Есть ли выход из этого лабиринта страданий?

Тото ждет. Секунду. Другую. Третью. -Я понял,-наконец произносит он. Голос тихий, без тени разочарования. Или с ней-Макс уже не способен различать. Ощущение потерянности, полной прострации обволакивает его. Отделяет от мира сего. Шелест бумаг. Тихий шаг по ковру. Папка ложится на столик у двери-тяжелый, увесистый конверт, внутри которого ютилось будущее. Чужое. Его. Их. -Подумай,-говорит руководитель.-У тебя есть пара дней. Дверь открывается. Щелчок замка врезается в тишину, как пуля. Макс остается один. Он смотрит на папку. Белая, гладкая, без единой помарки. В ней-слова, которые изменят всё. Его жизнь, и жизнь его Расселла. Цифры, подписи, даты. Один шаг-и мост, который он так боялся перейти, либо рухнет, либо выдержит. Или его просто никогда не существовало. Он не двигается. Не подходит. Разум его покоится, мешает телу. Влечет за собой. В тишину. В глубину, где нет времени, чужих глаз и мыслей. Где он один, наедине с собой. Ферстаппен только смотрит. На папку. На свои руки. На потолок, который медленно плывет куда-то в сторону, увлекая за собой реальность. А в голове-голос. Не Тото. Другой. Тот, который он пытался забыть. Тот, который звучал в трубке в ту ночь. Или не в трубке. Или не в ту. Воспоминания путаются, наслаиваются друг на друга, превращаясь в один сплошной ком, который, кажется, с каждым днем становится все больше. И нет ему конца и края. Он закрывает глаза. И проваливается. Тогда. Год назад. Или два. Время давно перестало для него что-то значить. Когда-то Джордж пытался. Не раз. Его шаги были тихими, почти незаметными-как тени, что ложатся на асфальт перед закатом. Он подходил, задавал вопросы, на которые нельзя ответить односложно, приносил кофе, когда видел, что Макс на границе между землей и раем. Он был рядом-на расстоянии вытянутой руки, но никогда не переступал черту, которой Ферстаппен неосознанно, наверное, отгораживался каждый раз. Всю заботу со стороны Расселла он принимал молча. Кивал, иногда улыбался уголком губ-так улыбаются люди, которые разучились чувствовать, но где-то на дне разума теплится воспоминания о том, как это делается. Он никогда не делал шаг навстречу. Не потому, что не хотел. А потому, что не умел. Всю жизнь его учили, что слабость-это смерть. Отец говорил это холодным голосом в гараже, дома, везде. Проявлять чувства-изофаллично. К семнадцати он уже знал: уязвимых наказывают. Уязвимых оставляют и забывают. Поэтому, когда Джордж впервые подошел, Макс просто кивнул-сухо, отстраненно, как кивают незнакомцу в мимолетный знак благодарности. Когда принес кофе-сказал «спасибо» и не добавил ничего, хотя внутри что-то зашевелилось, захотело быть услышанным. А потом был тот вечер. Они сидели в боксе Мерседес после гонки. Гул моторов давно стих, механики разошлись, и мир за пределами боксов казался далеким, почти нереальным. Каждодневное кофе буднично стояло на столе. Они пили молча, и в этой тишине не было неловкости-было что-то другое. Что-то, чему Макс не знал названия. А потом он поднял глаза, и столкнулся с этими глазами. С этими блядскими порочно-чистыми глазами. Кажется, сердце остановилось. Все на свете потеряло какое-либо значение. И это чувство. Прямо там. Внутри. Этот взгляд был не таким, как всегда. Не дружеским, не тем вежливым «как дела?», за которым не следует ответа. Он был другим. Глубоким. Пронзительным. Таким, от которого становится тесно в собственной коже. Джордж смотрел на него так, будто видел что-то, знал. Говорил без слов: «Я здесь. Я не уйду. Я вижу тебя-настоящего, без шлема, без победы, без маски». И в этот момент внутри Макса что-то рухнуло. Стены, которые он строил годами-кирпич за кирпичом, год за годом-дали трещину. Сквозь эту трещину хлынуло то, что он так долго прятал. Желание остаться. Желание, чтобы этот взгляд никогда не заканчивался. Желание снять все маски, сжечь, порвать. Перестать быть пленником своих мыслей, стать свободным и сказать: «Я здесь. Я тоже. Я так устал быть один». Оно было таким острым, таким запретным, таким настоящим, что у него перехватило дыхание. И он испугался. Испугался не боли, не поражения, не скорости. Испугался того, что хочет остаться. Испугался того, что этот человек-с теплыми глазами и легкой улыбкой-может стать для него всем. Испугался того, что если он сейчас не уйдет, то уже никогда не сможет уйти. Ферстаппен отвел глаза первым. Сделал глоток кофе, который обжег горло, но не смог согреть. Вернул его в реальность. -Мне пора.-Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Пилот Ред Булл встал и ушел. Оставил другого в полумраке бокса, с двумя стаканчиками кофе и несказанными словами. Он не обернулся. Если бы обернулся, то увидел бы, как гаснет взгляд, который только что согревал его. Как Джордж медленно кивает, будто принимает приговор. Как забирает его стаканчик и выбрасывает в мусорное ведро-вместе с надеждой, которую так и не успели назвать, не дали вырваться наружу, поставить точку. Первую точку невозврата. Больше таких взглядов не было. Расселл все так же подходил, задавал вопросы, приносил кофе. Но в его глазах больше не было того, что заставило Макса сбежать. Только вежливость. Только дружеское участие. Только то, что можно дать каждому. Джордж много думал после того вечера. Но так и не решился дать последний шанс. «Если я оставлю все как есть… Да, так будет определенно лучше для него. Для нас.» Однако приемник «Мерседеса» не сдавался сразу. Он пытался снова и снова-подходил, звал, ждал. А потом перестал. Не сразу. Сначала его шаги стали тише, взгляды-короче. И в один день он просто перестал подходить первым. Макс оставался один. И в этой тишине, в этих бесконечных ночах, он прокручивал в голове их разговоры-каждый взгляд, каждое слово, каждую секунду, когда можно было ответить, но он промолчал. Он перебирал в темноте фразы, которые мог бы сказать, но не сказал. «Почему я ушел? Почему я стою перед ним и молчу? Я же вижу, он хочет слышать и слушать. Почему он пытается быть рядом?.. Почему внутри все кричит “да” с такой силой, что, кажется, сейчас разорвет грудную клетку?» Ферстаппен не умел спрашивать. Он умел только бежать-по трассе, по жизни, от самого себя, от того, что росло в нем и пугало больше, чем любой скоростной поворот. А догонять человека, который перестал ждать, он не умел. Далеко, сложно. Он устал. И вот, звонок. Макс не помнит, что стало последней каплей. Возможно, очередная ночь, когда имя Джорджа не давало сомкнуть глаз-оно звучало в тишине, в шуме крови, в каждом ударе сердца. Он набрал номер. Ответили не сразу. -Макс? Ты чего? -Ничего. Просто… хотел услышать тебя. Твой голос. Тишина повисла в трубке, тяжелая, как налитый свинец. В ней уместилось столько чувств, столько слов и эмоций. Но ни один из них не собирался изливать свою душу. Опасно. Непредсказуемо. -Ты пьян? -Нет. -Тогда спи. Завтра тяжелый день. Он хотел отрицать, сказать ему: «Мне нужен ты», «Почему ты перестал подходить?», «Я не знаю, что мне делать, потому что задыхаюсь без тебя», «Приедь, пожалуйста». Вместо этого: -Спокойной ночи. Он сбросил звонок. Внутри что-то оборвалось. Он сделал шаг-первый в своей жизни, первый, который не был продиктован скоростью и победой. И его не поняли. Или он сам не смог сказать главное. Макс открывает глаза. Тишина. Та же комната. Тот же полумрак. Папка на столике у двери-белое пятно в темноте, напоминание о том, что реальность никуда не делась. Он смотрит на телефон. Экран погас. В черном стекле-его собственное отражение. Чужое. Уставшее. Сломленное. «Я уже однажды позвонил»,-думает он. «И ничего не изменилось». Он убирает телефон. Отворачивается к стене. Закрывает глаза. Но имя… Имя все еще там. В самом сердце его лабиринта.