Есть ли выход из этого лабиринта страданий?

Макс открывает дверь. Он готов был встретить кого угодно-ассистента, работника отеля, кого то из друзей с очередными дурацкими расспросами,но только не его. Тото. Стоит на пороге в своем безупречном костюме, держит папку с бумагами, которые, кажется, весят больше, чем каждая из его побед. Всё как обычно. Но взгляд… этот взгляд, который Макс научился узнавать раньше, чем собственные чувства. Всегда. Во всех ситуациях, без единого исключения. Он означает одно: сейчас начнется разговор, от которого не убежать. Не спрятаться, не сослаться на усталость, не сделать вид, что ничего не происходит. Хочется исчезнуть-раствориться в воздухе, превратиться в тень, в дым, в ничто. Непривычно. -Можно войти? Макс отступает в сторону, и в этом коротком движении-целая вечность. Нутро, вопреки разуму, все еще надеется: вдруг вместе с гостем переступит порог и тот, чье имя застряло под ребрами, как осколок стекла, который нельзя вытащить, не поранившись еще сильнее. Но за спиной Тото только пустота коридора. И эта пустота говорит громче любых слов. Руководитель проходит в сердце номера-в эту временную обитель пилота, насквозь пропитанную бессонницей, невысказанными мыслями и тяжелым воздухом одиночества. Его взгляд скользит по комнате, останавливается на кресле у окна. Света в номере почти нет-только торшер в углу отбрасывает бледные, болезненно-желтые блики. Они небрежно ложатся на пол, застеленный потертым ковром, поднимаются по мятым простыням, цепляются за стены, заполняют собой пространство чем-то тягучим, почти осязаемым. Кажется, в этом свете можно утонуть. -Я ненадолго,-произносит Тото. Голос спокойный, деловой, но в нем проскальзывает то, что Макс за годы научился различать-тень участия, скрытая за маской прагматизма.-Мы с тобой давно знакомы. Уверен, ты, как никто другой, понимаешь, зачем я здесь. Макс молчит. Взгляд, только что метавшийся по комнате, замирает. Полный сюрреализм-внутри пустота, звенящая, как натянутая струна. Ни чувств, ни желаний, ни мыслей. Только где-то глубоко, на самом дне,тихо так скулит. Что-то, чему нет названия и объяснения. После мучительно долгой паузы, которая растягивается в бесконечность, он прислоняется к стене, скрещивает руки на груди, прикрывает веки. Ждет. В голове хаос-обрывки фраз, недописанные диалоги, слова, которые он так и не произнес. Хочется бежать. Спасаться. Но голос извне возвращает его в реальность, в этот номер, в этот разговор, от которого нет спасения. -Слухи уже поползли,-говорит Тото.-Журналисты что-то вынюхали, но пока не подтвердили. Я хочу услышать это от тебя. -Что именно?-Голос Макса звучит глухо, будто из-под толщи воды. Слова даются с трудом, каждое из них приходится выталкивать наружу. Внутри все сжимается в тугой, болезненный узел. -Мы хотим видеть тебя в «Мерседес». Точнее, я хочу видеть тебя у себя в команде. С местом вопрос решу. Сейчас мне нужно знать одно-хочешь ли этого ты. Слова падают в тишину, они повисают в воздухе, тяжелые, неумолимые, и Максу кажется, что он слышит, как они ложатся на его плечи,придавливая его к земле. Пока-еще-пилот-РедБулл смотрит в окно. Город внизу мерцает калейдоскопом огней-тысячи крошечных точек, каждая из которых чья-то жизнь, чьи-то чувства, чьи-то ночи, не похожие на эту. А он стоит здесь, в полумраке, и не может выдавить из себя ни слова. Слова застряли где-то в горле, превратились в пепел, который жжет изнутри, выжигает остатки здравомыслия, оставляя после себя только пустоту и горькое послевкусие. -Я не буду тебя удерживать,-нарушает тишину Тото.-Ты знаешь, я всегда ставлю мнение гонщиков на первое место. Особенно когда речь идет о переходе. Но я должен понимать, на что рассчитывать в следующем сезоне. -Я не знаю. -Не знаешь?-В голосе руководителя проскальзывает что-то, похожее на усталость и понимание .-Или боишься себе ответить? Макс поднимает глаза. Их взгляды встречаются. Взгляд напротив-спокойный, выжидающий, без капли давления. Но именно это спокойствие всегда действовало хуже любых приказов. Оно выворачивает наизнанку, сдирает кожу, оставляет беззащитным перед тем, что прячешь даже от себя-в самых темных углах сознания, куда боишься заглянуть даже в час ночной бессонницы. -Если я уйду…-Макс произносит это медленно, растягивая каждое слово, будто пробует их на вкус, смакует горечь, которая неизбежно следует за «сладостью».-Что будет с Джорджем? Тишина. Она окутывает комнату, густая, почти осязаемая. В ней уместилось больше, чем в любом разговоре за последние годы. Больше, чем Макс готов услышать. Больше, чем он может вынести. -Ты же понимаешь,-наконец произносит Тото. Голос его тих, но каждое слово-выстрел. Сквозной. В сердце, в солнечное сплетение, в основание черепа.-Если ты займешь его место… ему придется освободить его. Секунда. Вторая. Третья. С резким, пронзительным свистом внутри что-то обрывается. Снова. Как в тот день, который он поклялся забыть. Последняя опора, та самая, о которую можно было опереться в кромешной тьме, исчезает, оставляя после себя лишь невидимый шлейф воспоминаний-острых, болезненных, как осколки разбитого зеркала, в которое страшно смотреть. -Я думал,-Макс сглатывает, голос предательски дрожит, раскалывается на сотню неуверенных нот,-у него контракт. -Контракт есть у всех.-Тото качает головой, и этот жест кажется Максу слишком человеческим, просто слишком...-Вопрос в том, кто нужнее команде. Не выдерживая тяжести этого взгляда, этих слов, этого выбора, который ему предлагают сделать, Ферстаппен отворачивается к окну. Город все так же мерцает, но теперь каждый огонек кажется насмешкой-тысячи чужих жизней, в которых нет его, нет Джорджа, нет этого разговора, медленно разъедающего душу, давя на больное с запредельным старанием.  «Я не могу просто так прийти и занять его место»,-вертится в голове. Но правда-не в этом. Правда-глубже. Правда в том, что он боится занять это место и тем самым потерять Джорджа навсегда. Или, что еще страшнее, не потерять. Остаться рядом. Видеть его каждый день. Смотреть, как он улыбается кому-то другому-легко, свободно, без той неловкости, что возникает между ними каждый раз, когда их взгляды встречаются. Потому что Макс так и не научился говорить. Потому что все эти годы, все эти гонки, все эти победы и поражения, все эти ночи, проведенные в одиночестве, не научили его самому главному-произносить вслух то, чего желает его сердце. Сколько несказанных слов повисло между ними. Казалось бы, в чем сложность-просто подойти и поговорить. Но он знает, что сложность в нем самом. В его проклятой привычке молчать, когда нужно кричать. Бежать, когда нужно остановиться. Прятаться, когда нужно открыться. А если Расселл снова начнет отдаляться? Если, узнав о переходе, Джордж просто исчезнет из его жизни-не резко, не с хлопком, а тихо, как тает снег под первыми лучами солнца, оставляя после себя лишь мокрую землю и чувство невосполнимой потери? Макс сжимает челюсть так, что зубы начинают ныть. Внутри все кричит «нет». Но он молчит. Потому что молчать он умеет лучше, чем говорить.