тучи рассеются

К причалу на Китай-Городе они доезжают быстро, стоит только Августу вернуться из гостиницы с крафтовой упаковкой среднего размера в руках. Он деловито поправляет солнцезащитные очки прежде, чем сесть обратно за руль, кивает охраннику у выхода с парковки и лучезарно улыбается. — Это тебе, — упаковка перемотана черной атласной лентой, и забавная маленькая открытка с видами Фудзи прикреплена прямо по центру. Дима пальцы протягивает к подарку по инерции, не успевая подумать, что что-то нужно сказать или сделать в ответ. Хочется поскорее убрать подаренную вещь куда-нибудь подальше, кивнуть и сделать вид, что это, вообще-то, не ему. Он отвратителен в принятии подарков, потому что, наверное, не привык их получать. Или вечно грызет себя совестью за то, что ему их дарить не за что. — Öffnest du es? (Откроешь его?) Диме не нужен переводчик, чтобы понимать, о чем сейчас речь. Он заторможенно кивает, ощущает волну жара на своем лице и неловкость самого себя в этой дорогой машине. Хочется занять как можно меньше места и постараться не уронить подарок из рук. Август разворачивается вполоборота, расслабленно расправляет руку на спинке сидения, и его очки падают прямо на переносицу. Он здесь — весь чертовски и правильно большой — создаёт для Димы какой-то уголок защиты, к которому еще сложно адаптироваться. А у Димы голова кругом от этих духов и акцента, льющегося из каждого слова. — Тебе не нужно было… — Дима аккуратно развязывает ленточку, потянув ее за уголок, и бережно откладывает открытку на собственные бедра. На обратной стороне шелкового картона размашисто что-то написано на немецком, но он обязательно прочитает это позже — в одиночестве. — Дарить что-то. — Почему «не нужно»? Я захотел. И сделал. Дима хочет, чтобы ребра позволили впустить в легкие гораздо больше воздуха, чем это получается делать сейчас. Август его удивляет: не потому, что они — разные, а наоборот. Дима всю свою жизнь провел среди тех, ради кого приходилось понизить свои собственные амбиции и правила. И это вошло в отвратительную привычку, въедаясь на подкорку сознания, чтобы в какой-то момент, проснувшись, Дима и сам в это поверил. А Август делает именно то, что хотел бы делать сам Дима — настоящий. — Ладно, — Дима кивает сам себе, распаковывая что-то мягкое в шуршащей крафтовой бумаге. — Это худи? — Ты бегаешь, — это констатация факта, но Диме приятно, что Август запомнил эту деталь в их разговорах и видео-кружки, которые отправлялись с пробежек. — Ich will, dass du warm bist. (Я хочу, чтобы тебе было тепло) — Dass du? (Чтобы тебе?) — Дима повторяет коряво, не зная перевода, и разворачивает приятную легкую ткань худи полностью. И, о Боже. — Это Сугуро. — Хочу, чтобы тебе было тепло, — переводит Август, расплываясь в довольной улыбке, и кивает в ответ на слова о персонаже. — Я увидеть магазин в Осаке. Они сами делают вещи, handmade (ручная работа). — Это… вау, — персонаж на спине худи смотрит на него своими бордовыми и белыми красками, ровными узелками вышивки на буквах в словах, и Диме хочется сползти вниз по спинке сидения, сливаясь с салоном машины воедино. Потому что — все еще Боже! Это неожиданное повышенное внимание к самому себе заставляет его по-хорошему нервничать. — Спасибо! Август паркует машину чуть дальше входа на причал, отстегивает ремень безопасности и снова улыбается, рассматривая Диму, кажется, во всех мелочах. Тот всю дорогу продержал запакованный подарок на своих коленях и, Дима клянется, что сохранит даже эту атласную ленточку у себя на руке в виде браслета. — Здесь же нельзя парковаться, — Дима уверен, что во всем центре нет правильного места, где можно парковаться. Но здесь четко выставлены знаки о запрете остановки любого транспорта, и он уверен, что Август этого просто не знает, он же не отсюда. — Тут знак. Он руками показывает крест, будто бы это улучшит понимание российских правил в глазах Августа, и тот даже как-то по-доброму усмехается. — Мне можно. Komm, sonne, (пойдем, солнце) — Август выходит из машины первым и, пока Дима только отстегивает ремень, по-джентльменски открывает его дверь. Дима оставляет подарок на приборной панели, аккуратно выходит из машины, надеясь на запнуться, и неловко переминается с ноги на ногу пару раз. — Ты меня боишься? — Нет, я просто… не привык? Это все так странно для меня, — Дима тараторит, вызывая улыбку в ответ, и, наверное, ему правда нужно расслабиться. Август не сделал ничего плохого, ведет себя очень тактично и не нарушает личное пространство — этого уже более, чем достаточно. Поэтому Дима считает в голове до пяти, фокусируется на плавном течение Москвы-реки и вдыхает речной воздух: здесь пахнет яблоневыми цветами и влагой, а легкая прохлада в воздухе только усиливает эффект. — Ты арендовал тур? Август качает головой, делая пару шагов вперед. Он прячет руки в карманах широких брюк, и Дима идет по одному уровню с ним, стараясь не сильно пялиться на механизм, который Август точно прячет под рубашкой. — Nein, (нет) — он протягивает Диме руку, чтобы тот аккуратно сошел вниз по ступенькам к мостику, который проложен для удобства перехода с земли на катер. — Я его kaufte (купил). Просто взял и купил вот этот двухпалубный катер. Ну, конечно. Дима в дурацком корейском сериале, где ему сильно повезло, или в сопливеньком ромкоме, где обязательно произойдет какая-нибудь драма? Дима катался только на туристическом теплоходе по каналам Санкт-Петербурга, когда был еще подростком. И с того момента он помнит неудобные деревянные стулья, взрослых громко смеющихся женщин и почему-то советскую музыку, раздающуюся из колонок. Но даже тогда он понял, что его отдельная любовь в сердце — смотреть на воду, погружаясь внутрь собственных мыслей, и ловить странную неосознанную медитацию. А здесь — сейчас — Август показывает ему, как устроен катер: проводит его по ступенькам на средний уровень с диванчиками и баром, кивает их капитану, который спрятан в комнатке и занимается управлением водного транспорта, а затем выводит на верхнюю палубу, где места не так много, и тут, сидя на диванчике, им явно придется прикасаться друг к дружке коленками. — У нас есть ужин, вино и столько времени на прогулку, how much do you want (сколько ты пожелаешь). Отто выстроит любой маршрут. — Катер, собственный капитан, вот это — все, — Дима разводит руками, полностью принимая собственное поражение. Он сдается, ему нужно позволить правилам этой непонятной игры вести его. — И все еще — просто business? (бизнес?) Август смеется звонко, со своей строгостью и этой немецкой хрипотцой. А Дима неосознанно облизывается, падает на диванчик и прикрывает глаза. Неужели его просто скоро разбудят и прикажут идти на смену, где нужно будет принимать странных пациентов от Архиповой и улыбаться, будто он персонаж из зловещей долины? — It's a very good business (очень хороший бизнес). Они отходят от причала очень медленно, проваливаясь в другую Вселенную, где нет ни шума от проезжающих машин, ни суматошных людей, которые после рабочего времени торопятся прыгнуть в последний вагон метро как можно быстрее, ни проблем, которые давят Диме на плечи с каждым утром все больше и больше. Здесь только они, сидящие друг напротив друга, и время, которое течет так же плавно, как и вода за бортом. У Августа в бокале пузырьки от игристого поднимаются вверх друг за дружкой и лопаются, словно соревнуясь между собой, а на его лице — блики от золотистых лучиков уходящего в закат солнца, и Дима не понимает, как здесь не любоваться. Он всеми пальцами сжимает свой бокал, стараясь концентрироваться на собственных подушечках пальцев, но Август расстегивает рубашку до конца, выправляет футболку и забирается на диванчик с ногами, вытягивая их вперед. Впереди них — широкая водная гладь, оживленные дорожные проспекты по бокам, и Дима, кажется, вспоминает, что такое влюбленность в жизнь. — Ты не голоден? — Август кивает Диме на столик, красиво уставленный закусками, будто они на дорогом и важном фуршете, и бутылка игристого очень странно сочетается с пустой коробкой из-под пиццы, находящейся на кухонной тумбочке чуть дальше от них. Август облизывает губы после тянущегося бри и грушевого сока, а Дима сглатывает внутренний комок волнения. Его скорее стошнит, если он хоть что-нибудь съест. — Это не non-alcohol (безалкогольное), — шутит Август, кивая на бокал в руках Димы. Он напоминает об их переписке, когда Дубин был в баре вместе с Громом, и это наблюдение снова успокаивает. Дима молча делает еще пару глотков, отставляя стакан на столик, и забирает с тарелки шпажку со свежими овощами. — Прости, просто это все так… как будто не по-настоящему. Дай пару минут, я привыкну, — Дима неловко улыбается, аккуратно жует сладких перец и думает, что ему нужен второй бокал. Август понимающе кивает, делает маленький глоток и закидывает ногу на ногу. Он почти что лежит на своем месте, выставляя руку в сторону так, что она вот-вот коснется Димы, устроившегося на углу. — Мой друг, с которым я приехал, наверное, на одинаковом уровне с тобой. И к его привычкам я тоже не сразу привык. — Если я не ошибаюсь, он — блогер? У Августа заинтересованный прищур, а Дима засматривается на парящий мост так же, как Август моментами, когда сам Дима не видит, смотрит на него. — Да, знаешь его? — он же отправлял кружочки вместе с Кириллом, никаких вопросов не возникает. — У него есть пара интересных видео, — уклончиво отвечает Август, теряя ухмылку в бокале, и Дима со всей своей невнимательностью не ищет подвоха. — Как вы познакомились? — О, его отец искал ему хорошего реабилитолога после того, как во Франции Кирилла практически сломали. Привел его ко мне, Кирилл тогда был на инвалидной коляске и с абсолютно нулевым запасом мотивации. — И ты поставил его на ноги? — Август аккуратно льет вино из бутылки в бокал Диме, тянется за вторым куском пиццы для себя и незаметно подталкивает коробку в сторону Дубина, чтобы тот почувствовал аппетит, занявшись разговором. — Ну, не я, — Дима считает, что он делает минимум. Его пациенты — большие молодцы. — Были долгие разговоры, операция, много работы и… — И ничего бы не было без тебя. Don't hide your successes. (Не надо прятать свои успехи) Эта фраза, которую Дима понимает без того, чтобы залезть в переводчик, пробивает его, будто ударом тока. Он ощущает это от кончиков пальцев Августа, который ловким действием дотягивается до его плеча. И пузырьки от игристого лопаются так же, как все плохое в голове Димы: потому что сам Август — здесь — сейчас его исцеляет одними лишь словами. — Расскажи лучше о себе, — Дима неосознанно отодвигается в сторону, и Август больше не имеет с ним тактильного контакта. Зато рука Димы тянется не только к бокалу, но и к тарелке с картошкой из фритюра, за что Август дает себе в мыслях плюс один балл. Это действие возвращает ему того расслабленного Диму, которого он видел на кружочках во время их диалогов. — Я как будто иичего о тебе не знаю, и это, если честно, меня волнует. Август отвлекает свое внимание на здание Красного Октября и разминает шею. Дима готов спорить, что видит, как по выпуклым венам на шее пробегает электричество: но этого быть в природе не может, ему точно кажется то ли от усталости, то ли от собственного волнения. — Я из Роттердама. У меня, если честно, неинтересная жизнь: много скучной работы, тренировки пару раз в неделю. Иногда я путешествую! — он воодушевленно заговаривает про путешествия, и Дима нервно хихикает от того, что его понимание «неинтересной жизни» совсем иное. — В Японии получилось встретиться с друзьями. Мой лучший друг со своим женихом живут в Берлине. Конечно, его друзья живут с женихами. — Не поверю, что ты можешь назвать жизнь неинтересной, если твоя работа подразумевает поездки по разным странам и, уверен, тебя узнают люди на улицах. — У любой славы есть rückseite, (обратная сторона) — он пожимает плечами, отставляет стакан на столик и тянется руками вверх. Их катер поворачивает по волнам, и шум волн сплетается с электрическими разрядами, которые все еще крутятся у Димы в голове. — I don't want to be considered a bad person (Я не хочу, чтобы меня считали плохим человеком), — он смотрит прямо на Диму, усаживается поудобнее и упирается ладонями о бедра. Ему чуть-чуть нужно поддаться вперед, и Дима повторяет действие совершенно неосознанно, будто ему сейчас расскажут секрет. — And I also want to be loved just for being me (И я хочу, чтобы меня просто любили за то, что я — это я). Через час, когда Август рассказывает о себе чуть больше, они перебираются на верхний уровень палубы, где один сдвоенный диванчик прямо у прозрачной перегородки. Носик верхней палубы длиннее, и Дима, усаживаясь на диванчик с коленками так, чтобы смотреть на воду, свешивается вниз почти полностью. Август ему про школьные годы в Нидерландах и Парижский международный лагерь, где впервые попробовал сигареты, а Дима — звонко смеется и улыбается. Может, это на него так действует игристое: а, может, и сам Август. Этот вечер его обволакивал с каждой минутой все больше и больше, словно теплый плед в зимние морозы: все резкие углы и картинки стали мягче, звуки шумных машин и мотора — тише и мелодичнее, а лицо Августа, так по-доброму смотрящего в ответ, каким-то удивительно родным. — Ты упадешь, — Август, в отличие от Димы, сидит вполоборота. Рукой придерживается за перекладину, подкладывает коленку ближе к себе, подбирая брюки, и широко улыбается. Его искренне забавляет то, как Диме хватило всего несколько бокалов и дополнительный час времени, чтобы он стал самим собой. — Be careful (аккуратнее). — Поймаешь? — Дима дразнится, мило хихикает и, еще раз вытянувшись вперед, садится на диван так, чтобы коленка Августа, выставленная вперед, упиралась прямо в его бедро. На самом деле, Дима даже удивлен — Август еще ни разу не попытался к нему пристать. — Ты вон какой высокий, и руки у тебя длинные. — Just like your tongue is now (точно такие же, как твой язык сейчас), — шутит Август, и Дима шутливо морщится от английской речи и того, что ему нужно приложить усилия, чтобы перевести это в своей голове. Август делает еще один глоток из своего бокала, у Димы напитка в своем — до краев, а на плоской большой тарелке у них поломанная плитка шоколада и крупный виноград. Дима фокусирует свой взгляд на закате за Августом, подпирает голову ладонью и шумно выдыхает. Все кажется таким правильным, и в Питер — к работе — сейчас совсем не хочется возвращаться. Хочется, чтобы эта речная прогулка с Августом длилась бесконечность, а плечи согревал не легкий плед, который он стащил с нижнего яруса, а крепкие руки, находящиеся так близко. — My tongue has a break from censorship (у моего языка перерыв от цензуры), — он едва собирает свои знания английского в правильное предложение, русский акцент слишком отчетлив, но его это не волнует. У них здесь сплетение различных языковых фишек, а Дима считает, что лучше бы Август придумал сплетение в чем-нибудь другом. Иначе зачем называть это свиданием? — Если честно, я не люблю Москву. — В Санкт-Петербурге гораздо лучше? — Август коленку выставляет чуть дальше, чтобы «случайно» поймать эту тактильность с Димой. — Я в России второй раз. — В Питере мне спокойнее, — Дима пожимает плечами, еще раз вздыхает и поправляет плед на плечах. — Или было. Я не понимаю. Но точно знаю, что в этот раз с Москвой у меня случился определенный мэтч. Август по-доброму улыбается, подается корпусом вперед, чтобы быть к Диме ближе, и щурит свои медово-ореховые глаза. Стоит лишь только еще чуть-чуть сделать шаг вперед, чтобы их свидание закончилось всеми выполненными заданиями, как положено, но Август отчего-то только облизывается, прикусывает нижнюю губу и кивает. — Мне в этот раз тоже повезло, — он говорит это почти что шепотом, и Дима первым, как обычно он не делает, все-таки решает прорваться через этот непонятный барьер, который выстраивается между ними, когда всем всё понятно. Он упирается пальцами в перегородку, сжимая прохладное стекло, тянется вперед и вот-вот прикрывает глаза, как Август тихо смеется и отстраняется. — Scheiße, sonne, das will ich auch (блять, солнце, я тоже этого хочу). Всему свое время. Диме хотелось бы провалиться под землю, а лучше — прямо тут под воду, чтобы его никогда не нашли под Москвой-рекой. Но Август очень быстро берет его руку в свою, сплетая их пальцы: держит крепко, большим пальцем поглаживая выпирающие костяшки. И это успокаивает, потому что именно этим он обозначает не отвержение Димы, а его ценность, которую хочется беречь и относиться к нему со всем возможным уважением. И Август первый раз ругается так искренне и чувственно на немецком. — Прости, — Дима неловко улыбается, ощущает легкое покраснение щек и кивает на бокалы. — Это все алкоголь. Нет, в смысле, я правда хотел сделать это, а не из-за алкоголя. Просто алкоголь ускорил мое желание и… я много болтаю. — И выглядишь прекрасно, — усмехается Август, а затем осторожно поднимается с места. — Я хочу надеть pullover (свитер). Подожди одну минуту. Он теряется на ступеньках, ведущих к комнатке, где Отто — помощник Августа, как выяснил Дима, уже, наверное, заскучал дрейфовать по реке. Дима зевает, прикрывая рот ладонью, тянется руками вверх и достает телефон из кармана шорт, пока есть возможность проверить все сообщения. Кирилл, 21:15: ты не выходишь на связь уже очень долго Кирилл, 21:16: твой летний месяц тебя завербовал? Кирилл: 21:30: или ты уже без памяти влюбился?

Дима, 22:40: второе

Дима, 22:40: и выпил слишком много шампанского

Дима, 22:41: *вложение*

Дима успевает отправить пару фотографий, которые Август ему сделал на свой телефон. Там и аккуратные кадры, где видно только стол и их руки, тянущиеся к бокалам, и кадры, где Дима не знал, что его фотографируют, но очень искренне улыбался, наблюдая за водой, и даже общее сэлфи на фоне Дымзавода и памятнику Петру Первому. А еще прикрепляет те смазанные фотографии, где сам попытался украдкой сфотографировать Августа. Кирилл, 22:42: какой европейский стандарт! — Не против вернуться на землю? Отто отвезет нас в отель. Август появляется неожиданно, и Дима едва ли не роняет телефон за борт. В тот момент он как раз пытался заснять Кириллу красивый кружок с видом на реку, а заодно и себя с фронтальной камеры. Запись он не останавливает, его смущение записывается в пару секунд точно так же, как и голос Августа за кадром, и он даже встает позади Димы, заглядывая в телефон. — Кому видео? — Кириллу… и я, наверное, должен удалить его, потому что… — Дима готовится нажать на кнопку отмены, но Август звонко смеется и машет рукой прямо в камеру. — Я думаю, твой друг должен видеть, that you're happy (что ты счастлив). Он ловко нажимает на кнопку отправки быстрее, чем Дима успевает проанализировать ситуацию, протягивает свитшот от Найка, который прихватил с собой, и усаживается на диван. — Я думал, ты скрытный, — Дима выключает интернет на телефоне, убирая его даже не в карман обратно, а на столик. Послушно надевает свитшот, который ему принесли, и тянется за своим бокалом. — Ну, знаешь, у тебя почти нет фотографий на страничке аккаунта, рассказываешь ты о себе мало, и все такое. — И все — какое? — Август немного не понимает самой формулировки, а Дима в неловкости кусает губы и прямо смотрит на то, что у Августа по спине буквально ползет металлическая сороконожка. Он этот взгляд ловит через пару мгновений, отворачивается и потирает пальцами глаза, то ли от усталости, то ли от того, что искренне надеялся не затрагивать эту тему. — I know, this looks bad (я знаю, это выглядит ужасно), — Август неосознанно проводит рукой по шее, цепляя тонкие провода и мощную конструкцию, встроенную в его спину. Он прячет ладонь под тканью свитера, а сама «сороконожка» издает цифровое урчание, и Дима снова наблюдает, как по венам на шее у Августа пробегает линия тока. — Надо было сразу тебе сказать. Дима удивленно распахивает глаза, в пару секунд подсаживается ближе и слишком часто отрицательно качает головой. Он цепляется за руку такого уязвимого сейчас Августа, для которого, видимо, со всей его уверенностью именно эта тема — самый сильный криптонит. Отто разворачивает катер в обратную сторону, чуть прибавляет скорости, и Дима согласен на любое предложение. — Не думай так. Мне интересно, потому что я — врач. И если есть что-то, что может сделать тебе больно, я бы хотел знать заранее, чтобы не допустить этого, — Дима снова собирает все свои крупицы смелости, и пальцами свободной руки дотрагивается до подбородка Августа. Он пальцами очерчивает острые скулы, мягко давит на угол подбородка и заставляет Августа смотреть точно на него, не пряча взгляд. — You're very handsome (ты очень красивый). И я готов это повторить еще много раз. Август давится коротким вздохом, в глазах сверкают новые искорки, и Дима отчетливо чувствует покалывание тока на подушечках всех своих пальцах. Но он готов потерпеть. — А еще я точно уверен в том, что ты — самый сильный человек из тех, кого я встречал. Потому что я знаю, как это тяжело каждый день. Поэтому, — Дима почти что не моргает, и Август, кажется, в паре сантиметров от него. Они создают вокруг себя какой-то маленький мирок с высоковольтными зарядами электричества и мягкого воздуха от человеческого тепла, и это пьянит гораздо больше, чем весь выпитый алкоголь. — Поэтому никогда не смей говорить, что это — ужасно. Дима замолкает, и Август сглатывает собственную слюну, стараясь не нарушить тот момент, который случился по воле судьбы. — Sonne (солнце), — от волнения его голос еще тише и с невероятно тающей хрипотцой. Дима неосознанно прикрывает глаза, хочет зарыться в речь Августа с головой и проспать часов двадцать, пока тот будет безостановочно читать ему сказки на немецком. — Ich denke, es ist zeit (я думаю, пришло время). Дима не понимает ни словечка. Но прекрасно понимает, что Август имеет ввиду, когда тот затягивает его в мягкий и такой долгожданный поцелуй.