся, что ты, как законный наследник, вступишь в спор. Он считал, что два шехзаде во дворце – опасно, и, чтобы не решать лишние проблемы, связанные с этим, приказал убить тебя. Мне приказал! Зная, что я души в тебе не чаю! Отец понимал, что все это знали, и был уверен, что никто бы и не додумался повесить твою гибель на меня. Ахмед выждал паузу. Смотреть на Мехмеда ему не хотелось, и без того чувствовал, что тот сидит бледный, совсем поникший, дал ему время немного прокрутить услышанное, а затем снова прервал тяжелую тишину: – Как видишь, я отказался выполнять. Мне велено было молчать, а когда я уехал после твоего дня рождения, оставив тебя в живых, отец разозлился, запретив мне видеться с тобой. Именно поэтому до августа я больше не приехал. Думаю, мое неповиновение тоже сыграло роль, когда я самовольно прибыл в Эдирне и начал командовать. Отец говорил, что я окончательно отбился от рук, хотел запереть в башне, не знаю, почему он в итоге помиловал меня. В ту ночь никто больше не проронил ни слова. Мехмед ушел размышлять на балкон, надеясь, что свежий воздух поможет ему легче справиться с эмоциями, а Ахмед направился в свои покои.

***

Некоторые воспоминания твёрдо хранятся в памяти, но, к сожалению, по частям, какими-то обрывками, парой услышанных фраз, или запоминающимся чувством, что он испытывал в тот миг, и оно отпечаталось пятном. Плохие ситуации его мозг по ходу взросления стирал, дабы не утяжелять и без того вязкую, тяжелую душевную ношу, и Мехмед сначала начинал слышать их: плеск воды, громкое журчание реки над самым ухом, и голос Ахмеда, неразборчиво что-то кричащий, вроде бы в страхе. Затем проживал заново те ощущения: страх и беспомощность, желание прямо сейчас пропасть, дабы не понимать происходящего, резкая боль где-то под боком, и полный рот воды, от которой его крик помощи превращался в хрип. Стыдно вспоминать – слишком жалким теперь казался он себе в тот момент, хоть и был ребенком. Теперь Мехмед размышлял так: Ахмед точно бы справился один на его месте, не испугался бы, не запаниковал. И после этого видел обрывки: как быстро сменяется пейзаж, и его стремительно уносит всё дальше от брата; как вода начинает попадать в глаза и его шатает, кружит в этой пучине кровожадно бурлящей реки. Какой-то провал в памяти. И вот, он еле откашливается на земле, весь дрожащий, вымокший, одежда неприятно прилипает к телу, а ледяной страх застрял в душе, пока он дышал так рвано и быстро дышал, что горло обдирало. Снова видит небо, яркие лучи солнца, которые падали на встревоженное лицо перед ним, что пару секунд было смазано, и после проявилось – Ахмед. Пока ещё загорелый, пока ещё с янтарными живыми глазами, полными нескрываемых эмоций, в которых отражалась отвага. Опять спас его, вытащил из реки, ни секунды не думая храбро бросился в воду, подозревая, что может огрести за это у наставника, потом – отца, если ему доложат. Но в тот момент это не так важно, как жизнь младшего брата, какую он не поставит второстепенной под собственную репутацию и последствия.

***

Утром выпал первый, всеми долгожданный снег. Сухая трава скрылась под покрывалом мягкого слоя белизны, голые деревья наконец-то укрылись, а с серого неба плавно летели крупные пушистые хлопья. Мехмед не посещал дворцовую школу после своего первого проваленного указа, но знал, что туда продолжит ходить Ахмед, поэтому направился перехватить его до уроков. После кивка двум мусахибам, что сопровождали его, те остановились, а Мехмед подошел ближе к кланяющемуся брату. – Я даже не поблагодарил тебя вчера, это было… некрасиво с моей стороны, – размеренно признался Мехмед, глазами сверкая куда-то за спину брата. – За что же благодарить? – Ты пошел против отца ради меня. Это достойно уважения. Ахмед почтительно кивнул головой, и вгляделся в лицо султана: удивительно, но то ли он так хорошо скрывал настроение, то ли достаточно быстро отпустил и принял услышанное, что на него совершенно не похоже. Мехмед не выражал определенных эмоций, кроме сосредоточенности и некоторой задумчивости, продолжая переодически поглядывать куда-то к дверям дворца, и у Ахмеда появилась догадка, но он оставил её при себе. – Ты теперь учишься отдельно, верно? Почему же? – Я не вписываюсь. – В школе? – Ахмед еле заметно свёл брови, следя за взглядом брата. – Везде, – обрубил Мехмед, когда в его голосе прощупались ноты раздражения, однако направленные не к шехзаде. В этом ответе не заложено скрытой обиды или желания сочувствия к своей личности, это был просто факт, который пора бы уже признавать твёрдо и без тени жалости, чтобы каждый считал, будто ему безразлично. Уходя, султан не мог не заметить отчаяния в глазах Ахмеда, такого привычного расстройства, которое стало будничным, и какое потерять означало потерять хорошее отношение брата, поэтому сердце ощутило облегчение: значит, он продолжает беспокоиться за него; значит, не нарушена их связь после срыва Мехмеда вчера. Признаваться себе в том, что ему важно видеть сострадание Ахмеда, он не собирался, хранил это где-то глубоко, осознавал на подкорке, совсем неосязаемо, как что-то стыдное, что утаивают от самих себя, но и избавляться от этого не хотят. Этой ночью Мехмед видел сон, спустя долгие месяцы гнетущей черноты. Он был мутный, оставив тревожное послевкусие, и странное давление в ребрах от страха неизбежной трагедии – но какой? Снова зимний лес, снова в ледяном воздухе царит опасность; Мехмед стоит на той самой непонятной деревянной постройке, которая отозвалась в сердце, будто бы он здесь уже был; пред ним та же знакомая фигура, с пробитой от стрел ногой, и он изо всех сил напрягается, дабы поднять голову, увидеть, кто через столько лет вновь пытается напомнить о себе. Тянет сильно, почти физически ощущая боль, становясь с каждой попыткой все меньше и меньше, однако у него таки получается, и единственная осознанная мысль прозвучала, как гром, прежде, чем он резко проснулся: «Ахмед…» – Повелитель, простите, ради Аллаха… Там гонец! Срочно! С самой границы. Говорит, враг держит отца Вашего! В цепях, мол. И велели передать, чтобы Вы сами шли забирать. Я… я не знал, будить ли, но великий визирь велел бежать к Вам! – Взволнованно, запинаясь об воздух и вздохи протараторил Силахдар-ага с обнаженной саблей в знак защиты. Прямо за ним стоял телохранитель-пехлеван с факелом. Выдернутый из пугающего сна, не менее пугающими новостями, Мехмед осмотрел лица вошедших сердито, даже с пренебрежением, думая, что продолжает находится во сне, и на миг подумал лечь обратно, пока осмыслял услышанное еще в полудреме. «Враг держит отца,» – оба противники ему, но из-за личной обиды поступать по-глупости нельзя, Мехмед знал, что расположение Мурада ему однажды пригодится, потому принял решение подчиняться ему, и защищать ради будущей выгоды; ситуация с братом наглядно показала и внедрила, что надо лишь делать так, как угодно отцу. – Где сейчас находится гонец? Вы проверили его слова на достоверность? – Не особо соображая спросил султан, чтобы прервать напряженную тишину. – Позвольте, Халиль-паша сам допрашивал его, будь не правда – не будили бы в срочности. Гонец ожидает в Эски-Сарае. – Доложите об этом Шехзаде Ахмеду и ведите туда же. Нервно одевшись, Мехмед кратко вышел на балкон без зимней одежды, надеясь скорее прийти в чувство и избавится от липкого слоя тревоги после сна, что он не запомнил, но продолжал ощущать. Волнение оружейного и его слова в спешке лишь подбросили дров в эту пучину. Было бы неплохо понять по погоде, который сейчас час, только вот зимой и в самую рань темно, и средь ночи, потому махнув на это рукой, Мехмед направился в военный совет. Теперь он равнялся на брата, рассуждая, «как бы поступил он?». В данной ситуации, Ахмед, вероятно, продолжит сохранять самообладание и рассудительность, хотя печальная новость об отце встревожит его, где может проявиться та самая черта – нетерпеливость, и настал хороший шанс проявить свои изменения, если они наступили. Мехмед тоже, глубоко дыша, и, поправляя ворот капты – плотного кафтана из толстого сукна, – пробовал собраться, серьезнее отнестись к неожиданно встрявшей проблеме, глубоко в подсознании надеясь, что Ахмед станет его опорой, направит, подскажет, как лучше всем распорядиться. Действия шли бурно и как-то неровно, спонтанно, казалось, все не до конца понимали происходящее. – Возможно, так и задумано: застать нас врасплох. Мы будем действовать нерационально, необдуманно, лишь бы быстро. Они этого и ждут, – тихо говорил Ахмед на ухо султану свои размышления. После устного допроса гонца, письменное послание, присланное им от сербов, вслух зачитывал секретарь. В нём говорилось, что во время продолженного военного похода, отряд бывшего султана Мурада был захвачен сербскими войсками, а сам он взят в плен, и, чтобы спасти его, новый падишах должен лично приехать на указанное место на карте. – Что это за место? – Недоверчиво хмурясь спросил Мехмед, смотря на указанную точку на карте, нарисованной вручную. – Не можем знать, повелитель. Сами первый раз видим. Мехмед нервно и резко выпрямился, сжал кулаки, и бросил злобный, одновременно потерянный взгляд на молчащего брата, прося помощи. – Пошлите зимнего лазутчика – рыбака или угольщика, знающего ближайшие места. Надо проверить факт плена, а затем разузнать местность, – серьезно предложил Ахмед, окидывая взглядом присутствующих. – Правильно, так и сделайте. Бросаться сразу – слишком наивно. Следующие дни прошли туманно, в буквальном смысле заснеженно: нередко поднималась метель, либо просто огромная снежная стена лавиной падала с неба, мешая разглядеть окружающий мир, ориентироваться в пространстве; то же самое творилось в головах братьев – снежная буря, не ясность, слишком крупная и рискованная ответственность свалилась на двух подростков, даже Ахмед несколько раз впадал в ступор, не понимая, как правильнее поступать. Тогда Мехмед терялся окончательно. Подосланный рыбак подтвердил слух о пойманном отце султана, и местом его плена оказалась скрытая крепость, то ли построенная в смешке совсем недавно, то ли столь неприметная, что не была отмечена на военной карте. – … Нет, так мы потеряем время, а не выиграем. Можно запросить у крымского хана отряд калги, так как наша армия не двигается, а его всадники привыкли к снегу, – предлагал Ахмед. Для спасательной операции они отобрали пятьдесят азапов легкой пехоты, двадцать янычар и столько же сипахов для разведки. – Двигаться надо ночью. В метель, чтобы скрыть следы, либо после неё. – Ахмед, ты же отправишься с нами? – Невинно спросил Мехмед, когда они стояли поодаль от военных. Его вопрос звучал так по-детски, что брат негромко хмыкнул, одарив подозрительным взглядом, ища на его лице сарказм или иронию. Султан выглядел настороженным и не насмехался. – Тебе достаточно лишь приказать. Но, говоря серьезно, я думал моя вовлеченность в процесс и без того доказывает, что я с самого начала согласился принимать участие в операции. – Ты слишком спокоен для данных обстоятельств, – огрызнулся Мехмед, поддаваясь частой смене эмоций от сдающих нервов. Его натурально бесило умение Ахмеда сохранять невозмутимость, а те пары раз растерянности слишком редки для той паники, что поднята во дворце. – Внутри меня всё кричит от страха и неуверенности в том, что мы делаем. – Он нагнулся ближе и заговорил хрипло, почти шепотом. – Но кричать можно только мысленно. Потому что, если ты закричишь – закричат и они все. А паника – самый быстрый способ сгореть и рассыпаться. В чем-то он оказался прав, ибо Мехмед, в действительности заметив бы панику Ахмеда и его прямой страх, сам бы еле свел концы с концами, считая, что всё пропало. Это в корне неправильно, своя голова на плечах обязана иметься, особенно у султана, но никто не предупредил его, что роль падишаха – не только оправлять вояк завоевывать земли, да посещать гарем. Откуда ж Мехмеду было черпать нужные познания и стратегический ум, пока на трон готовили Ахмеда? Вот и пусть и отрабатывает посеянные знания, когда есть возможность. Наступила роковая ночь, когда отдался приказ выдвигаться на спасательную операцию. С метелью проблем не возникло – она практически не исчезала, иногда бушевала совсем сильно, иногда утихала на несколько часов, продолжая закручивать снег в воздухе. Мехмед разбил лагерь в трех километрах от нужной крепости, запретив костры ради безопасности, хотя сам изредка постукивал зубами от холода; лазутчики ползком подобрались к стенам: доложили о количестве часовых, и об обнаруженной замерзшей протоке у Дуная. – Ты уверен, Ахмед? Смотри, не геройствуй. Спасать тебя не буду. – Мехмед потирал обмёрзшие руки в меховых рукавицах, в которые мороз итак сумел пробраться, и иногда подносил их к губам, пытаясь отогреть дыханием. В его голосе не прозвучало ни ноты насмешки или попытки пошутить, а лицо морщилось от множества мелких, быстрых снежинок навстречу, однако Ахмеду и без того было ясно, что это сарказм, потому вместе смешка он шумно выдохнул через нос. – На всё воля Аллаха. Только так мы поднимем шансы потерять меньше людей, тем более отец и готовил меня к этому всю жизнь. – «Всю жизнь прослужить отцу, не имея права выбора, чтобы сдохнуть ради него же». – От этой мысли Мехмед раздраженно скорчился, но отвечать ничего не стал. Рассвет скрылся где-то далеко за снежной непроглядной мглой, потому пришлось наступать, не дожидаясь яркого утра. Ахмед с 20-ю сипахами и фальшивым знаменем султана взошел к восточным воротам, тяжелым волевым голосом прикрикивая: – Султан здесь! Выходите на бой! Отвлеченные сербы выслали множество всадников в вылазку, и, как и планировалось, завязалась ложная схватка. Али-бей с янычарами направился к северной стене, где находился ледяной горный обрыв, а под километрами внизу – та самая протока. Дабы пробраться наверх, они использовали лестницы с крючками, предварительно обмотанные тканью, во избежание звяканья, хотя высокие завывания ветра, вероятно, заглуши бы звуки. Двое азапов, тем временем, отвлекали стражу, бросая камни с другой стороны. Операция происходит в темпе, без единой секунды задержки: янычары бесшумно избавляются от часовых без выстрелов, удушением; затем, пробравшись в крепость, первым делом решено проверить подвал; дверь сбили тараном, чтобы также не привлечь внимание. Мурад II находился в плачевном положении, уже и без этого имея небольшие проблемы со здоровьем, холод и морось прошибли его насквозь, из-за чего янычарам пришлось его нести – бывший падишах едва ли шел и был в сознании. Покинув подвал, но не стены крепости, отряд услышал, как сербский трубач затрубил тревогу, и изнутри заперлись ворота; из засад повыходили тяжелые всадники, ждавшие за холмами. С неба полетели стрелы. Мехмед, заметивший ловушку, бросил в бой резерв из сотни сипахов, что стояли скрыто в овраге; проследил, как Али-бей начал пробивать обратный путь через стену сербов, а потом, обходя какую-то дополнительно отстроенную башню, кинул взгляд и обомлел: она показалась ему удивительно знакомой, хоть и видел он её первый раз. – Повелитель! – Стараясь перекричать метель, окликнул один из военных. – Без шехзаде Ахмеда мы не можем удерживать восточные ворота! Они скоро соединяться, мы понесем больше потерь! Беспощадный ветер рвал на них одежду, щипал лицо и руки, готов был навсегда засыпать всех присутствующих, и скрыть под рассыпчатым покрывалом снега. – Так где же он? Найдите! – Там, повелитель! Но там слишком опасно в такую погоду! – Янычар вытянул руку вверх, вздернув голову, и Мехмед проследил за его взглядом, с ужасом обнаружив, что брат находится где-то наверху деревянной башни. Тело бездумно тянуло туда, как и всё нутро в целом. Мехмед помнил, что на счету каждая секунда, потому, не взвешивая своего решения, бросился к лестнице: риск потерять брата возрос ещё в начале битвы, однако только сейчас начал ощущаться особенно ярко, страшно, так, будто бы завтрашнего дня уже не существует. Лестница шаталась и наровила вот-вот упасть, но движимый адреналин и пережитое до этой секунды не дали бы остановиться, а лишь придали бы сил встать со сломанными конечностями, и пойти дальше. Прошлое стерлось и забылось, будущее встало за невидимой стеной тупика, жизнь свелась к единственному дню, к сейчас, словно и нету «до» и «после», может, Мехмед и вовсе выдумал происходящее, пока сам лежит в бреду и доживает последние минуты. Стрелы не летели так же резво и шустро, как без ветра, пролетали несколько метров нормально, но после теряли координацию, и долетали, как попало. Одна из таких пролетела прямо мимо уха Мехмеда, заставив его вздрогнуть от неожиданного свиста, и продолжить лезть быстрее. Заметив фигуру на очередном из блоков, он подтянулся и ощутил шатающийся пол под ногами. Инстинктивно султан схватился за перила, невольно взглянув вниз: не смотря на относительно небольшую высоту, снежная сыпь все равно мешала разглядеть, кто свой, а кто нет. Деревянные перекладины под руками шатались и опасно похрустывали, намекая, что от веса сейчас и вовсе сломаются пополам. Мехмед начал чувствовать себя невообразимо маленьким и ничтожном, здесь – на хрупкой башне из дерева, которую держала лишь всевышняя сила, в самой гуще метели и рвущего ветра, когда внизу идет бой, гибнут люди, а практически вся часть плана по спасению придумана Ахмедом, не будь которого, Мехмед бы выдумал невесть что сам, в итоге потеряв и людей, и отца. Он в этом уверен, как, наверняка, и остальные. Оторвав глаза от низа, пред ним внезапно возник Ахмед, отброшенный чем-то или кем-то к перекладинам, что еле удержали его, не дав свалится с высоты. В этот миг Мехмед наконец понял, почему душа кричала быть здесь. Сердце пропустило пару тяжелых ударов, отозвавшихся гулким стуком в вискам, и вибрацией по всему телу, а в голове вырисовался знакомый образ, говорящий, что он знает это место. Знает, но никогда здесь не был, хоть и помнил всю картину детально. Пригнувшись, он стал тратить такие нужные секунды лишь на то, чтобы осознать это, принять, не свести всё на сумасшествие: то, что он видел прямо сейчас, приходило ему во сне в далеком детстве, и совсем недавно. Зима, лес, неизвестная постройка, человек пред ним, облокотившийся спиной к деревянным перилам – это всегда был Ахмед. Сердце начало отбивать бешеный ритм, когда Мехмед, уже не соображая, решил, что в брата с минуты на минуту вонзятся стрелы, и его будущая жизнь в его руках. Бежать здесь некуда, если закричит – Ахмед не успеет отреагировать, отскочить, если схватит его – не выдержит башня. Значит, такова судьба: либо оставить брата, либо сгинуть им вдвоем. Мехмед так резко оторвался от перил, в которые вжимался, что мозг не успел и переварить информацию, обдумать дальнейшие действия; он налетел на Ахмеда, хватая руками, и не сумел даже в сторону отклонить, когда ограда легко хрустнула, впуская их в объятия вьюги, и любая опора под ногами пропала. В этот же момент, в пол, где только что стоял Ахмед, вонзилось несколько стрел. Они пролетели несколько метров, снег на земле не смягчил падания, и из братьев вырвался глухой болезненный стон. Войлочные шапки слетели с голов, и уши обжег острый холодный снег, как и лица впоследствии; оказалось, они упали у края склона, хвататься здесь не за что, руки безрезультатно тонули в пучинах рыхлого снега, когда они вдруг начали скатываться вниз. Скорость набиралась стремительно, верхушки деревьев скрылись от образовавшейся пурги, что они подняли вокруг себя, словно заворачиваясь в снежный кокон; обрыв в некоторых местах становился круче, заставляя их подлетать и грубо приземляться обратно. Когда подобное случилось вновь, Ахмеда повело в другую сторону – он ощутил как поменялась траектория его падения, однако сделать ничего не смог. Казалось, они кататься уже бесконечно, даже чувствуя иногда твердость земли под снегом руками, она спрятана под коркой льда, отчего становилась недостаточно рыхлой, чтобы вцепиться в неё, попробовать затормозить. Неба не видно, какого-то конца тоже, лишь периодично мелькающие стволы деревьев, и нескончаемая белизна, снежинки, слепящие глаза, и горящие от мороза щеки, нос, да кончики ушей. Постепенно Мехмед ощутил, что замедляется, но руки слишком ослабли для помощи, и пришлось дождаться, пока он не скатится на лед замерзшей протоки. Тишина, нарушаемая завыванием ветра где-то вдали, тяжело ударила по вискам, а в ушах застрял странный шум на несколько секунд. Мехмед остался лежать на льду, наконец-то оказавшись на твердой поверхности, и приходил в себя после такого падения, после которого в глазах всё рябило, плыло и двоилось. Голова ужасно кружилась, внутри будто бы перевернулись все органы, а события из головы выбили удары. Холод сковал тело. Он лежал, закрыв глаза, слушая вой ветра, и вдыхая мороз ото льда, к которому прижимался щекой. Прийти в сознание помогли далекие голоса, что-то кричащие не на родном языке. – «Сербы…» – эхом пронеслось в мыслях, и страх за себя придал телу сил резко подскочить. – Ахмед! Только теперь он вспомнил, что падал не один. Начинало светать, метель потихоньку успокаивалась, оставив после себя снегопад, который за мгновения скрыл дорожку падения. Это хорошо с одной стороны – врагам труднее будет их отыскать, и плохой с другой – Мехмед не уверен, что падал напрямую внизу, а, значит, ему сложнее будет вернуться хотя бы к точке, откуда он упал. Крупные снежные стены не позволяли разглядеть местность в ближайших метрах, что также имело свои плюсы и минусы, но своя безопасность всяко важнее, нежели легкость возвращения. Мехмед беспомощно оглядывался по сторонам, но кроме бескрайнего леса и реки, на которой он стоял, ничего не видно. Обильный пар изо рта от сильного мороза мешал нормально видеть, потому он попытался дышать реже и более кратче, что вдобавок уменьшило жжение в ободранном горле. Нервно потирая отмерзшие уши, султан стал сновать туда-сюда, совершенно не зная, что делать и куда идти; оружие слетело где-то во время падения, оставив его открытой мишенью, а наугад подниматься обратно по горе сейчас слишком опасно, ведь вдали слышались крики сербов. Видели ли они, что султан с шехзаде оба оказались без какой-либо подмоги, одинокие, и утомленные погодой посреди леса? В данный момент они – самая простая и важная добыча, что от понимания положения становилось паршиво и нелепо. Погружаясь в мрачные мысли, Мехмед запугивал себя всё пуще, и чувствовал, как сердцебиение неприятно ускоряется, отбиваясь не только в груди, но и в горле, стучит в ушах. Подниматься прямо наверх – опасно, но если начнет юлить, пытаться обойти тех, кого не видит, может заплутать ещё хуже, после чего его наверняка не найдут. Может, и вовсе случайно наткнется на кого пострашнее. Неужели, их отбросило на такое расстояние, что даже крика Ахмед не слышит? Мехмеду взбредилось, что брат лежит в снегу без сознания, вероятно, раненый, потому не откликается, а вдруг его уже нашли и схватили? Липкий страх вцепился в него, зубы задрожали то ли от холода, то ли от паники, руки он то и дело сжимал в кулаки, растирал, надеясь избавиться от тысячи мелких ледяных иголок, впивающихся в них. Чем дольше Мехмед стоял один, и в голову не приходило ни единой здравой идеи, тем сильнее испуг разгорался злостью. Рвано выдохнув, он понял, как дрожит, и неожиданно так разозлился на всех, что плюнул на предосторожность, решив начать действовать: холод пропитал тело настолько, что почти не ощущался, забрав с собой и способность активно двигать конечностями. Пока не окаменел полностью, надо было идти, и Мехмед пошел, наперерез глубокому страху, морозу, и возможности наткнуться на врагов. – Ты ничего не боишься? – Удивленно, скрывая щемящую зависть, однажды спросил маленький Мехмед у брата, когда тот смог укротить взбунтовавшуюся лошадь. – Боюсь, конечно. Если человеку не страшно – он либо дурак, либо уже мёртв. Мне было страшно, а значит, я умный. – Разве показатель ума, это способность бояться? Ахмед чуть нахмурился и посмотрел с каким-то сочувствием. Он легко понимал важные вещи, ему не нужно было их раскладывать по полочкам, размусоливать и обдумывать тщательно, чтобы докопаться до истины, которую он имеет ввиду под не очень правильной формулировкой. Но Мехмед – не он. Не такой. Ему подобные вещи давались для восприятия сложнее и запутаннее, так как он не чувствовал того же, что Ахмед. – Ну… Представь, что страх – это компас. Он всегда показывает на то, что тебе действительно нужно. Глупец бежит от компаса, а мудрый идёт по стрелке, даже, если она дрожит. – «С самого детства считал себя умнее всех…» – Ненавистно размышлял Мехмед, поднимаясь по склону, еле перебирая ногами в пучинах снега. – «Ну да, на моем-то фоне проще простого возомнить себя самым умным… Попробовал бы он с кем-то его уровня посоперничать.» А какой у него уровень? Неужели, Мехмед поддался давлению и мнению окружающих, что свел себя со счетов, принижая настолько? Поверив в то, что Ахмед – лучше и мудрее во всём. Пусть это и являлось правдой, какое-то чувство гордости не позволяло султану поверить в это, согласиться с этим как мысленно, так и вслух. А такое откровение, даже для самого себя, ввело его в ступор, и заставило злиться ещё сильнее: от беспомощности в этом месте, от того, что вообще думает про брата, про то, что он достойнее. Ахмед наверняка сейчас не напуган, и знает, что делать, а если и нет, то уже придумывает план, как ему выбраться, сохраняя самообладание. – «Да какая разница! Подумаешь, остался бы без ноги! Я не собираюсь тут сгинуть из-за него, не надо было бросаться.» Испытывал ли Мехмед желание вернуться в прошлое, чтобы не защитить его, а оставить калекой, но спастись самому? Он не уверен. Ни в чем не уверен. Слишком подло становится на душе, когда он думает об этом; совесть подкидывает тот разговор у камина, когда Ахмед признался, что не стал убивать его, говоря, мол, вот, вы сравняли счёт, теперь никто ничем не обязан, и в будущем можно пустить ситуацию на самотек. Будет ли это будущее? Мехмеду так сильно захотелось в него попасть, чтобы не предпринимать ничего, увидеть проигрыш Ахмеда, увидеть, как он теперь будет сохранять спокойствие, как будет принимать поражение… Нет, нельзя о таком задумываться, ибо Ахмед честный и заботливый брат, который всегда, навещая Мехмеда в Манисе, подвергал себя риску, он должен оставаться ему благодарным, по крайней мере, сохранять уважение, а не мечтать о том, дабы несправедливость однажды настигала и его. Слух уловил очередные голоса, из-за которых Мехмед тут же припал к снегу, прислушиваясь внимательнее, пока тело заново окутала мелкая дрожь, в этот раз сильнее. Звуки приближались. Ноги ослабли, стали ватными, он и без того почти не ощущал их от холода, а сейчас, казалось, не сможет и встать, если захочет. Просто отлеживаться – опасно. Вставать и бежать – тоже. Идти наперекор дикому ужасу сложно, подобно тому, как отрываться всей спиной от липкой, вязкой смолы, но держа образ брата в голове, лишь ненависть и зависть заставляли Мехмеда начать двигаться: всё так же вжимаясь в снег, ползком, не разгибая спины. Нога неожиданно соскользила, под пеленой снега образовался скрытый овраг, тишину прервал хруст веток и снежная пыль, поднятая к небу. Мехмед перевернулся, и спиной прижался к широкому стволу крупного деревья, прижав дрожащие руки к губам. Голоса стихли, природа замерла в напряжении. Мышцы сводило судорогой от усталости, холода, и животного страха, сердце угрожало пробить грудную клетку, и уже било по ребрам, когда вдруг обычная речь пару мгновений назад сменилась криками. Сбоку от дерева в снег вонзалась стрела, заставив султана болезненно передёрнуться. – Проклятье!… – Нервно выругался он сквозь зубы, осознав, что остается только бежать. Не имело смысла возвращаться к реке, тогда пройденное расстояние окажется напрасным, но и уходить ровно в сторону нельзя, так как он останется вблизи сербов. Поэтому, собрав последние силы в единственной сгусток, Мехмед вскочил на слабые ноги, и бросился наискось, с трудом разгребая снег, и удерживая равновесие от падения кубарем. Крики за спиной стали громче, отчетливее. За что ему это всё? Разве не настрадался итак за всю жизнь? Может, легче и вовсе без сил упасть, отдав себя на растерзание сербов? Может, хоть так все испытают к нему сочувствие, впервые пожалеют, что относились к нему так бесчеловечно, так несправедливо. Но Ахмед бы не сдался. А чем младший брат хуже него? Мозг уже давно отключился, позволив телу действовать самостоятельно, из-за чего Мехмед бежал неопределенное количество времени, совершенно не в состоянии задуматься, оторвали ли он от врагов. Остановился лишь тогда, когда ноги ослабли окончательно, и просто повалили его на снег. Жадно глотая ледяной воздух, тот беспощадно царапал горло, заставляя ощущать невыносимую боль, словно изнутри его растерзали когтями или острыми клинками, продолжая резать каждый раз, когда он хрипло вдыхал. Почти не спавший прошлую и эту ночь, вымотанный в бою, и собственными терзаниями, паникой, долгим бегом, Мехмед в какой-то момент прижился к земле, ощущая снег – мягким покрывалом, и неосознанно погрузился в тревожный сон, продолжая дрожать. Зимой темнело совсем рано, поэтому проснувшись, Мехмед не смог понять, ночь ли сейчас, или обычный вечер. Он тяжело разомкнул глаз, с ужасом осознавая, что всё произошедшее – не сон, и кошмар продолжается. Впечатление, что сон длился каких-то десять минут, но прошло несколько часов. Как такое может быть, что его ещё никто не нашел? Даже не то, что свой отряд, а сербы в том числе. Вроде легче от этого, а вроде и хуже, потому что складывается ощущение, что янычары его вовсе не пытаются искать, решив «вернётся сам – поздравим, не вернётся – так уж и быть, погорюем». Снегопад сменился плавно спадающими редкими снежинками, которые уже знатно присыпали тело Мехмеда, и первые секунды после пробуждения он не чувствовал ни рук, ни ног. Онемели. Собираясь с духом, паника вновь накрыла его с головой, начала душить, от животного ужаса дышать стало сложнее, и султан натурально стал задыхаться, пытаясь закричать, но не мог издать и звука. – «Нет, нет, нет, нет,» – словно в бреду повторяет Мехмед в мыслях, пытаясь прочувствовать хотя бы какую-то конечность. Пальцы на руке дернулись, хоть он этого и не ощутил, но понял, что не закаменел полностью. Есть шанс оживить тело. Только ради чего? Или кого? Будь мама жива, Мехмед бы стремился вернуться к ней, зная, что она ждёт его, волнуется, переживает… Однако её нет. И никто не ждёт возвращения 14-летнего непутевого султана. – «Ахмед, поди, радуется уже, что сможет занять мое место.» Уверенность в том, что брат уже вернулся к своим, почему-то стойко присутствовала. Потому что ему везло всегда. – «Если я выживу, то сам вершу суд над ним… И ему не повезет так сильно, сколько мне за всю жизнь.» Мехмед не особо соображает, о чем думает, позволяя словам произвольно складываться в предложения, над которыми он не властен в данный момент, и им просто двигала обида, усталость и страх. Отношение к брату всегда было на грани завистливой ненависти и желания в его заботе и внимательности ко всем деталям, ибо только его Мехмед принимал за близкого человека. Близкого, но которого он вынужден презирать. Ахмед всё детство видел брата слабым, нуждающемся в присмотре и заботе, неумелым, и в какой-то степени глупым. Когда-то же надо положить этому конец. Спустя несколько минут руки наконец-то немного начали подчиняться телу. Мехмед приподнялся на них, отлипая отмерзшей щекой от снега, и его вдруг сразил болезненный, хриплый кашель, острой болью рвущей горло. Ноги горели, их будто заменили тонной металла, и чтобы вернуться в движения, ему потребовалось ещё время, и сила духа. Поднявшись, с него слетела снежная вуаль, но большинство снежинок всё-таки впиталось в мех. Ни далекого света факелов, ни проблеска синего неба где-то за горизонтом леса: практически ничего не было видно. Мехмед развернулся, и назло своей слабости пошел обратно наверх. Живот постепенно скручивало от голода, позывы кашля резали горло, и нарушали тишину леса, тело казалось набитым мешком. Не в силах нормально размышлять, Мехмед в мыслях нёс несуразную чушь, бурчал что-то под нос, и видел какие-то картинки из детства, вспоминая улыбку Ахмеда, которую тут же выбрасывал из головы. Пройдя метры вверх по склону, он, наконец, увидел верхушку крепости, где прятали отца. Победа была близко, одновременно и далеко. Добраться до места падения благое дело, хотя бы появится некий ориентир, однако не факт, что все сербы на территории погибли, а до дворца также придется идти пешком, что займет ещё, быть может, пару дней. Если не больше. Мехмед боялся, только теперь тихо, не желая тратить крупицы последних сил на энергозатратную панику. Почти оказавшись у обрыва, держаться с ровной спиной оказалось сложнее из-за крутого спуска, и пришлось нагнуться, придерживаясь руками за бесполезную опору в снегу. Он решил обойти крепость полукругом, используя башню, как ориентир, и дойти до место, где они установили лагерь. Мехмед падал, сидел на коленях, иногда лежал, но вставал и продолжал идти. – «Жаль ты не видишь меня, отец… Может, впервые бы понял, что я не настолько ничтожен, как вы привыкли считать…» Дойдя до места, где когда-то был раскинут лагерь, Мехмед снова обессилено упал. Ожидаемо, что здесь никого не оказалось, а всё-таки паршиво: единственная надежда благополучно добраться до дворца угасла, и если он и вернется, то погибнет где-то вблизи ворот. Спать от холода, ужаса где-то внутри, и разрывающего голода не удавалось, содрогаясь, он проваливался в дрем, и чаще просыпался от боли в животе, либо подошедшего кашля. Губы пересохли и побледнели, слюны не осталось во рту, поэтому приходилось набирать горстку снега замерзшей рукой, и только так утолять жажду, на ресницах засохли снежинки, потому моргание вызывало дискомфорт. – Мама… – Прохрипел Мехмед неожиданно для себя, что даже не узнал голоса. Казалось, это вовсе сказал не он, а кто-то над ухом. Сквозь бред и сон она ему мерещилась ведением, её доброе, но всегда такое грустное лицо вырисовывалось звездами на небе; он вспоминал её объятия, полный нежности взгляд, горечь частых слез от поступков других фавориток султана… Когда-то Мехмед хотел забрать все её страдания себе, лишь бы она не горевала, не плакала каждый день, и, видимо, судьба всё-таки его услышала. Образ Ахмеда упрямо периодами возникал в мыслях, но ему не хотелось о нём думать, даже в полуживом состоянии он не хотел признавать, что скучает, что считает самым важным человеком после матери. Как бы Ахмед не старался быть для него лучшим братом, никогда не получит ответной доброты только потому, что получил любовь отца и Всевышнего просто так, и Мехмед не сможет его за то простить. Не сможет, но всегда будет вспоминать его светлые глаза под лучами солнца, искренний, детский смех, и сильные руки, что он всегда протягивал в знак помощи. Делая надрывный вдохи, Мехмед с трудом размывает слипшиеся глаза из-за непонятного тепла у лба, и странной тяжести на голове. Забавно, видимо, он совсем теряет рассудок, что видит Ахмеда прямо пред собой… Хотелось бы усмехнуться, может, выдохнуть носом, но он не ощущает мышц лица, и не может даже зрачками пошевелить, остается только смотреть. – «Я планировал умереть, глядя на мамино лицо, а не на твое…» – С насмешкой крутится в голове. Силуэт медленно двигается, двоится в глазах и размывается, но что-то не дает Мехмеду отключится, а наоборот возвращает в чувство. Несколько секунд, и он уже видит, что призрак Ахмеда что-то кричит, его рот открывается, только без слов, в целом в ушах звенела тишина, и, когда плечи вдруг чувствуют давление, немая гладь начинает спадать: сначала сопровождается звоном, затем нечленораздельными звуками, и впоследствии они складываются в слова. – Мехмед! Мехмед, о слава Аллаху! Живой! – Ахмед тормошит брата за плечи, отдав ему свой бёрк, и максимально натянув на краснющие уши. Впервые, после той ситуации с речкой в детстве, Мехмед видел его таким напуганным, усталые глаза снова горели, теперь уже волнением и сочувствием, а губы не прекращая шевелились и говорили, но приходилось тратить слишком много усилий, чтобы осознавать слова, и султан, заметив много других силуэтов, позволил себе закрыть глаза, и в кои то веки расслабиться, чувствуя себя под защитой. Мехмеда не повезли в Эдирне, опасаясь, что может умереть по дороге, если не оказать срочной помощи, а отправили в пограничный караван-сарай. Бывшую кладовую для зерна превратили в подобие покоев: стены завесили коврами, а пол устелили овечьими шкурами; в центр поставили низкую походную кровать; в углу установили жаровню с раскаленными углями, что меняли каждые два часа. – Позвольте, Али-бей, я Вас подменю, – учтиво кивая головой, просит Ахмед, хоть и может спокойно заставить. – Конечно, Шехзаде. – Оруженосец аккуратно кладет голову Мехмеда на подушку, и передает посуду. Ахмед сел на колени, левой рукой приподняв голову брата, чтобы тому было удобнее, и сочувственно пробежался глазами по его бледному, вымученному лицу, которое делало его ещё младше, а потому хотелось жалеть больше. В туманных глазах не отображалось ни раздражения, ни удовольствия от того, как о нем заботятся, ни единой эмоции, только отблески каких-то воспоминаний. – Мама бросила меня… Отец бросил… Брат бросил… – Завороженно шептал Мехмед себе под нос, практически не соображая. Иногда его схватывал бред от жара, и даже в сознании просвечивались его последствия. Глазами он здесь, но мыслями – далеко. – Мехмед, никто тебя не бросал, ты слышишь меня? Я тебя не бросал. И никогда не брошу, во имя Аллаха, – он отвечает тихо, держа султана за по-прежнему холодную руку, которую от ужасных волдырей чудом спасли лишь рукавицы. Мехмед не слышит, не понимает, ему чудится что-то близкое сердцу, но такое печальное, что он ограждает от себя. Слышит детский заливной смех, плеск воды, шелест деревьев и душистых кустов, ощущает рядом с собой присутствие кого-то очень важного, однако невидимый барьер не позволяет отклику в сердце распознать человека, и ведения спадают на нет, расплываясь рябью, как вода в луже, на которую сильно наступили. Пару раз прожмуря глаза, он посмотрел на Ахмеда уже более приземлено. Губы разомкнулись в немой попытке что-то сказать, но в итоге Мехмед так ничего и не вымолвил. Первые четыре дня он не разговаривал ни с кем осознанно, лишь по ночам кричал в бреду, после чего невнятно бормотал.

***

– А ты так уже делал? – Нет, кто же мне разрешит в Амасье дурачиться? Я только с тобой позволяю себе, что хочу. – Улыбаясь, Ахмед шутливо толкает брата локтем. Предварительно он снял верхний кафтан, оставшись в рубашке, дабы скрыть улики, и, крепко сжав веревку в зубах, с разбегу запрыгивает на толстый ствол дерева. Кора пачкает и оставляет мелкие потёртости на одежде, но сейчас Ахмеда меньше всего волнует будущий выговор за неподобающее поведение: ему весело, нравится ползать, демонстрируя свои умения, надеясь, что Мехмед будет гордиться тем, какой у него ловкий брат, и хочется научить его тому же. Мехмед действительно восхищается тем, как маленький шехзаде уверенно карабкается вверх, цепляясь за выступы, бесстрашно опираясь на ветви, и забираясь почти на самую макушку могучего дерева. Его уже тогда тихо поедала зависть: к этим умелым рукам Ахмеда, которыми он всё умел, к его отсутствию страха пред падением и выговорам отца, да ко всему, впрочем. Оказавшись на самой толстой ветке, он проверил её на прочность, чуть подпрыгнув, и припал телом, осторожно обматывая длинную веревку вокруг. Где он так научился делать узлы? Почему его этому обучают, а Мехмеда пустили на самотек? Маленький мальчик всячески борется с подобными ядовитыми мыслями, что желали очернить душу, голову, отравить теплые чувства к брату, но с каждым приездом Ахмед учился новому, и отбиваться от угнетающий предрассудков становилось сложнее. Храбро спрыгнув на половине пути спуска, он твердо приземлился на ноги, и подошел к краю озера, ухватывая кончик веревки. – Смотри. – Ахмед прикладывает конец по длине, и уверенно затягивает узел восьмеркой, да так быстро и умело, что Мехмед не успел запомнить движений. Точно так же он сделал и со второй веревкой. – Ну, попробуешь первый? - Он пригласил брата рукой. – А если ты плохо закрепил? Хочешь, чтобы я первый в воду упал? – Со слабой улыбкой отшучивается Мехмед, стараясь скрыть своей неуверенности. – Я-то? Плохо? Обижаешь! – Он бросился с места, схватившись руками по длине веревки, а ногой уперся в сделанный узел, и свободно полетел над самым озером. Смех брата придал уверенности, и Мехмед последовал его примеру, разогнавшись с места. Чуть было не сорвался, но удержаться получилось, и вот он уже тоже рассекал влажный воздух. Приятный ветер ударил в лицо, блики солнца на воде красиво переливались, а ощущения, словно он летает, накрыли с лихвой, и он почувствовал себя таким свободным, таким счастливым, как никогда. Они игриво смеялись, отбиваясь ногами от дерева или края обрыва, кружили над морской рябью и отдались мгновению, позволив воздуху закручивать их.

***

Мехмед несколько секунд чувствовал эту легкость, свободу в пространстве, но вскоре это сменилось тяжестью, и ноющей болью в теле. Он помнил и видел, как часто Ахмед заменял оруженосца, дабы накормить его или успокоить в очередном жаре, только вместо благодарности всё сводилось к мыслям, что он первый хочет убедится, если вдруг султан не выдержит и отойдет. Почему он воспринимает брата хуже врага? Может, пора уже перестать? Ахмеду нету никакой выгоды просто так оберегать его и заботиться, тут наверняка скрывается нечто иное. Выйдя, наконец, наружу под наблюдением несколько людей, придерживающих его, так как слабое тело, хоть и восстановилось, однако ж не двигалось практически, он сразу столкнулся с братом. – Доброго утра, падишах, как Вы себя чувствуете? – Кланяясь, официально поприветствовал Ахмед, сверкая глазами от радости видеть султана на ногах, в здравом уме. – Вполне, чтобы отправиться в Эдирне. – Он окинул глазами ближайшую местность, а потом остановился на Ахмеде. – Чем вы занимались в моё отсутствие? – Я приказал развести три костра в день, когда мы нашли Вас, чтобы подать сигнал в Эдирне, и отправил гонца успокоить визирей, так что спешка ни к чему. Также, я временно принимал командование, но все указы подписывались как бы от Вашего имени, а почерк подделывал наш нишанджи, – четко ответил брат, уверенный в том, что всё делал правильно. Мехмед, выслушав, бросил какой-то недобрый взгляд, где мелькнуло подозрение. «Взял всё на себя, додумался отправить гонца, не много ли ты на себя берешь? Прикидываешь, каково быть султаном?» – Мехмед поджал губы, моргнул, и скрыл вражескую тень. – Ты правил? Молодец. – Он похлопал его по плечу, заметив, что от Ахмеда не скрылись недоверчивые мысли, но и сделать, как и сказать, он ничего не мог в данный момент. В Эдирне продолжилось активное лечение на протяжении недели, с соблюдением строго режима, расписанного по часам. Шехзаде пускали к нему раз в три дня, а отца – всего один, и настал день, когда их разговор должен был состояться. Мехмед понимал, что хотел бы перед этим увидеть Ахмеда, услышать от него пару мудреных слов, какой-нибудь поддержки, и просто морально подготовиться к этому рядом с ним. Но встреча случилась внезапно. – Сын… Я думал, ты не придешь. Мне казалось, ты не достаточно готов для подобного похода. Уверен, сербы тоже не рассчитывали на такой отважный шаг с твоей стороны. – «Отважный… Знал бы он, что в составлении плана главный – Ахмед», – мысль пронеслась не с помыслом, что хвала должна достаться брату, а с едкой завистью. – Признаться, я удивлен в том, как ты сумел собрать отряд… Вы действовали быстро и слажено, не знаю, что подтолкнуло тебя сброситься с Ахмедом, но, думаю, иного выбора защититься у вас не было. То, что ты смог выжить в лесу – достойно уважения и почета. Мехмеду всегда хотелось получить признание отца, услышать от него приятных слов, похвалы, но сейчас он даже не смотрел на его серьезное, угрюмое выражение лица; понимал, что хвала не относится к нему, он не должен принимать этих почестей. А его приказ убить собственного сына крепко устаканился в голове, отчего Мехмеда разрывало от жгучей обиды и несправедливости, вместе с тем и желанием стать наконец-то замеченным сыном, которым гордится отец. – Отец, я султан. Султан не бросает своих даже во сне, – коротко ответил он, решившись взглянуть ему в глаза: сердце облилось кровью, заныло, заставляя испытывать ураган противоположных друг другу эмоций. – В честь моего спасения, я даю право носить тебе два бунчука. И Мехмед вскользь упомянул об этом, когда пришло время посещения Ахмеда. Он рассчитывал, что тот объявит себя достойным носить их, напомнит, что план был его, и именно он начал быстрее Мехмеда составлять и готовит поход, однако реакция в результате его поразила. – Я рад за тебя. Рад, что отец… похвалил тебя, ты же давно хотел от него это услышать. – Ахмед говорил размеренно, без капли корысти или чего-то мутного, а совершенно искреннее, устало улыбаясь уголками губ. – А смысл? Эти слова адресованы не мне, не я придумал, как его спасать. Почему ты не скажешь, что сам это заслужил? – Мехмед ответил нервно, готовый чуть ли не заставлять брата говорить то, что сказал бы на его месте, ведь это было бы справедливо – требовать заслуженных почестей, которые достались другому. – Герой – это тот, кого заметили. А я хочу быть тем, кого не заметили, но без кого рухнуло бы что-то важное. Как камень в фундаменте, ибо его не видно, но дом стоит. Мне достаточно. – Ахмед пожал плечами. – Ох, Шайтан, хватит, Ахмед, хватит! Постоянно говоришь какими-то заумными словами, строишь из себя… Самого доблестного! А почему ты не стал султаном, м? Потому что хотел власти слишком быстро: всё и сразу. А теперь отмываешься? – Хмуро не выдержал Мехмед, и повысил голос, сгорая от непонимания, как можно так спокойно отдавать свои награды другим? Отдавать слова похвалы другим? Ахмед бесил его тем, что принимал эти факты, не злился, не бушевал, не вёл себя так, как повёл бы сам Мехмед. – Я правда многое переосмыслил с того момента, но понимаю, почему ты потакаешь меня этим. – Его рассердил даже не тот факт, что брат часто любил напомнить о совершенной ошибке, а совсем другое, когда он подскочил с места. – Ты с подозрением относишься к каждому моему действию, когда я пытаюсь заботиться о тебе. Знай: ни в моем моём поступке не было злого умысла! Я всё ради тебя делал искренне! С самого детства делаю. Не понимаю, что заставило тебя сомневаться во мне, и моей любви тебе, как к брату, но это единственное, что задевает меня. А не то, что награда досталось другому. – С этими словами он вышел из покоев. Не показушно. Не крича о том, как обиделся. Его действительно задевала эта тема, и сбежать было последней возможностью, чтобы не показать своей слабости. После этого Мехмед практически не виделся ни с кем: отец уехал в провинцию, с Лале, что переодически разжигала огонек его интереса, они пересекались лишь на официальных приемах, как и с Ахмедом, но того султан раз в неделю приглашал зайти к себе. У него было придостаточно времени изолироваться ото всех, дабы переосмыслить свое отношение, понять, что он действительно ощущает и хочет, хоть и первое давалось с трудом. Ему оказалось проще запихнуть сложные размышления поглубже в душу, и не возвращаться к ним, продолжая испытывать к брату двоякие чувства. Так было легче, а Мехмед не любил тяжелых путей. На протяжении двух лет, среди которых Ахмед пару раз покидал Эдирне на несколько месяцев, они проводили время на балконе в покоях Мехмеда. В основном султан звал его, когда погружался в страшные мысли, его пожирало пугающее одиночество, либо он не знал, как правильнее поступить в том или ином политическом деле. Иногда делился с ним скорбью по матери, но особо не размусоливал тему с отцом и семьей в общем: как будто само улеглось. – Мы жертвы обстоятельств. Всегда ими были. Ты – мишень, а меня использовали, как предмет, которым должны в неё попасть. – Говорил Ахмед, глядя на звездное ночное небо летом, сидя небольшом диване. – Странный пример. И что же случится, когда попадут? Мехмед вопросительно выгнул бровь, задумчиво повернув голову на брата, а тот, вместо ответа, только расплылся в улыбке, и обратно отвернулся. Всю идиллию перевернул случай с Лале. Скандалы, крики, вся подноготная дворца всплыла, когда из-за этого вернулся Мурад II, и на него набросились с жалобами, угрозами о восстании. Ахмед к тому времени почти не виделся с братом, тот и не приглашал его, возможно, подустав, по мнению шехзаде, однако истинная причина заключалась в том, что в Мехмеде заново вспыхнула гордыня, неутолимый голод по власти и подчинению, которые он не мог сдерживать долгое время. Ахмед всю жизнь пытался понимать его поступки, оправдывать, находить объяснения, оставаться единственным, кто прибегнет на его сторону. Но в этот раз всё случилось по-другому. Когда Мехмеду было приказано собирать вещи к отъезду из Эдирне, он шел по коридору дворца, и пред ним неожиданно появился Ахмед: в нём не осталось ни тени понимания, ни той жалости, что он испытывал. Он смотрел возмущено, презрительно, а в глазах горело ядовитое разочарование и стыд. Вместо слов, подобно совсем недавно действию отца, Ахмед размашисто ударил его грубой рукой по лицу – Мехмед ушибся головой о стену поблизости, и в страхе попятился назад, упав на ослабших ногах. Никогда он не видел брата таким озлобленным. Никогда не думал, что тот замахнется на него. – Какой позор! Я думал, что ты образумился! Все надежды на тебя возложил! А ты взял и… выкинул их! Ты всех подвел, кто хоть каплю разумного человека в тебе развидел! И в этот момент Мехмед снова почувствовал всё по новой: он – некудшный маленький мальчик, четвертый сын, обделенный вниманием отца, изгой во всем дворце, как говорила мама, изгой среди всех детей. Они настолько ничтожны, что султан ссылает их подальше, лишь бы не мазолили глаза позором. И сейчас Мехмед снова опозорился. И снова отправлен в Манису, как не на что не годный, ни к чему не приспособленный, бесполезный. Он научился невозмутимо общаться исключительно с Ахмедом, без колкостей, едких фраз, не огрызаясь – брат не пытался его задеть, не желал дотронуться до хрупкой души, которую было удивительно легко сломать, как покушались другие. Другие – абсолютно каждый, хотели сломать его всякий раз, стоит Мехмеду показаться на горизонте, отравить его очередным брезгливым взглядом, шлефануть по «слишком напыщенной самоуверенности» – какой у него в жизни-то и не было, ею скрывался его страх быть задетым, униженным, – жесткими словами, с нотами ненависти и обреченности. Мехмед – их общее обречение, он знал это, поэтому вместо деликатности и уважения к окружающим, оборонялся от них. Имеют ли они право обвинять его в злости и грубости, когда он научился защищаться от того же с их уст быстрее? И просто не дает себе лишний раз услышать подобное от них, зная, что любой при дворце хотел бы задеть его за живое, нанести рану, каких на Мехмеде и так полно. Он, быть может, кровоточит всякий раз, когда рядом находится Ахмед – всеми любимый, мудрый, практически бесстрашный, к кому можно обратиться за советом, и он найдет подходящие слова для любой ситуации. Достаточно этих страданий, этих помоев в душе, этих взглядов, обращенных на него с отвращением. Дворцовое общество не выносило Мехмеда. Он это вбил в голову, обвел жирным шрифтом, запомнил – чтобы отныне всегда знать врага в лицо. Мехмед обернул всякого своим врагом, дабы появилась цель воевать против них, готовится к этой «войне» в Манисе, а затем вернуться с триумфом, уничтожить любого, кто недоброжелательно к нему относился. – Почему меня все так возненавидели? Ведь я был просто ребёнком, – с отчаянием спрашивал Мехмед у наставницы, когда они пришли к домику мамы перед отъездом. – Я знаю кто виноват. Он! Султан Мурад – такой прекрасный, мудрый и добрый повелитель! Да… Со всеми, кроме меня. Кому я нужен, когда было трое других от женщин благородных кровей? Он любил их, готовил в преемники, а меня сослали в дыру, забыли! Даже образования не дали! Всем было плевать. Как отец может требовать от меня чего-либо сейчас, когда сам не дал мне ничего, кроме своего презрения! Мехмед запомнил, как, уезжая, никто и взгляда не бросил в его сторону, головы не поднял, и даже отец с братом не пожелали его увидеть в последний день. – «Сослать и забыть – твой девиз, отец.» Маниса встретила его громоздким ударом из воспоминаний в сердце, открывая еле затянувшиеся раны, и забытые памятью осколки. Хотелось кричать: место давило на него, сжимало; он вернулся туда, откуда всегда мечтал уехал, где научился ненавидеть, и ничего не взрастил в себе, помимо колючей зависти и жажды мести. Первое время его сторонились, смотрели с унынием, жалостью, тем разочарованием, от которого Мехмед давно захлебнулся. Всю жизнь ему не хватало кислорода, он прожил, жадно вдыхая крупицы воздуха, пока остальные душили его, и возвращение в Манису стало концом – он задохнулся. Окончательно. Мехмед всегда был ходячей неудачей, грязным пятном на чем-то светлом, выделялся тем, что позволил себе слишком много, и за то был сослан, хотя всё детство прожил со связанными руками. Не удивительно, что однажды они всё-таки распустились. Задохнувшись, Мехмед заложил в себе зернышко чего-то нового, незнакомого, но опасного, и выращивать его необходимо тишиной, молчанием, сдерживанием чувств – оно питалось ими. Если Мехмед срывался, выпускал эмоции наружу, то оно оставалось не политым, не давало плодов. И он начал молчать. Перестал спорить, оправдывать, пререкаться. Заложил иное нутро в душе, поменял всё: взгляды, мысли, убеждения, мировоззрение. Единственное, что изменить было невозможно – внешность. Мехмед бы с удовольствием содрал с себя кожу, поменял лицо, волосы, хотел снять с себя этот облик, как одежду, как тяжелый, грязный груз, и сжечь наконец-таки. Но этому не случится, потому над внешним видом оставалось лишь работать. – «Тише едешь – дальше будешь, слыхал? – Сказал когда-то давно Ахмед, собираясь влезать на лошадь. – Запомни это!» Мехмед отмахивался, делал вид, что больно-то ему и нужны эти нравоучения брата, его умные фразы и наставления, не хотел показывать, что на самом деле впитывал их, оставлял где-то в подкорках памяти на лучшие времена. Времена, конечно, не лучшие, но пришло время воспользоваться всеми мудрыми мыслями Ахмеда, которые он не скрывал от брата, и специально делился, дабы тот пользовался. Это даже забавляло Мехмеда, разыгрывало интерес: он уйдет в тень, как положено, скроется от чужих глаз, путь думают, что он сдался, не поддался дрессировке, расслабляться, и не будут от него ничего ожидать. А он, тем временем, будет по кирпичику выстраивать себя нового, такого – на кого побоятся взглянуть пренебрежительно. Первым делом Мехмед начал работу внутри, что для него являлось основной занозой. Глотал обиду, сравнивал себя с Ахмедом, вспоминал отца – испытывал гнев, ненависть, и давил это, сжимал, учился принимать, как факт, а не как принижающую ситуацию. Впитывал критику от учителей, учился не злиться на неё, держать лицо строгим и невозмутимым – никто и не догадывался, как скребло на душе в первые недели. Он перевоспитывал себя, выучился говорить более глубоко, медленнее, несколько надменнее, так, что в голосе прощупывались ноты внутренней силы, теперь уже настоящей уверенности. Порой наставница дивилась, не узнавая новый характер Мехмеда; переживала иной раз, когда тот слышал оскорбления в свою сторону, и поражалась, как тот научился не принимать их на свой счет, сдерживать эмоции. Дайе-хатун поняла, в чём крылась его новая сила: во взгляде, которым он начал говорить, который раньше всегда прятал, а теперь держал стойко, пока собеседник сам не отвернется. Мехмед бил интонацией, паузами, иногда даже молчанием – все равно бил. Учился вести спор, не позволяя прогнуть себя, твердо стоял на своей правоте, без криков, агрессии, только тяжелый взгляд и глубокий голос – ему уступали, принимали поражение. Но что самое удивительное: он также научился принимать и проигрыш, с достоинством, без колкого слова напоследок, без ненавистного блеска в глазах, а сдержанно. Параллельно с этим изучал несколько языков: греческий, персидский, латынь, сербский, что позволит ему читать первоисточники и в будущем вести переговоры без переводчиков; свободно владел турецким и арабским, ему хотелось уметь пользоваться всеми языками. Когда ты говоришь с врагом на одном – его опасность спадает. Прогуливаясь по садам, занимаясь иными делами, он проговаривал на несколько языках сразу всё, что видел, учился размышлять на них, в какой-то момент даже наперерез головным болям. Научившись владеть эмоциями, Мехмед активно принялся работать над хилым телом. Не выделил себе ни часу свободного времени, пока находился в остервеневшем состоянии желания уметь всё, знать всё. Утренние тренировки, стратегия боя, сабля, верховая езда – он продолжал без сил, ослабший, доводил себя до изнеможения, но всегда-то ему казалось недостаточно. Недостаточно хорошо, недостаточно много. Он обязан стать тем, на кого будут бояться смотреть, не поднимут руку, тем, кому побояться лишний раз сдерзить, и с кем не полезут в пустую драку, ради сравнения силы – Мехмед должен выиграть без доказательств. Главным умением он сделал насмотренность, то есть умение учиться у любого источника: будь то и итальянский инженер, греческий монах или кочевой туркмен. Мехмед завороженно наблюдал за всеми, интересовался многими культурами, заменил этим себе еду, и не чувствовал голода долгие часы, ибо знания его кормили. Забывать про пищу, конечно, оказалось не лучшей затеей. После долгого дня на жаре, нескольких тренировок с утра и проходу по торговым улицам, Мехмед решил зайти в конюшню, где в какой-то момент совсем обессилел, свалился с лошади наземь, первые секунды не осознавая вовсе, что происходит. Жажда, голод, горячая голова – дали о себе знать в этот момент, намекая больше не пренебрегать здоровьем. Едва ли не бездыханно лежащим его обнаружил местный конюх. Переполошился, не зная, что делать, испугался того, что мальчишка буквально горел, и полил водой из чана, пытаясь привести в чувство. Брал за руки, намеревался оттащить подальше в тень, предлагал помощи – Мехмед отмахнулся. Перевернулся на живот, с трудом приподнялся на локтях, и, еле удерживая крупинки сознания, медленно пополз. Чья-то рука вдруг взяла его за шиворот, и чуть приподнялся над землей, позволяя расслабиться, да повиснуть на ней. – Если рот маленький, а кусок большой тянешь, не обязательно от него отказываться или пихать полностью: раздели его на части. Откликаясь на знакомый голос, сердце пробило несколько тяжелых ударов, пропуская вибрацию по всему телу, и Мехмед готов был взвыть от понимания. – Пусти. Я сам, – без эмоционально прохрипел он в ответ, но силенок не хватило хоть каплю дернуться, и пришлось продолжать находиться в таком состоянии. – Не доводи себя, Мехмед, я серьезно. – Отпусти. Ахмед не стал навязывать помощь, и отпустил его, а затем наблюдал, как Мехмед ползет к тени, весь в пыли и земле, но зато – сам. Ему тяжело без сопереживания смотреть на брата в таком виде, и одновременно с этим гордость за него лила за всевозможные края. Когда Мехмед дополз до темного уголка, где по-прежнему было душно, и нечем вздохнуть, то перевернулся и сел, закрыв глаза. – Я надеюсь, ты лишь мое воображение из-за солнечного удара, – хрипло пробормотал он, услышав, как рядом с ним сели. – Не рад меня видеть? Понимаю. Знаешь, я… – Ахмед. Не здесь. – Он запрокинул голову, чувствуя, как взмокла вся спина, и если прямо сейчас не покинуть это место, то тепловой удар обеспечен. – Я сейчас не готов. Мехмед догадывался о реакции брата, даже представлял его вытаращенные глаза, удивленное лицо, и действительно хотел бы взглянуть, да усмехнуться, но сил на это не было. Ахмед и вправду поразился такой первой честности, но его предполагаемый «шок» быстро сменился слабой улыбкой – он всегда знал, что Мехмед добьется этого. Молился за него. За то, что станет тем, кем всегда мечтал. И видеть его здесь, уставшим, однако полным рвения и целеустремленности, оказалось невероятным облегчением. Покончив со всеми запланированными делами на сегодня, лишь под вечер Мехмед согласился пройтись с Ахмедом. Это было подобно вскрытию старых шрамов: в детстве они побывали в каждом уголке Манисы, и скрыться от приятных, но таких горестных воспоминаний оказалось задачей не из простых. Приятных потому, что Мехмед научился принимать факт своей нужды в старшем брате, любил слышать детский смех на улицах, вспоминая когда-то их, любил вспоминать, как тот пытался учить его арабскому, лазить по деревьям, драться саблями – маленький Мехмед неохотно это делал, без интереса к учебе, но был благодарен ему. Горестных потому, что Мехмед осознавал: они не смогут прожить вдвоем, и лучше бы между ними всегда была вражда, нежели заботливые отношения. За эти пару месяцев он стер прошлое в Эдирне, а детство в Манисе сохранил в архивах памяти, полностью отдался сегодняшнему дню, и перестал опираться на то, что его тянуло на дно. Былой гнев к людям подоспал, обида на семью утихла, но только потому что они не пересекались. Возвращение Ахмеда равносильно окунуться в то прошлое, где слабого Мехмеда ненавидят, а его ставят в пример и все уважают. Это оказалось новым испытанием – проверить себя на выдержку, узнать, не напрасны ли труды с проработкой внутренней неуверенности пред ним, ощущением себя никчемным рядом с ним. – Бросать тебя вот так, даже не повидаться в последний день было опрометчиво с моей стороны. Все эти дни я корил себя за это, и хотел попросить у тебя прощения, – раскаивался Ахмед, не спеша шагая меж фруктовых деревьев. – Я признателен тебе за эти слова, но попрошу не ворошить то, что прошло. – Мехмед не смотрел на него. Спрятал руки за спиной, глядел пред собой, но чувствовал очень много. – Брат мой. – Ахмед обогнал его, и накрыл расправленные, теперь уже сильные плечи, ладонями. – Я не хочу, чтобы мы стали врагами. Мне жаль, что меня не было рядом с тобой эти месяцы. – Напрасно, это пошло мне на пользу. Те два года правления я лишь пользовался твоей помощью, теперь же выучился носить всё сам. – Мы не умеем тащить вечно всё в одиночку. Скажи, когда устанешь. И я помогу тебе. Без спины любая стена падает. Мехмед впервые стоял к брату так близко, что мог заметить тот отблеск светло-коричневого цвета в его глазах, какой сиял всё детство, но стоило ему неудачно взять на себя правление – они словно потухли. Он смотрел на него несколько с подозрением, вдумчиво, не имея даже сейчас представлений, чем заслужил такое хорошее отношение к себе. – Почему ты так расположен ко мне? Почему извиняешься за то, что заслужено ударил меня за тот поступок? – Мехмед спрашивал сдержанно, не проявляя лишних эмоций. – Потому что ты мой брат, ещё не понял? – Он искренне усмехнулся. – Я всегда помогу тебе и буду рядом, если потребуется. И Мехмеду это было на руку. Ахмед – тот, кто всегда превосходил его во всём, самый достойный на трон, самый отважный среди военных, всегда идеальный шехзаде, но никогда султан. Не воспользовался шансом глупо, потому отрабатывать навыки боя с мечом и саблей он стал вместе с Ахмедом. – Единственный способ стать сильнее, воевать с более сильным противником. Так однажды сказал старший брат, и вот, спустя столько времени, Мехмед наконец-то прочувствовал эту фразу, понял, сколько она имеет веса. Они бились на жаре, оставшись в одних рубахах, бились в сильный ветер, в дождь, не обращая внимания на погоду – Мехмед воспитывал силу духу, растил внутренний стержень, учился держать удар, Ахмед - всецело отдался процессу и помогал, не ожидая ничего в ответ. Брат приезжал раз в месяц, и пока его не было, Мехмед с головой окутался в науку. – Правильно делаешь. Владеющий знаниями – владеет всем миром, – сказал, запрыгивая на лошадь, Ахмед. И эти слова он запомнил, повторяя каждый день. Мехмед учился с остервенением, подобно безумцу, он дышал тем, что узнавал, и хочет дышать всё глубже и чаще. Изучал географию, астрономию, математику, чтобы точно планировать осады, когда станет великим завоевателем: знание карт и движения небесных тел поможет ему в навигации и хронометраже штурмов. За завтраком изучал труды античных авторов, особенно Македонского и Цезаря, формируя свой образ; за ужином нередко ловил вдохновение и пробовал себя в поэзии. – Держи. Сам написал. – Когда в иной раз брат приехал в Манису, Мехмед протянул ему один из стихов. – Мне важно твое мнение. И ушел куда-то, оставив Ахмеда удивленного на пороге. Услышать такое честное признание с уст Мехмеда казалось чем-то невообразимым, однако воодушевляло и грело сердце: Ахмед же тоже переживал, зная, что брат вынужден метаться меж противоречивыми чувствами к нему. Но противоречивость проявлялась не только в его отношении, но и в собственном сознании: ему хотелось быть разрушителем стен, жестоким политиком, а подписанный псевдоним «Авни» внизу стиха говорил совсем о другом – «помогающий». Обнаружив это, Ахмед чуть нахмурился, и поднял голову, увидев за столом двух прозрачных маленьких мальчиков. – А это что за слово? – Мехмед тыкнул пальцем в новую строку. – Это? «Авн» – с арабского помощь и поддержка. Моё любимое слово. – Встав напротив рассказывал ему старший брат. Мехмед через год начал глубже узнавать Коран, хадисы и исламское право, а иногда интересовался христианством. Он стал достойным противником Ахмеда, отточил технику, твердо стоял на ногах и не падал, но ему до сих пор было недостаточно. Как в первые недели, он продолжал впитывать всё, больше полугода прошли погруженные в науку, изучением военного и дворцового дела, каждое утро он просыпался с тем же огнем увлечения, как в первый день; а спустя год год продолжал не потому что хотел, а потому что надо было, потому что желал становится ещё опаснее. Первый раз проявить новые познания Мехмед смог в походе на Светиград, где придумал перекрыть доступ воды в крепость, но умереть врагам не дал, и позволил уйти живыми, впоследствии присоединиться к осталось армии Искандера. Возмужавший, обученный, владеющий множеством знаний, Мехмед наконец ощущал себя на своем месте – в бою, на войне. В составлении плана, в планировании осады открывалась его военная хитрость, в сочетание с интеллектом и терпимостью. Он почти стал тем, кем не мог быть даже в мечтах. – Твоя задача – не раздавать надежду, как милостыню. Твоя задача – показать, что она у них уже есть внутри. Просто зарыта глубоко, – говорил ему брат на поле боя. И Мехмед запоминал его слова, эти годы учился его мудрости, но даже интересуясь философией, так и не понял, как научится мыслить так же, как Ахмед, продолжая чувствовать, что брат умнее. Но это не вызывало яркой вражды, обжигающей зависти или бурных эмоций – только соперничество. Мехмед ощущал себя султаном, готовился к этому, шел, стремительно бежал, готовясь грызть горло каждому, кто встанет на его пути. А потом осознал, что единственная преграда – Ахмед. Такой же шехзаде, такой же любимый сын и храбрый воин, точно такой же принц. Наследников определял совет из визирей, улемов и янычарских командиров. А Ахмед им ближе. Главный визирь – Халиль-паша, опасался Мехмеда потому что знал, что он хочет централизовать власть, а, говоря в общем, Ахмед просто был послушен визирям и выгоден более. Мехмед вдруг представил, как наследником объявляют Ахмеда, а ему предлагают вернуться в Манису как санджак-бею, со словами: «Живи, брат, и не мешай». Это подбросило острую, ранящую мысль, которую он тут же отбросил, но не выкинул. Ахмед слишком осторожен, чтобы взять Константинополь, а империя должна процветать – нельзя допустить его до трона. Нельзя, но Мехмед уверен, что брат, как и он, будет бороться за эту честь, и меж ними разразиться борьба. В каком-то смысле, при всей своей благодарности и любви к Ахмеду, ему хотелось увидеть старшего брата в гневе, злости, в отчаянии, мысль об этом посещала голову с каждым днем все чаще, и бороться с ней не хотелось. Отцу становилось совсем плохо, любой вдох мог стать окончательным. Мехмед проводил бессонные ночи в навязчивых грёзах, что обернулись ему постоянными кошмарами последних недель. Он начал избегать встреч с Ахмедом, посвящал себя дворцовым делам, сближался с обществом султана, но лишь больше ощущал угрозу, в погоне за престолом потеряв частичку здравого ума. Пытался не допускать ни единой мысли о брате, чтобы не тронуть его, не дать пугающей стороне самого себя выйти наружу, но власть напрямую связана и с ним. – …Я уступлю тебе место, ибо видел, как ты готовился. Ты подходишь на роль падишаха, а я всегда предпочитал более покойной жизни, со мной империя не встанет на ноги, – добродушно сказал ему Ахмед после разговора с визирями, в котором они обсуждали собрание совета. Уступил, но легче не стало, нисколько. Мехмед почему-то не может его здесь видеть, убежден, что не сможет начать покорять вершины с грузом брата во дворце. Нет, не во дворце, где-либо в этом мире. Ахмед видел смятение в его глазах, что-то хищное, недоброе, однако доверял и не подозревал ни в чем. Он доводил муки Мехмеда до предела, абсурда своей благосклонностью. Своей добротой. Заставлял возненавидеть его ещё больше за эту искреннюю преданность. Старший брат учит младшего всему: ходить, говорить, держать меч. Но самый главный урок он преподает в конце – он учит его убивать. На себе. Был ли Ахмед рождён лишь для того, чтобы поддерживать младшего брата на протяжении 18-ти лет? Чтобы быть верным ему, оберегать, отдавать свои мудрости ему, а затем, когда миссия выполнена – уйти. Ведь больше не за чем за ним присматривать, не за чем подавать руку помощи или спасать в темном зимнем лесу. Когда-то Мехмед спрашивал себя «за что» ему это всё. Теперь он осознал, что вопрос всегда надо было ставить «для чего». Все эти дни он держал лицо, не показывал никому внутренних мучений, скрывал недосыпы, кошмары, прятался от переживающих за него брата и кузины… И даже не помнит, как его вновь провозгласили султаном. Жизнь стала мрачной, тягучей, липким бременем отсиживаясь на его спине чувством вины и безвыходности. Это тянуло его на дно, не давало жить. Выбора не остается. Мехмед помнит, что собрал в тронном зале визирей и капыджи, вроде бы, семью, помимо отца, а стража по обыкновению стояла у стен и дверей. – …Я не хочу видеть моего брата – шехзаде Ахмеда, завтра утром в этот дворце. Позаботьтесь о нём. Пусть Аллах дарует ему вечный покой. Мехмед не слышал собственного голоса, не узнавал его. Будто это говорил кто-то другой, чужой, далекий, где-то в другом конце зала, и это касалось вовсе не его. Приговор звучал не только для Ахмеда, но и для самого нового султана. В этот миг он похоронил крупную часть себя вместе с ним. Ахмед не кричит, не вырывается, позволяет капыджам взять себя под локти с двух сторон, только глаз с лица Мехмеда не сводит, хочет переглянуться с ним, понять, что вообще произошло, что брата подтолкнуло на этот поступок. Бледный Мехмед поднимает голову не сразу, зная, что вряд ли выдержит угрызения совести, если взглянет на Ахмеда в этот миг. Приказывать о смерти или казни напрямую было запрещено, это считалось дурным тоном и оскверняло его образ справедливого повелителя, поэтому фразы завуалированы, но их значение ясно каждому, кто находился в зале. Мехмед получил желаемое: увидел настоящее отчаяние на лице Ахмеда, немой страх, не принятие ситуации, но не заметил и тени злости от несправедливости по отношению к нему. Только боль. Только разочарование. Ахмед на миг разглядел в пустых, мертвых глазах Мехмеда огонек какого-то раскаяния, сочувствия, но он тут же утонул в поглощающей брата тьме, да там и остался. Брат тоже утонул в пучинах безнадеги и такой жажде власти на открытом воздухе, в новом мире, куда не мог попасть из-за двух, тянущих его на дно прошлого, людей: отца и брата. Оба его семья, но оба ассоциируется с временами, когда Мехмед был слаб и позорен. – За что, брат? За что? В чём я провинился пред тобой? – С такой живой грустью спрашивал Ахмед, не желая делать шагу назад под давлением стражи, что Мехмед приподнял руку, говоря не уводить его сейчас. – Государство – это дерево, которое не терпит двух стволов, – холодно ответил он, не глядя в глаза напротив. – С тобой однажды поступили несправедливо, я хорошо понимал это, поэтому пытался позволить справедливости восторжествовать, не стал претендовать на трон… – Да лучше бы ты погиб, как остальные братья… – Сквозь зубы прошипел Мехмед, чуть сощурив глаза, в которых блеснуло что-то подавленное, опасное. – Или просто я не родился… Последнее он добавил так тихо, что Ахмед, находясь на расстоянии вытянутой руки, мог едва ли расслышать и переварить. От этих слов он замер в холодном отчаянии и грусти, не веря, что, пройдя такой путь вместе, Мехмед действительно избавляется от него. По правде, Мехмед никогда не желал смерти ни ему, ни себе, а сказал только для того, чтобы хотя бы сейчас Ахмед возненавидел его, хотя бы теперь перестал видеть в нём хорошего человека. Самое страшное проклятие – это не ненависть, которую они должны были испытывать друг к другу, как соперники, начиная с детства. Это та безграничная любовь, с которой Ахмед смотрел на него всю жизнь. Ведь именно она стала той единственной брешью в его броне, в которую Мехмеду суждено было ударить. Ахмед впервые оказался не прав, называя мишенью младшего брата. Мишенью был он. Сколько раз он мог убить Мехмеда, будь то приказ отца или собственная прихоть – он ждал, пока Мехмед ударит сам. Убийство осуществлялось ночью в саду, несмотря на то, что его использовали редко, Мехмед так потребовал. После омовения и всех молитв, Ахмеда поставили на колени двое глухих палачей. – Мы родились не для того, чтобы жить вдвоем, а для того, чтобы один из нас стал ножом в руке судьбы для другого. Ты всегда был сильнее меня, умнее, отважнее. Потому я никогда не думал, что держать этот нож придется мне, а чувствовать боль – тебе, – с трудом сохраняя нейтралитет вдруг заговорил Мехмед, с силой сжимая кулаки за спиной. Хотелось оттянуть момент. Не дать этому случится. Ахмед поднимает изнеможенное, усталое белое лицо, под его глазами ярко видны красные пятна, впалые скулы сейчас были очерчены отчетливее, а взгляд болезненный, но такой опустошенный, лишенный хоть единой надежды, где не осталось места для любви или заботы. Он смотрит совершенно умиротворенно, и Мехмед внезапно понимает, что даже сейчас брат опережает его: он не умолял, не кричал, не шел на уступки, не давил на жалость, а просто принял свою судьбу. Достойно. Сдержанно. Ахмед всегда будет на голову выше. – Я знал это с той самой минуты, как ты сделал первый вдох. Я растил тебя не для триумфа, а для этого мгновения. Если моя жизнь — это цена за то, чтобы ты перестал быть пешкой в чужих руках… забирай. Это всегда было твоим. Ты заслуживаешь справедливости. Мехмед подавился воздухом, резко развернулся, желая что-нибудь сломать, растоптать, разрубить, уничтожить – справедливость не наступит от смерти Ахмеда. С ними двумя поступили нечестно. Он не может смотреть на это. Не хочет. Не выдержит. Поэтому остается слушать: как зашелестела трава под ногами палачей, как переодически хрипел Ахмед, явно стараясь делать это как можно тише. Время тянулось, рубило, становилось муторным кошмаром, но когда Ахмед умолк на самый долгий промежуток, Мехмед не двинулся. – Шехзаде отправился в рай, – доложил капыджи со спины. Мехмед приказал не уносить тело, а оставить его наедине. От слов стражника в носу неприятно кольнуло, перед глазами предательски поплыла картинка, и стали появляться удручающие мысли – «зря». Еле заставив себя повернуться, он несколько секунд смотрел на уже бездыханное тело брата, будто надеясь, что он встанет, что скажет что-либо хорошее. Садится на колени, приподнимает его голову рукой, долго смотря на закрытые веки, всё ждёт, ждёт, по-детски наивно веря в небылое чудо. Щеку что-то слегка щекочет, Мехмед слабо дотрагивается на неё кончиками пальцев свободной руки, и осознает, что плачет. Совсем тихо. Скрыть можно разрывающее душу чувство вины, но не горечь потери. Не стесняясь, и не думая, что о нем будут говорить, он вдруг бездумно кричит на всю улицу, срывая горло, пока крик не сменит хрип. Потерявший наставницу, отца, мать и брата, Мехмед почувствовал себя до дикости одиноким. Он считал, что сердце дрогнет, когда до слуха дойдет хрипение брата от удушения. Но Мехмед ошибся. Оно не дрогнуло. Оно просто перестало биться, потому что всю жизнь билось ради него. И теперь младший сын победил в этой войне, но остался в мире, где не осталось никого, кто бы называл его по имени. Мехмед был уверен, что чтобы избавиться от мук, навязчивых страхов и стать свободным, то необходимо убить Ахмеда. Но легче не стало. А в виде свободы ему досталась пустая комната, где из всей мебели только труп и собственные руки, помнящие тепло братской спины. Мехмед ещё долго просидит на коленях, уперевшись лбом в грудь Ахмеда, не в силах признать то, что отныне никогда не услышит его голоса вновь, не почувствует его поддержки, не посмотрит в его глаза. Вскоре Лале, которая навещала покои кузена всё чаще, ибо, оставшийся без самых близких людей, султан постоянно желает видеть кузину и младшую сестру, словно боясь, что они в любой момент исчезнут, найдет записную книжку Мехмеда, где он проживал дни в агонии страха и ненависти к себе, решая судьбу Ахмеда. Бегло поглядывая на дверь, она не удерживаться, дабы не прочесть хотя бы один глазком: « Я говорю себе: "Если я не сделаю это — они заставят другого. И ты умрёшь от чужой руки, а я буду бесполезно стоять рядом". А потом я понимаю, что оправдываю себя. Что я превращаю твою смерть в акт милосердия. Но ведь это ложь, правда? Единственная правда в том, что я боюсь не твоей смерти. Я боюсь, что если откажусь — они убьют нас обоих, и тогда не останется даже памяти о том, что кто-то мог любить брата по-настоящему. Ты единственный, кто смотрел на меня так, будто я имею значение не за то, что я сделаю в будущем, а просто за то, что я дышу. И теперь эти твои глаза будут смотреть на меня, пока я буду наблюдать за твоей смертью. И ты даже не отшатнёшься. Ты будешь сохранять достоинство, как всегда, и скажешь: "Я знал". И это "знал" разорвёт меня сильнее, чем любой клинок. Но отступать уже некуда — потому что от судьбы не сбегают. Её можно только пережить. Ценой того, кого пережить невозможно.» После этого Мехмед введет закон о братоубийстве, который, с точки зрения исламской этики и человеческой морали – чудовищный. Однако Мехмед легитимизировал это через государственную необходимость. Он прямо писал, что «всеобщий порядок» важнее родственных чувств. Это породило знаменитую «Османскую традицию престолонаследия»: когда новый султан вступал на трон, он в первые же дни отправлял приказ удушить шелковым шнурком всех своих братьев.