Борцы За Ледяной Трон

Часть 1. Ночь сомнений и шёпот корицы Эйфория — самый опасный наркотик для спортсмена. Она ослепляет быстрее, чем прожектор, ударивший в глаза на крутом вираже. Весь обратный путь в старом отцовском грузовике Юнги просидел, уставившись в боковое стекло, на котором мороз выводил свои причудливые фракталы. Машина дребезжала, мотор натужно ревел на подъёмах, а в салоне густо пахло дешёвым освежителем воздуха с ароматом хвои. На заднем сиденье тихо шуршали обёртки от букетов — немногочисленных, но подаренных от чистого сердца теми немногими болельщиками, что верили в него на этом провинциальном катке. — Ты молчишь всю дорогу, Юнги-я, — негромко сказала бабушка, не отрывая взгляда от заснеженной трассы. Её руки в пушистых шерстяных варежках уверенно держали старый руль. — Человек, которому только что протянул руку сам Алексей Зайцев, должен либо петь от счастья, либо без умолку говорить. А ты застыл, как ледяная фигура. — Я просто... думаю, бабуль, — Юнги глубже зарылся подбородком в высокий воротник куртки. — Это всё слишком быстро. Слишком красиво, чтобы быть правдой. Ты же видела его глаза? Он смотрит на людей как на материал. Как на куски мрамора, из которых нужно вытесать статую. А если я тресну под его резцом? Бабушка ничего не ответила, лишь тяжело вздохнула, и этот вздох потонул в урчании старого движка. Дома, когда город окончательно накрыла глухая январская ночь, привычный уют маленькой кухни не принёс Юнги облегчения. Напротив, он казался тюрьмой — тёплой, родной, но тюрьмой, из которой его тянула наружу властная рука Зайцева. Юнги сидел за деревянным столом, нервно перебирая пальцами край старой скатерти. Перед ним дымилась кружка с травяным чаем, но он к ней даже не прикоснулся. Напротив села бабушка. Она уже сняла свой парадный свитер, оставшись в домашней шали, и теперь её лицо, покрытое сеточкой добрых морщин, выглядело усталым, но решительным. — Юнги, послушай меня, — начала она, накрывая его ладонь своей — тёплой, сухой, пахнущей корицей и пекарским порошком. — Твой отец всю жизнь цеплялся за этот грузовик и за старые обиды. Он был прекрасным хоккеистом, но когда корейская лига закрыла перед ним двери, он сломался. Переезд сюда, в Канаду, был попыткой убежать. Мама твоя... она летала на льду, Юнги. Ты унаследовал её душу и силу отца. И ты не имеешь права хоронить этот дар здесь, среди облупившейся краски нашего катка. — Но как я оставлю тебя? — в голосе Юнги прорезалась непривычная, почти детская беспомощность. — Кто будет колоть дрова для титана? Кто будет чинить эту развалюху отца? Ты одна, бабушка... — Я ещё крепкая старуха, не выдумывай! — она строго прикрикнула, но тут же смягчилась, и в её глазах блеснули слёзы. — Этот город — болото, Юнги. Оно засасывает. Зайцев — твой билет в элиту. В мир, где лёд чистят каждую минуту, а не раз в день. Где коньки точат мастера, а не пьяный дядя Вася в подсобке. Обещай мне, что ты пойдёшь к нему завтра. Обещай, что не струсишь из-за жалости ко мне. Юнги молчал долго, слушая, как в углу тикают старые ходики. Каждый удар маятника казался шагом по тонкому льду. Наконец он поднял глаза, в которых отражался жёлтый свет абажура. — Хорошо, — тихо произнёс он. — Я пойду. Но только ради тебя. Часть 2. Ледяной душ реальности На следующее утро элитная академия фигурного катания «Олимп» встретила Юнги стеклянным блеском панорамных окон и запахом дорогого парфюма, смешанного с ароматом свежего ледового покрытия. Здесь всё было другим. Холл напоминал пятизвёздочный отель: мягкие диваны, хромированные детали, огромные плазменные панели, на которых крутились повторы выступлений великих фигуристов. Юнги чувствовал себя здесь чужаком. Его потертая спортивная сумка и старая куртка резко контрастировали со стильными костюмами здешних воспитанников, которые провожали его оценивающими, холодными взглядами. Алексей Зайцев ждал его в своём кабинете на втором этаже. Огромное пространство, кожаные кресла, за окном — идеальный каток, где в этот момент тренировались одиночники. Зайцев сидел за столом, листая какие-то бумаги. Когда Юнги вошел, великий тренер даже не поднял головы, лишь указал рукой на кресло напротив. — Присаживайся, Юнги. Рад, что ты принял правильное решение. Твой вчерашний прокат... Скажем так, я проанализировал видео. У тебя дикая, необузданная техника, но прыжковая база сильная. Мы начнём с исправления осанки и... — Алексей Владимирович, — перебил его Юнги, чувствуя, как внутри всё сжимается от подступающего стыда. Голос его слегка дрожал, но он заставил себя говорить прямо. — Подождите. Прежде чем мы начнём обсуждать тренировки... Я должен сказать кое-что важное. Зайцев медленно поднял взгляд. Его серые глаза сузились, превратившись в две ледяные щели. — Я слушаю. — Я... я узнавал в администрации утром. По поводу грантов на этот сезон. Мне сказали, что все бюджетные места и спонсорские гранты на фигурное катание уже распределены ещё полгода назад. Свободных мест нет. Зайцев равнодушно пожал плечами. — И что? Ты думал, что в академию такого уровня попадают просто так? Да, гранты закрыты. Но я беру тебя лично под своё руководство. — В этом и проблема, — Юнги сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как к лицу приливает жар. — Стоимость обучения здесь... проживание, экипировка, ваши личные часы... Это астрономическая сумма для нас. У меня и моей бабушки нет таких денег. Мы едва сводим концы с концами. Мой отец оставил только долги и старый трактор. Я не смогу платить за эту академию. Кабинет погрузился в давящую, звенящую тишину. Юнги показалось, что он слышит, как бьётся его собственное сердце — загнанно, обречённо. Он уже приготовился встать, извиниться и уйти обратно в своё захолустье, к Чаку и облупившимся стенам. Зайцев долго смотрел на него, постукивая дорогой перьевой ручкой по столу. В его глазах не было сочувствия — только холодный расчет и лёгкое раздражение от того, что его идеальный план наткнулся на банальную нищету. — Вот как... — протянул Зайцев, откидываясь на спинку кресла. — Деньги. Вечная проблема талантов из трущоб. Ты разочаровываешь меня, Юнги, ещё даже не ступив на мой лёд. — Извините, что потратил ваше время, — Юнги резко встал, подхватывая сумку. — Сядь! — хлёстко, как ударом бича, скомандовал Зайцев. Юнги замер и медленно опустился обратно. — Я не привык отказываться от того, что решил заполучить, — Зайцев поднялся, подошёл к панорамному окну и заложил руки за спину. — Твоя ярость на льду стоит дорого. Я вижу в тебе то, чего нет у этих сытых маменькиных сынков, которые платят мне тысячи долларов за тренировку. У них есть деньги, но нет голода. А ты голоден, Юнги. Ты хочешь вырваться. Зайцев резко повернулся. На его губах играла странная, хищная ухмылка. — Жди здесь. Никуда не уходи. Я вернусь через час. Я найду способ обойти эту систему, даже если мне придётся перевернуть эту чертову академию вверх дном. Часть 3. Сделка на чужой территории Алексей Зайцев шёл по коридорам академии размашистым, уверенным шагом. Но направлялся он не к руководству «Олимпа». Он спустился на первый этаж, прошёл через длинный стеклянный переход и оказался в совершенно другом крыле здания. Здесь пахло иначе. Никакого дорогого парфюма — только острый запах пота, резины, подсохшей крови и дорогой хоккейной экипировки. Это была территория хоккейного клуба «Ледяные Волки» — главной финансовой жилы академии, которая приносила миллионы долларов и забирала себе львиную долю спонсорских бюджетов. Зайцев толкнул массивную дверь с надписью «Главный тренер». За столом, заваленным тактическими схемами, распечатками матчей и кружками из-под кофе, сидела женщина. Елена Коврова. Ей было около тридцати пяти, но выглядела она потрясающе: строгий спортивный костюм подчеркивал подтянутую фигуру, тёмные волосы были собраны в безупречный хвост, а жесткий, пронзительный взгляд выдавал в ней человека, способного построить команду из тридцати свирепых мужчин. Она была легендой женского хоккея, а теперь успешно тренировала мужскую молодёжку. — Зайцев? — Елена подняла голову, и на её строгом лице на мгновение промелькнуло удивление, которое она тут же скрыла за маской равнодушия. — Какими судьбами в нашем загоне для гладиаторов? Твои нежные балерины не пожаловались, что от хоккеистов слишком сильно пахнет мужеством? — Оставь свой сарказм для пресс-конференций, Леночка, — Зайцев без приглашения сел на стул напротив неё, элегантно закинув ногу на ногу. — Я пришёл к тебе по делу. Серьёзному делу. — У нас не может быть общих дел, Алексей. Мы делим один лёд, и ты вечно ноешь, что мои парни портят коньками твоё идеальное покрытие после раскатки. Что тебе нужно? Зайцев наклонился вперед, понизив голос: — Мне нужен один из твоих свободных грантов на этот сезон. Елена отложила маркер, которым рисовала схему атаки, и уставилась на него так, будто у Зайцева выросла вторая голова. Затем она оглушительно расхохоталась. — Грант? Хоккейный грант? Для фигуриста?! Зайцев, ты перегрелся под прожекторами? Мои гранты — это кровь и пот. За них бьются парни со всей страны. С какой стати я должна отдать финансирование какому-то мальчику в стразах, который падает от любого дуновения ветра? — Этот мальчик не в стразах, — холодно отрезал Зайцев. — И он не падает. Вчера на отборе он разбил лицо в кровь, встал и прыгнул сложнейший каскад. В нём сидит черт, Елена. Такой же, какой сидел в твоем отце, когда он ломал клюшки о головы соперников. Но у парня нет ни цента. Если я не найду финансирование, он уйдёт. А я не могу этого допустить. — Это твои проблемы, — Елена вернулась к своим схемам. — Мой ответ — нет. Тема закрыта. И вообще, у меня через двадцать минут собрание команды, проваливай. Зайцев не шелохнулся. Он внимательно смотрел на её профиль, на то, как напряглась её шея. Он знал Елену давно. Знал её сильные стороны, знал её слабости. И знал одну вещь, о которой в академии шептались все, но никто не решался сказать вслух. Елена Коврова уже два года была безответно... скажем так, неравнодушна к самому Зайцеву. Его холодная, аристократичная манера и недоступность сводили её с ума, хотя она тщательно маскировала это за агрессией и колкостями. Зайцев вздохнул, встал, обошёл стол и остановился прямо позади её кресла. Елена напряглась, но не повернулась. — Лена, — его голос изменился. Исчезла ледяная броня, появился мягкий, вкрадчивый, почти интимный полушёпот. Он наклонился так близко, что она могла почувствовать запах его дорогого одеколона с нотками табака и сандала. — Посмотри на меня. Елена медленно повернула голову. Их лица оказались в каких-то десяти сантиметрах друг от друга. — Что ты делаешь, Зайцев? — тихо, с вызовом спросила она, но её дыхание заметно участилось. — Я прошу тебя о помощи, — его пальцы коснулись спинки её кресла, едва заметно задев её плечо. — Помоги мне с этим парнем. Взамен... Ну, я знаю, что в пятницу открывается тот новый итальянский ресторан на набережной, куда невозможно достать столик. У меня есть бронь. На двоих. Елена замерла. В её глазах вспыхнул целый вихрь эмоций: недоверие, гнев от того, что ею манипулируют, и... чистая, детская радость, которую она так долго подавляла. Великий и недоступный Алексей Зайцев приглашает её на свидание? — Ты... ты сейчас серьезно? — она прищурилась, пытаясь разглядеть подвох. — Пытаешься купить меня ужином? — Не просто ужином, — Зайцев улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой, от которой у половины судей на чемпионатах мира замирало сердце. — Нашим вечером. Только ты и я. Никакого разговора о работе. Ну так что? Один несчастный грант, который всё равно завис у тебя в резерве, в обмен на... перспективу? Елена тяжело выдохнула, откидываясь на спинку кресла и пытаясь вернуть себе самообладание. Её щеки слегка порозовели, что было совершенно нетипично для «железной леди» хоккея. — Черт бы тебя побрал, Зайцев... — пробормотала она, нервно крутя в руках ручку. — Ты манипулятор чистой воды. Ладно. Допустим. Но как я, по-твоему, оформлю фигуриста на хоккейный грант? Проверки министерства никто не отменял. По бумагам он должен числиться в команде. Он обязан проходить медосмотры, тесты и... числиться в заявке клуба «Ледяные Волки». — Так оформи его, — просто сказал Зайцев, внутренне ликуя. — Зачисли его в состав. Как нападающего или защитника — мне плевать. — Ты с ума сошёл?! — Елена снова вскочила. — У меня в команде тридцать свирепых парней, которые ненавидят фигуристов на генетическом уровне! Если они узнают, что я отдала грант их погибшего товарища (или свободную ставку) какому-то «одиночнику», они его в первой же раздевалке в топку засунут! Они устроят бунт! Они просто уничтожат его на первой тренировке! Зайцев на мгновение задумался, а затем его глаза блеснули: — Значит, они не должны знать. — В смысле? — Елена нахмурилась. — Оставь в секрете, что он фигурист. Для всей команды, для прессы, для остальных тренеров. Пусть думают, что ты взяла какого-то темного коня из провинции. Из корейской лиги или откуда-то еще. У него, кстати, отец был хоккеистом, так что фамилия может звучать знакомо. Пусть числится у тебя. Тренироваться фигурным катанием он будет у меня в тайные часы — рано утром или поздно ночью. А на твоих тренировках... Ну, придумай что-нибудь. Скажи, что у него индивидуальная программа реабилитации после тяжелой травмы, поэтому он катается отдельно. Елена смотрела на него, открыв рот от наглости этого плана. — Ты предлагаешь мне врать собственной команде? Ради парня, которого я даже не видела? — Ради нас, Лена, — Зайцев сделал шаг назад и многозначительно посмотрел на неё. — В пятницу в восемь вечера. Я буду ждать тебя у входа. Надеюсь, документы на грант будут готовы к вечеру. Она молча, как загипнотизированная, кивнула. Зайцев круто повернулся и вышел из кабинета, плотно закрыв за собой дверь. Елена осталась одна. Она закрыла лицо руками, тихо застонав: — Что я делаю... Боже, что я делаю... Меня же распнут, если это всплывет. Часть 4. Неожиданный вердикт Юнги уже стёр все пальцы, нервно листая ленту новостей в телефоне, когда дверь кабинета Зайцева наконец распахнулась. Великий тренер вошёл со свитком каких-то бумаг в руках. На его лице не было и следа того мягкого обаяния, которым он только что атаковал Елену — снова маска ледяного триумфатора. — Итак, Юнги, — Зайцев бросил бумаги на стол. — Твоя проблема решена. Я выбил для тебя стопроцентный грант. Бесплатное обучение, проживание в кампусе, лучшая экипировка, медицинская страховка. Всё включено. Юнги подскочил с кресла, чувствуя, как внутри взрывается фейерверк неверия и дикой, ослепляющей радости. — Что?! Как?! Но вы же сказали, что мест нет! Алексей Владимирович, вы... вы волшебник! Спасибо вам! Я... я отработаю каждую копейку на льду, обещаю! Бабушка будет плакать от счастья! — Прибереги свои восторги, — Зайцев поднял руку, останавливая поток его благодарностей. Его голос прозвучал сухо и как-то зловеще. — В этой жизни ничего не даётся бесплатно. Особенно в этой академии. За всё нужно платить. И цена твоего гранта весьма... специфична. Радость Юнги мгновенно улетучилась, сменившись липким предчувствием беды. — О чём вы? Какое условие? Зайцев сел в кресло, внимательно глядя на парня. — Этот грант — не от отделения фигурного катания. Свободное финансирование нашлось только в одной структуре академии. Официально, по всем документам, приказам и ведомостям, ты зачислен... в состав хоккейного клуба «Ледяные Волки». Юнги застыл. Ему показалось, что он ослышался. Воздух в кабинете вдруг стал густым, как сироп, мешая дышать. — В... в каком смысле? — пролепетал он. — Я — фигурист. При чём тут хоккей? — При том, что ты обязан поступить в команду хоккеистов, — ледяным тоном расшифровал Зайцев. — Ты будешь числиться среди них. Носить их форму. Присутствовать на их собраниях. И, что самое главное, никто из команды — повторяю, никто — не должен знать, что ты фигурист. Для них ты — новый игрок, нападающий, проходящий реабилитацию после травмы по индивидуальной программе. Если они узнают правду — грант аннулируют в ту же секунду, а меня и главного тренера хоккеистов с позором вышвырнут из академии. У Юнги закружилась голова. Стены кабинета словно начали сужаться, готовые раздавить его. — Вы с ума сошли? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать о субординации. — Я?! В хоккейную команду?! Да они же... они же убийцы на коньках! Мой отец играл в хоккей, я знаю, что это такое! Это синяки, переломы, драки! Я фигурист! Моё тело заточено под грацию, под прыжки, под гибкость! Если меня толкнут на борт, я сломаю себе всё! — Значит, учись группироваться, — холодно отозвался Зайцев. — Выбора у тебя нет, Юнги. Или ты принимаешь эти условия, надеваешь шлем, берёшь в руки клюшку и играешь роль хоккеиста перед стаей голодных волков... или возвращаешься в своё захолустье и красишь стены старого катка. Решай. Сейчас. Юнги смотрел на лежащие на столе бумаги. Подписи, печати... Его золотой билет в будущее оказался завернут в обертку из чужой, пугающей и смертельно опасной игры. В голове эхом отозвался голос бабушки: «Обещай мне, что ты не струсишь...» Юнги медленно протянул дрожащую руку к ручке, чувствуя, как его жизнь делает крутой вираж, за которым скрывается абсолютная, пугающая неизвестность.