тучи рассеются

За окном раздается хлопок мотоциклетного выстрела, а ровно за ним — полицейская сирена. Здесь, прямо в центре, очень шумно, но именно этот отрезвляющий рев выбивает Кирилла из собственного самобичевания, в которое он попал на пару минут. Он машинально встряхивает головой, по привычке, потому что обычно так поправляет вьющиеся русые волосы, но по приезду он сразу же забежал к подруге, которая плетет ему косички и звонко смеется со своими веснушками и забавной челкой. Поэтому остается только провести ладонью по красиво заплетенным косичкам, добрым словом вспомнить Алису, по которой скучал, и осмотреться по сторонам. В гостевой комнате отеля холодно из-за сломанного кондиционера, который сейчас пытаются починить попытками ругани на нулевом этаже с молоденькой девушкой-администратором, как будто она что-то вообще смыслит в технике. Скорее всего, ее максимум — мило улыбаться на всех языках мира и выкладывать фотографии в профиль, где она кукольно позирует во всех красивых локациях. На каких забегах тебя можно встретить? — Кирилл перечитывает сообщение, которое оставляют ему под старым видео пару дней назад. Вероятно, подписчик из новеньких, кто из всего списка выложенных видео еще не добрался до того, полуторачасового, где Кирилл рассказывает о пережитой травме и о том, что со спортом он завязал. А хотелось бы обратно в Шамони — в свою квартирку на четвертом этаже, чтобы просыпаться рано утром и, выпив чашку эспрессо на открытом балкончике с видом на заснеженные верхушки гор, отправиться перебирать километры своим ровным прыгучим бегом. Он больше не бегает, сейчас только подкасты и влоги из поездок. Ответ, который написали за него, как-то слишком больно колит прямо в сердце, и Гречкин неосознанно потирает грудную клетку длинными пальцами. Может, ему получится уговорить Диму на маленькие дистанции через пару месяцев? Ведь, если приложить собственные усилия на занятиях, он сможет наработать опыт, разработать свое колено с чужеродным объектом внутри… Даже если будет больно, сможет же? — Это пиздец! Тут никто ни за что не отвечает, что за сервис? — Кирилл дергается, когда вихрь в солнцезащитных очках на переносице врывается в номер, громко высказывает свое негодование и хлопает дверью за собой, не стесняясь и не смущаясь того, что здесь, скорее всего, по соседству отдыхают какие-нибудь важные персоны. — Все так просто сходит с рук! Он усаживается на диван рядом с Кириллом, закидывает ноги на журнальный столик и раздраженно вздыхает. Будто бы ему отказали не в починке кондиционера, который, на минуточку, даже не его, как и этот номер, а в подписи каких-нибудь ужасно важных документов. Кирилла это приводит в норму, его ящик саморефлексии в голове закрывается, и он вспоминает, что приехал сюда — в Москву — увидеться с друзьями и решить бизнес-дела. — Мы должны мерзнуть? — Мы можем пойти куда-нибудь. Здесь рядом есть хорошие рестораны, и я, кстати, голодный. Собеседник поправляет свою белую фольклорную рубашку, фырчит, напоминая ежика, и складывает руки на груди. Он постоянно делает драматизацию каждой ситуации, и к этому, Кирилл, кажется привык с самого подросткового возраста. — Что ты читаешь, кстати? Фанатки? — он вырывает телефон, где переписка под видео осталась не закрытой, из рук Кирилла, быстро пробегается глазами по тексту и даже задирает очки на макушку, что для него — редкость. И его взгляд «ты опять за старое?» Кирилл не любит почти что больше всего. — Нет, я знаю, о чем ты думаешь. — У меня хороший врач, результаты тоже неплохие и… — про результаты он откровенно и нагло врет. У него нет набора нужной скорости на коротких дистанциях, а больше ста метров ему пока не дается даже без учета времени. Анализы Диме тоже постоянно не нравятся, и Кирилл, кажется, готов сдаться каждый раз, когда Дима смотрит на него своим этим сочувственным взглядом, а говорит, что все будет хорошо. Послать бы все это глупое сочувствие, уехать обратно во Францию и стереть себе память. — Серег, знаешь же, пиздец, как тяжело. — Ага, — Сережа блокирует его телефон и откидывает на противоположную сторону дивана. Кириллу, чтобы его достать, нужно перелезть через друга, не меньше. — Пиздец, как тяжело, это видеть лучшего друга в состоянии, где его по кусочкам собирать нужно. Вы оба — конченные придурки. Он деланно ежится, напоминая, что ему от работающего изо всей силы кондиционера все еще очень холодно, а Кирилл едва ли успевает ответить, потому что за дверью пиликает ключ-карта, и тяжелый вздох доносится уже с абсолютно другим акцентом. Может, хотя бы он согласится сходить до ресторана? — Der meister ist in minuten da (мастер будет через несколько минут), — Август расслабленно тянется вверх руками, чтобы размять шею, и по его рукам — от плеч до кончиков пальцев — пробегает электрический ток. — Драма? Кирилл усмехается, перелезает через Сережу, чтобы забрать свой телефон, и игнорирует пульсацию в коленке. Наверное, это заметно по тому, как дергаются морщинки на его лице, но Гречкин сильно надеется на то, что сейчас весь фокус внимания с него одного сместится на кого-нибудь из этих двоих. Его и так слишком много обсуждают в общем дружеском чате, потому что: а) Сережа в последние года ведет себя достаточно тихо, благодаря своему жениху, и — б) Августа обсуждают все новостные каналы в нескольких странах, его друзья быстрее узнают информацию через СМИ, нежели от него, поэтому остается вариант «в» — бедный, очаровательный в своих страданиях Кирилл, который выпускает подкасты, будто это то самое, о чем он мечтал. Мечтал он о покорении собственной скорости, когда еще семь лет назад познакомился с резиновым покрытием беговых дорожек и тренером, большой любовью показывающий свои успехи. Это заразно, и Кирилл, быстро набравший нужную форму, забирал призовые места в городских марафонах, в трейлах на южных курортах, в отдаленных частях разных стран. А потом отец рассказал про Шамони. Первый забег в Каппадокии, Доломитовые Альпы на северо-востоке Италии со своими скалистыми участками, бесконечными подъемами, и, наконец, его заявку на участие на Монблане согласовывают. Кирилл свой первый Французский ультра-трейл бежит, когда уже полгода живет в Шамони, каждое утро любуясь этими недостижимыми горами, склонами и спусками, которые хочется покорить и обуздать. Закрывает марафон средним уровнем — выбегает из тридцати двух часов. И мечтает, говорит сам себе и всем своим друзьям о том, что в следующий раз обязательно сократит цифру в часах. И сокращает, на двенадцатом часу трейла так несправедливо падая со склона. — Я хочу есть. Мы же не будем тут торчать? Проект можно обсудить и за столом, — он любит своих друзей. В последний раз, с Сережей он виделся, когда тот на пару дней прилетал в Питер вместе с женихом. У того были съемки с каким-то российским режиссером из-за того, что тот буквально влюбился в странную гетерохромию и фактуру Олега. А вот Августа Кирилл видел больше, чем полгода назад: в аэропорту последний раз они прощались так, как будто собираются разлететься по разным планетам, а не из общего отпуска в разные страны Земли. — Ну? — Тебе можно передвигаться без Отто? — Сережа, не отрываясь от сообщений в своем телефоне, по спинке дивана сползает почти что вниз в самом расслабленном положении. Кирилл на это закатывает глаза, но понимает, что шутки в вопросе практически нет. Вокруг Августа сейчас, пока он в России, столько сплетен и странных заговоров, что лучше ему быть при охране в общественных местах. — И у Гирлянды мало времени. Он сказал, что ему нужно отъехать через пару часов по делам. Август неловко переглядывается с Гречкиным, тот уже вот-вот откроет рот, чтобы ответить первым, но Хольт стоически выставляет ладонь вперед и качает головой. — Business. (Бизнес) Звонкий смех Кирилла, сразу после этого слова, заставляет Сережу выпрямиться и отложить телефон. А Август, что ему не свойственно, прибавляет красного цвета к своим бледным щекам и делает вид, что поиск толстовки, в которой он будет более обезличенным среди толпы, гораздо интереснее. — Пиздун! — кричит Кирилл, когда Хольт уходит в свою спальню. Его поиск толстовки хотя бы является положительным ответом на то, что они спустятся в ближайший ресторан. И это уже радует. — У Светлячка свидание. Сережа практически подскакивает на месте, усаживаясь на коленки так, чтобы было удобнее трясти Кирилла за плечи, если потребуется провести допрос. Он упирается ладонями в спинку дивана, и Август, за стеной, кажется, обреченно стонет. Его личная жизнь — это самая тайная комната в их дружеских темах. Не из-за того, что он ничего не рассказывает: просто у Августа, кажется, требования к партнеру такие, о которых он и сам не знает. Поэтому и сформулировать для себя не может, просто постоянно говорит «leuchtet nicht (не горит)» и закачивает диалог. — Блять, да не может быть! Свидание в России? — Хольт выходит из комнаты в светлых джинсах и серой толстовке, напоминая студента по обмену гораздо больше, чем одного из самых юных миллиардеров Европы, чей бизнес строится на оружии и, частично, людском страхе. Кирилл улыбается своей широкой довольной кошачьей улыбкой, наблюдая за другом, у которого сейчас метафорически связаны руки, потому что его вскрыли. — Как такое произошло? — Да, Гас, как такое произошло? — он и Кириллу не рассказал, как. Подтвердил наличие самого факта, где он общается с Димой, позволяя себе флиртовать, но не поведал историю с самого начала. — У него свидание с моим реабилитологом. С которым я сегодня прилетел. Сережа свои зеленые глаза распахивает так, будто сейчас ему рассказали какую-то мировую тайну. Он хлопает ресницами, молча переводя взгляд с Кирилла на Августа, и наоборот. И если Кирилл очень стойко держит свое положение даже со своей ненастоящей коленкой, то Август, кажется, мечтает слиться со стеной или стать тем самым сломанным кондиционером, который должны вот-вот починить. Такого просто не может быть: у него бизнес, многие его боятся, целая коалиция противников из полиции ждет промаха в каждом его шаге сейчас, а он стоит тут — перед своими друзьями — чувствуя себя мальчишкой с невыученным уроком у школьной доски. — Пиздец. Я хочу услышать эту историю немедленно, потому что je ne te crois pas (я тебе не верю), — Сережа неосознанно договаривает фразу по-французски, на котором говорит практически с детства, когда встает с дивана, чтобы одернуть свои джинсы и направиться ближе к выходу. — Ou est Otto? (Где Отто?) Август пишет сообщение своему помощнику, чтобы тот из соседнего номера пришел к ним и сопроводил их до другой локации, а Сережа выходит из номера, направляясь к лифтам, не дожидаясь. — Наша полиция не оказала радушного приема? — шутит Кирилл, пряча руки в карманах собственных брюк. Августу остается только лишь измученно вздохнуть и молча согласиться. Кирилл, перед выходом, хлопает его по плечу, и это, явно, с подвохом. — Don't worry. Dima is very hospitable. (Не переживай, Дима очень гостеприимный) Через пару минут они, в сопровождении Отто, спускаются в Quadrum, потому что Августу не разрешено выходить в это время куда-нибудь дальше территории гостиницы из-за СМИ, а Сережа, в целом, итальянскую кухню любит гораздо больше, чем родную французскую. И когда перед ними за столиком в отдельном зале выставляют пиццу с грушей быстрее, чем приносят тарелки с зелеными салатами, богатыми клетчаткой, и пастой, Сережа расслабленно откидывается на спинку кресла и закидывает ногу на ногу. Кирилл на этот жест, зная, что последует нарушение тишины, делает сразу два глотка белого французского вина. — Значит, свидание? У тебя, — Разумовский тычет вилкой в сторону Августа, и тот медленно закатывает глаза. Тема его личной жизни и семьи — это самое большое табу, которое у него существует. Даже самые высокооплачиваемые репортеры не смогли и близко подобраться к хотя бы малейшей страничке этой части его жизни. — Просто встреча, — Август тянется за своим бокалом с простой газированной водой, аккуратно поправляет салфетку под тарелкой и кашляет в кулак, чтобы прочистить горло перед дальнейшим разговором. Ему этот ресторан нравится: здесь тихо, приятная музыка и меню напечатано на английском — не нужно читать эти сложные русские буквы, в которых он все еще путается. — Мы мало общаться. Кирилл заинтересованно переводит взгляд на друга, который продолжает сохранять спокойный вид, будто ничего удивительно не происходит, а Сережа, кажется, в нем сейчас дыру прожжет от нетерпеливости и недостаточного количества информации. Кирилл и сам ничего не знает: Август запретил любыми способами рассказывать Диме. И при этом, сам ничего не рассказывает. У них за окном — Московский Кремль, и мятная скатерть на этом столе очень приятная: вся эта обстановка в бежевых тонах, мягкие кресла и живые цветы у окон создают полное ощущение доверия и расслабленности. Гречкин подпирает щеку рукой, тянется за куском маргариты и почти что готов зевнуть. Не из-за того, что ему со своими друзьями скучно, а из-за того, что время в этом заведении явно останавливает свой ход. — Bien sûr, (конечно), — отмахивается Сережа, и девушка-официантка подносит им закуски. — А как вы собираетесь «просто встречаться», если тебя пасут по всей Москве? — On the water, (на воде), — на другом иностранном отвечает Август, довольно улыбнувшись, и у Кирилла, кажется, вот-вот заболит голова, потому что он совсем забыл, как нужно концентрироваться на переключении языков с этими двумя. Не хватает только Олега, который русского языка не знает совсем. С маргариты прямо в фарфоровую тарелку падает кусок томата, а Кирилл облизывает губы, и ему, в целом, кажется, что у них не дружеский обед, а какой-то уголок с допросами. Может, тема личной жизни Августа ему и правда интересна, но куда больше он бы хотел уехать обратно в Шамони, завести золотого ретривера, который будет двадцать четыре часа в сутки приветливо размахивать своим хвостом, и встретить любовь. Хочется, чтобы любили просто так, чтобы был нужен кому-то за «бесплатно». Пока что получается только рассматривать Шамони на фотографиях друзей, а из любви — у него только какая-то маленькая обсессия на милашке-интерне, который на его сообщения-то отвечает без особого энтузиазма. — Хитро, — Сережа на тарелку перекладывает карпаччо из креветок, засматривается на вид из окна и резво поворачивает голову назад. Иногда Разумовский кажется слишком ненастоящим, потому что действия у него, мягко говоря, странные. Кирилл, сколько его помнит, всегда так было. — А как он отреагировал на то, что происходит вокруг тебя? Кирилл давится смешком слишком откровенно. Он предупреждал Августа о том, что Дубин — ужасно относится к любому вранью и утаиванию. А, судя по разговору утром в аэропорту, Август этот момент диалога из своей головы исключил. Гречкин в такой ситуации вообще никогда не был: у него, в отличие от Августа, только один профиль в социальной сети, где он может открыто рассказывать о всех своих действиях, перемещениях и планах. Августу, среди них троих, гораздо сложнее. — He doesn't know, (он не знает). Сережа замирает прямо так, с вилкой, поднесенной ко рту, то ли криво улыбается, то ли морщится, и несчастный прибор с кусочками еды, в итоге, откладывает от себя в сторону. Он ложь в любом формате терпеть не мог на каком-то генетическом уровне, и даже сейчас неприятно ежится, складывает руки на груди и тяжело вздыхает. — Думаешь, его обрадует сюрприз в виде истории, где за тобой носится вся Москва? Или объявишь это через новостные каналы, когда у вас будет поездка в Санкт-Петербург? — Разумовский заводится, даже и не зная никакого Диму Дубина лично. А у Августа глаза бегают, ища поддержки хоть в чем-нибудь: Кирилл к нему испытывает сожаление, Август ведь не преследует никакой собственной выгоды. — Putain! (Блять!) Ты же умный. — Гас, я, может, не такой categorical (категоричный) в этой ситуации, но Сережа прав. Дима очень чутко относится к тому, что ему говорят. И он ненавидит быть обманутым. Август открывает рот, чтобы ответить им двоим, но Кирилл с характерным жестом пьет свое вино и громко ставит бокал на стол. — Кстати, его лучший друг — полицейский, которого ты уже встречал лично. А его бывший — один из лучших следаков, — Кирилл как бы невзначай пожимает плечами и хмыкает куда-то в сторону, когда хитрый прищур Августа, не выражающий обычно никаких эмоций, кроме собственного самоудовлетворения, меняется. — Ну, так, к слову. — C'est déjà un problème (это уже проблема), — Сережа тянется за меню, потому что наедается он так же редко, как Август обычно. Только сейчас у второго кусок в горло практически не лезет. — Покажете мне этого милашку? Кирилл кивает, зная, что Хольт будет против. Он в обход Августа ловко нажимает на нужные кнопки в телефоне, заостряя внимание на собственные уведомления на пару минут — ответит потом, даже, если очень хочется. Профиль у Димы не устаревший: он буквально недавно в актуальное добавлял фотографии со своих беговых тренировок, где он лучезарно улыбается и очень в форме. Сережа перехватывает айфон Гречкина, оценивающе пробегается взглядом по фотографиям и одобрительно улыбается. За свои отношения ему переживать не нужно, а вот лучшему другу хочет пожелать только самого хорошего: хотя бы кого-то тихого по виду, но с жестким внутренним стержнем. — Какая он кошка, — добавляет Сережа, и Август закатывает глаза, делая вид, что его это никак не касается. Он принимается за обед, отвлекаясь на перешептывания официантов откуда-то с угла помещения. — Не обманывай парня. — Проблема не только в обмане, — Кирилл еще раз засматривается на уведомление от чата, ответ из которого проверял несколько последних часов, но сам от себя отмахивается. — Дима искренне уверен, что все, кто торгует оружием, самые настоящие преступники. И как ты, — он вилкой указывает на Хольта. — Будешь доказывать обратное, я не ебу.

ххх

Последнюю глубокую затяжку сигаретой он делает, когда на фоне, в комнате, с колонки кто-то поет о том, что проще полюбить свое одиночество, а не кого-то еще. Это заставляет иронично усмехнуться, мазнуть беглым взглядом про проезжающим по ночной дороге Москвы машинам и, потушив сигарету в пепельнице, глубоко вздохнуть. Вино, выпитое за обедом с друзьями, только сейчас начало неприятно давить куда-то в зону висков. И, да, хорошо, понятно: Дима предупреждал. Дима же врач, он всегда предупреждает. А Кирилл почему-то всегда действует наоборот. Он стискивает зубы, чувствуя, будто внутрь коленки заложили несколько сотен тонких острых иголок, которые сейчас решили сменить свое положение разом, крутясь и вертясь в разные стороны. Перила открытого балкона неосознанно накрываются длинными пальцами и, кажется, становятся единственной опорой, чтобы не упасть от такой пронзающей, неприятной, но, к сожалению, знакомой боли. Колено после последней операции постоянно ныло глухо и монотонно, будто там, внутри, отдельный живой организм существовал по своим правилам. Свой собственный наотрез отказывался принимать металлические штыри в свою семейку органов, и Кирилла это жутко раздражало. Он и не вспомнит, как это — жить, когда ничего не болит. Он считает до десяти в уме, жмурится и расслабляет пальцы рук, напоминая себе о том, что нужно хотя бы доползти до кровати в комнате, чтобы лежа ощущать весь этот пиздец было, как минимум, приятнее. Да и падать, когда ноги подкашиваются, приятнее на что-то мягкое, а не здесь — даже с видом на светскую Московскую жизнь. — Я тебя услышал примерно миллион и сто тысяч раз, закачивай, — огрызается он не со злости, а от собственной усталости. Держит кнопку записи голосового сообщения, падает на кровать и ощущает, как матрас под ним чуть проминается внутрь. В этой квартире отец недавно сделал ремонт и заменил всю мебель: практически на такую же, какая была раньше по выбору Гречкина-младшего. И это облако под постельным бельем ему очень даже нравится. — Серьезно, Серег, я все знаю и не побегу ни на какие забеги. Даже в России. Кирилл отправляет сообщение, трет глаза пальцами от усталости и выпрямляет ногу так, чтобы колено хоть как-то перестало пульсировать куда быстрее, чем собственное сердце под грудью. И не смей писать моему доктору. Goldfinch, 21:20: потому что это за тебя сделает гирлянда? Это сообщение заставляет усмехнуться. Они, продолжая обед, еще несколько раз упрекнули Августа в том, что он начал не с того: с отвратительной лжи о том, кто он есть. Кирилл уверен — Август глупо попросит Диму не гуглить, кто он такой, а Дима из любопытства и чувства справедливости нарушит его просьбу. И все посыпется крахом, как карточный домик. Кирилл все равно не вмешивается, это абсолютно не его дело. Он широко зевает, просит Алису включить фоном шум дождя с грозой, чтобы расслабить собственный мозг, и нажимает на архивные чаты в мессенджере. Завтра у него интервью для какого-то спортивного канала на видеохостинге, маленькая фотосессия для рекламы скорого ночного забега в Москве и ему самому необходимо распланировать, в какие даты он может вернуться в Шамони хотя бы на чуть-чуть. В Шамони остался Рафаэль. Гречкин до сих пор листает его модельный аккаунт, вздыхает над фотографиями и думает, что когда-то им все-таки надо было попробовать хотя бы попытку быть вместе. Только он свалился с горы и закрылся от всех близких людей, наделав много глупостей. И сейчас хочется это наверстать, исправить и починить, даже, если этой исповедью станут другие, совершенно новые, но такие интересные ему люди. Леша, 13:15: не думаю, что это хорошая идея. От этой явно специально выставленной точки в конце предложения, которое Кирилл игнорировал целый день, хочется взвыть. Серьезно, он просто издевается. Кирилл на сто миллионов процентов уверен, что этот юный практикант не такой маленький кусочек льдинки, которым хочет казаться. Но как ему быть и как найти этот фитилек, чтобы его поджечь, черт его знает. — Я ошибся кабинетом или временем? — Кирилл заглядывает в кабинет, дорогу к которому выучил наизусть, смотрит на свои наручные смарт-часы и, честно говоря, ничего не понимает. За привычным ему столом, на стенку которого удобно упираться больной коленкой, сидит не его врач. — Привет? Он здоровается неуверенно не из-за того, что смущен сам, он искренне думает, что спугнет мальчишку, как только тот перевернет следующий лист из тетрадки с историей болезни Гречкина. Интересно, а что там вообще написано? Кирилл надеется, что только та информация, где он ужасающе хорош собой. Леша за столом на его приветствие коротко кивает, все еще чувствует небольшое першение в горле после маленькой болезни, и думает, что следует повторно сходить к Смирнову на осмотр и выписку еще парочки лекарств. Он аккуратно складывает папку с историей болезни, которую изучал последний час, и он совсем-совсем не собирается говорить Кириллу о том, что во время своего больничного посмотрел половину его подкастов и влогов, когда тот бодро бегал на своих двоих. — Дима взял пару отгулов, — голос еще не восстановился, и эта осиплость неприятно давит Макарову на собственные уши. Почему-то перед этим пациентом в лице Кирилла Гречкина хотелось держать гордую осанку и хмуро осматривать тех, кто дружелюбно здоровается. Леша нервно дергает плечами, надеясь, что это было незаметно, и кивает на кресло по другую сторону стола — напротив себя. — Здравствуйте. — О, нет! Давай, пожалуйста, на «ты», — Кирилл аккуратно закрывает дверь, все еще считая, что находится в своем сне, потому что такого быть не может. Он выставляет на стол две банки с энергетиками, и на одной звонко щелкает язычком. — Бери. Я обычно приношу Диме кофе или вот этот. Банку Адреналина Леша забирает, еще раз неуверенно кивая и поднимаясь с места. Он промывает ту под холодной проточной водой в раковине, молча вытирает сухими бумажными полотенцами и возвращается на место. Дубликат щелчка он производит, когда на кресле становится комфортнее, чем в тот момент, как Кирилл зашел в кабинет. — Спасибо, и… у нас сегодня, по плану, занятие в манеже, верно? Я должен осмотреть Ва… твои анализы, а затем подготовить площадку. В это время ты сможешь переодеться, — заученная речь Леши, лишенная всяких эмоций, Кириллу не особенно нравится. Зато нравятся его забавные веснушки, непослушная челка и то, как ему идет этот белый медицинский халат поверх спортивной одежды. Этот рашгард и шорты с тайтсами на Леше откидывают Кирилла в те времена, когда он сам бегал в подобном. — Даже как-то неловко. Разве до того, как смотеть мои анализы, мы не должны сходить хотя бы на одно свидание? Шутка вырывается сама собой, и Кирилл ничего не может с собой поделать. Стиль общения через флирт у него заложен в какой-то генетический код, который нельзя удалить. А у Леши краснеют щеки, и он прячет лицо за бумажками, сломанным простым карандашом и хлюпаньем энергетика из холодной чистой банки. — Ты можешь идти переодеваться, — Леша прочищает горло, не поднимая взгляда, и делает вид, что понимает все написанное на результатах с анализами. — Пожалуйста. Я позову тебя в манеж, как все подготовлю. Ему не нравятся отказы. И Леша, с которым переписка более-менее выстроилась на внерабочий лад, сейчас все рушил без ведомой на то причины. Кирилл, 21:34: а что — хорошая идея? я всего лишь предложил как-нибудь прогуляться Зачем ты это делаешь? Если бы Леша был персонажем видео-игры, то, будучи в манеже, явно бы получил плюс сто к силе и храбрости, потому что чувствовал себя гораздо легче, спокойнее и увереннее. Он позвал Гречкина в тот момент, когда тот перетягивал кроссовки во второй раз. Его серая майка без рукавов позволяла рассмотреть маленькие татуировки на руках, и Леша вспомнил отрывок из влога, где одну из них Кирилл сделал после первого Монблана. — Я все подготовил, идем, — он отталкивается от дверного косяка, разворачивается на пятках, и Кирилл следует за ним. Дима проводит тренировки совсем по-другому. Он много анализирует, записывает результаты, постоянно дергает Кирилла от силовых упражнений на дополнительные разговоры и постановку рук и ног во время упражнения. Леша же, потянувшись пару раз руками вверх, сразу кивает на беговую дорожку, параллельно которой выставлены дополнительные препятствия. — Я буду бежать рядом с тобой. Ты задаешь темп, я подстроюсь. И свалятся они вместе через первые сто метров, как же. — Ты уверен, что мне не нужно размяться или… — Я не думаю, что твое колено ждет, когда ты начнешь прыгать в длину или делать балетную растяжку, — Леша складывает руки на груди, фыркает, потому что его слова подвергают сомнению, и сам первый выходит на резиновое покрытие дорожки. — Давай, выходи. Его первые шаги бега больше похожи на легкую прогулку, и Кирилл всем своим сознанием старается сфокусироваться лишь на внутренних физических ощущениях. Каждый его шаг превращается в мысль о том, что он вот-вот упадет, потому что ногу предательски подкашивает, он постоянно проваливается пяткой в пружинистую поверхность дорожки, и в районе коленной чашечки все еще так сильно и тупо режет болью, что хочется сделать перерыв. А они и пятидесяти метров не пробежали. Леша и правда бежит все время рядом, смотрит не перед собой, а на то, как Кирилл передвигает ногами. Даже после такого долгого перерыва, Леша подмечает для себя, что мышцы на бедрах Гречкина сохранились в идеальном состоянии, и в этих спортивных шортах ему бы ходить по модельному подиуму. И когда Макаров задумывается о том, что пялится уже достаточное количество времени вовсе не врачебным взглядом, Кирилл зачем-то вырывается вперед со скоростью, не свойственной своему физическому состоянию, и, пошатнувшись, запинается. — Не подходи! — он зажимается в здоровое колено, травмированную ногу вытягивая вперед. Скручивается вниз позвоночником и почти что скулит сквозь зубы не столько от боли, сколько от понимания, что опять ничего не получилось. — Боже, блять, не смей подходить. Я сам! Он не хочет ругаться и не хочет быть грубияном в лице этого милашки-интерна, но горечь собственной несамостоятельности его поддевает на неоправданную злость. Кирилл с шумом выдыхает, когда Леша чуть испуганно остается в стороне. Макаров присаживается на дорожку, оставаясь на расстоянии, молчит и старается сделать так, чтобы Кирилл это переварил сам. Дима никогда его не оставлял. На все «не подходи» Кирилла, он просто закатывал глаза, отшучивался, что не все желания Гречкина должны исполняться, и помогал. За эту помощь Гречкин был искренне благодарен. Но каждый раз ему хотелось собственную кожу содрать и расчесать себя изнутри, потому что он вспоминал, как было тогда — когда он провел несколько месяцев в состоянии, где инвалидные исходные данные ломали его здоровую психику на нулевой кодировке. — Извини, я просто… Не должен на тебя срываться, и вообще… — Все в порядке, — Леша выставляет ладони вперед, у него крепкие мышцы на руках просачиваются через ткань рашгарда, и Кириллу кажется, что ему никогда не получить и капельку внимания этого доктора вне занятий. — Я понимаю. Но если вдруг случится так, что сам ты вдруг не захочешь, то я всегда на связи. От новых уведомлений зажимается сердце. Хочется, как влюбленный подросток, поставить статус «не в сети» и никогда не заходить в чат. Леша, 21:40: я не хочу, чтобы ты себе надумал чего-нибудь Леша, 21:41: давай оставим все на уровне «я — врач, ты — пациент» Леша, 21:41: дело правда не в тебе, просто… мне не нравятся такие, как ты Это сообщение заставляет громко усмехнуться: серьезно? Он буквально так и написал. Кирилл зажмуривается, блокируя телефон, выдыхает нервный разочарованный комок в потолок и думает, что вернуться на реабилитацию в Шамони, хотя бы на пару дней, будет самым верным решением. Если милашка-интерн так четко обозначает свои границы, то Кирилл с легкостью возьмется их соблюдать. Пока их владелец сам не будет мечтать о том, чтобы стереть эти линии до конца.