Ray.

🎵Taciturn - Stone Sour🎵

Я замызганной кляксой пляшу по пузырящимся лужам до дома. Мне хочется поскорее в тепло. Или убиться. Пока толкаюсь с безликими зонтами — думать некогда. Вымок до нитки. Да и ботинки, пережившие на отцовских ногах ещё восстание Кванджу, молят о пощаде явно не меньше моего. Умели же в качество раньше, а — вон сколько держатся. Не то что я в свои двадцать семь. — Хонко, я дома! — кричу специально на всю квартиру, чтобы мой слепой и наполовину глухой британец изволил поднять свою ленивую, отожравшуюся тушку с лежанки и потереться о штанину — ритуал у нас такой. Не я приучил. Хонко вышагивает по протоптанному за годы пути — от спальни до входной двери — лениво и важно. У меня зуб на зуб от холода и сырости не попадает. Этот серый самосвал двумя лапами пишет, двумя зачёркивает, а не идёт. Кажется, к утру меня будет ждать сюрприз в виде температуры и прозрачного водопада из ноздрей, если сейчас же не отогреюсь. Кот, наконец, соизволил доползти до коридора. Уткнулся лбом в хлюпающую джинсу, притёрся, обмочил пушистый бок, толкнул меня мохнатой задницей и важно удалился на кухню. Как-то без энтузиазма всё. Потому что я не самый любимый хозяин, я — не он. — Так долго шёл ради двух секунд? — вопрос в пустоту. Хонко даже не обернулся, только муркнул недовольно себе под нос что-то. А я продрог, как помойная брошенная псина. Стянул с ног несчастные ботинки, поплёлся в спальню, щедро раздавая белому паркету воды своими пятками. Телефон, чудом оставшийся нетронутым непогодой, завибрировал так, что ляжка задёргалась. — Алло? — отвечаю на аудиовызов в мессенджере, уже не глядя. Привычка не отключать интернет на телефоне играет на руку. Забиваю на влажную одежду и синеющую от холода кожу. Плюхаюсь задницей на край кровати — прямо так. — Привет, Хёни, — на том конце моё тепло. Всё самое ценное, что у меня есть. Любимый бас хрипит подозрительно. Заболел, что ли? Как умудрился, находясь в постоянной жаре? — Привет, Луч, — я тревоги не показываю. Знаю, что он такое не любит. — Скучаешь? — смеётся совсем тихо. У них там удушливая ночь. У нас — свинцовые вечерние тучи, и я со стабильной бессонницей и катастрофической нехваткой поцелуев. — Скучаю. Если бы ты только знал, как сильно скучаю, не спрашивал бы, а летел сюда первым же рейсом, — из меня откровения потоком льются. — Как день провёл? Я давно не получал от тебя фоток. Загорел, небось, так, что от местных не отличишь? — Хёни! — кричит шёпотом, а сам смешки давит. Я горд собой. Умею веселить любимого — по стопам отца иду. — Ну что, Луч? — улыбаюсь впервые за день. — Люблю… — Тебя, — договариваю за ним почти сразу. Наша общая фишка. — Я так устал, — выдыхает сонно. А я хочу к нему под бок. Чмокнуть в горячий лоб и обвить ногами и руками, как обезьяна. Ненавижу жару, но готов терпеть, лишь бы его касаться не только душой и видеть чаще, чем два раза в месяц на редких селфи. — Дети безумно активные. Сегодня гоняли мяч по полю несколько часов без перерыва. Не представляю, как так можно! Я выдохся в первые десять минут, а им хоть бы что, представляешь? Температура тут не плюс сорок, а все пятьдесят, наверное. Завтра у нас урок в местной школе. Буду их английскому учить. Я слушаю тихо, почти не дышу. Пытаюсь уловить нотки больной хрипотцы в голосе, чтобы накрутить себя до предела и опять всю ночь скитаться по квартире с недовольным Хонко на руках. Но у меня завтра выходной, а у Феликса таких дней нет. И не будет ближайшие три месяца. С ужасом осознаю, что нашему вынужденному расставанию уже полгода. Полгода перманентных переживаний и томлений. Ликс рассказывает мне о том, как проводит время с детьми, как помогает в деревне наладить водоснабжение и учит местных дошколят кататься на велосипедах, которые им подарила компания-спонсор. В каждом слове столько искренней радости и необъятного счастья. Я сам свечусь и им горжусь. Он — ангел. Знаю, что это даётся тяжело. Ведь волонтёрство отнимает много сил. Не в Корее и не в красивой Австралии — на родине моего негаснущего Луча, — а в далёком Лаосе. Вдали от меня и Хонко. Вдали от поддерживающих нас — его и моих — родителей. — А вы там как без меня? «Отвратительно», — порываюсь ответить. Но пока внезапно ударяюсь в воспоминания, тихо мямлю сдержанное «справляемся». Сытый кот вваливается в спальню, снова трётся о тёмную джинсу, выдавливая скрипучее «мрряу». Из трубки слышу радостное «Хонко-о-о-о». И растворяюсь в этом глубоком тембре. — Хёни... — чёрт, не люблю, когда Феликс говорит так серьёзно. — Оставшиеся месяцы будут самыми сложными, и я... Не смогу звонить так часто. С понедельника у нас начнётся строительство новой школы, мне нужно помогать местным. Пожалуйста, давай продержимся ещё чуть-чуть? Осталось совсем немного, и я вернусь. — Я всё понимаю, Луч, — уродливые слёзы уже начинают щипать глаза. Но я правда понимаю. Он там не на пляжах валяется, попивая коктейли, а работает. — Буду ждать, сколько нужно. Только береги себя и не забудь прислать мне фотку. — Хорошо, — он расстроен. Я — не меньше. — Завтра рано вставать, так что пойду отдыхать. Люблю тебя. Люблю вас. — Люблю. Бесконечность — не предел, — ласково тяну нашу мантру. Вызов сбрасывается очень быстро. Прямо как с моего лица улыбка. Ликс делает это намеренно, чтобы не давить ощущением прощания. Поначалу меня бесило, сейчас — проникся. Так немного легче. Снимаю, наконец, с озябшего и полностью вымокшего себя шмотки, кидаю их на пол — потом уберу. По коже ползут мурашки. Спешу под горячий душ, чтобы не сдохнуть от переохлаждения. В голове до пустоты, как до Лаоса ползком. Непочатый край «работы» над своими загонами. Почему я думаю о том, что Ликс хотел попрощаться со мной уже навсегда? Всё-таки ненавижу окончания звонков. Каждый раз накатывают гадкие мысли. Решаю закопать себя ностальгией по самую макушку… Десять лет назад мы с Феликсом, будучи лучшими друзьями, решили пойти по одному жизненному пути. Выбрали неплохой университет, хотели стать совсем не космонавтами или летчиками, как многие в детстве, а самыми обычными педагогами дополнительного образования. Он — по хореографии. Я — по изобразительному искусству. В голове у меня перемкнуло, когда нам было по двадцать. Может, раньше. Ликс встречался с девчонками, ходил на вечеринки и постоянно волочил туда моё бренное тело. А я… разваливался от — как тогда казалось — безответной любви. К нему. Сначала думалось, что это так влияет весна. Гормоны, молодой возраст. Феликс всегда был красивым. Но к двадцати вообще расцвёл. Я таких людей не видел ни разу и по сей день. Чистейший ангел, что по характеру, что внешне. Разве можно им не восхищаться? И влюблённость эта так вдарила тогда, что мне смотреть на него было больно. Потому что хотелось прижимать к себе не по-дружески, губы его яркие и мягкие целовать не детскими чмоками на спор, а затяжно и глубоко. Иногда глаза от недосказанностей слезились. Я их прятал за своей выжженной блондом чёлкой. Кстати, из-за Феликса покрасился. Думал, буду ближе хотя бы так. Ему блонд шёл, будто он с ним и родился. А я смотрелся, как нелепый неоперённый цыплёнок. Не помню, сколько это длилось. Кажется, месяцев пять. Ко второму я уже погибал. Мы жили в университетской общаге в комнате на двоих и постоянно таскались вместе. И на пары, и в столовку, и даже в душ. В последнем мне было сложнее всего контролировать себя и своё тело. Редко тёплой октябрьской ночью в парке Феликс решил всё за нас двоих, поцеловав меня под противно гудящим фонарём. У него во рту была мятная конфета, которой он чуть не подавился от нервов и в итоге выплюнул её на мой ботинок, а потом своим инфернальным басовитым кашлем напугал местную уличную продавщицу цветов — милую старушку. Романтика. Вот уже семь долгих лет я позволяю себе пробовать его губы. Последние полгода живётся тяжко по понятным причинам. В двадцать три Феликс с головой погрузился в волонтёрскую деятельность. Пытался подбить и меня, однако я более приземлённый человек. Меня вдохновили его доброта и ярое стремление, но не на такие глобальные свершения, а на то, чтобы окончательно уйти в преподавательство и начать учить искусству больных детей, находящихся в хосписе. Шесть месяцев назад начальник Ликса одобрил его благотворительную командировку в Лаос с сохранением заработной платы и премии. В тот самый момент, когда Луч вышел за порог с увесистой сумкой и билетом на самолёт, наша квартира превратилась в тленные красно-серые стены и в мой персональный гроб. В запотевшем зеркале вижу блёклую версию себя. Широкие плечи, чёрные слегка вьющиеся волосы, покрасневший нос и грустные глаза. Грустные, потому что в родинку на щеке уже давно не утыкались родные губы. Оглядываю руки и торс. Вроде ничего, подкачался — надо же себя как-то занимать долгими вечерами, вот и хожу в зал. Ликсу понравится. Из душной парилки выбираюсь только через час. Хонко вопросительно всматривается, насколько может, — мол, какого хрена? — а я ему вяло рукой машу. Не увидит — не мои проблемы. Расстеленная ещё вчера вечером постель принимает меня, радостно скрипя основанием. Её энтузиазма не разделяю. Хватаю с тумбочки полупустой флакон Pure Home, брызгаю на соседнюю подушку и утыкаюсь в неё лицом, глубоко вдыхая. Аромат моего Ликса. Свежий, с нотками хлопка и лимонной кислинки, но без важного компонента — запаха пряной кожи. Мучительно больно не иметь возможности коснуться этой кожи. На бедрах, груди или животе… Фантазия разгоняется за считанные миллисекунды. Представляю, как сжимаю тонкую талию, как пересчитываю выпирающие рёбрышки подушечками пальцев. Ощущаю эту фантомную мягкость на ладонях — помню всё-всё. Даже едва заметный шрамик на коленке и светлый пушок на щеках и плечах. Чёрт. Когда Феликс на пике удовольствия, его стоны такие высокие и прерывистые, шевелящие в глубине души что-то. Мне не выбраться. Глажу себя сквозь плотную ткань боксеров и вспоминаю, каково это, когда на эрекции не моя собственная рука. Его. Маленькая, но сильная: с серебряным браслетом на запястье, короткими, тонкими пальчиками и аккуратными ноготками, иногда выкрашенными в чёрный — моими стараниями. — Ах, Ликс… — оно само рвётся наружу. Задушенное и скучающее. Скулящее. В трусах жарко. Приспускаю их, освобождаясь. Касаюсь большим пальцем влажнеющей головки, обвожу по кругу. Под веками томный, ярко раскрывающийся образ: Феликс обхватывает основание моего члена и делает несколько рваных движений рукой вверх-вниз. В реале же — почти на сухую надрачиваю себе сам. Оргазм горячей волной проходится по телу и выливается семенем на низ живота. Это было стремительно. Давно не получал разрядки. Дыхалка не справляется почему-то, лёгкие шумят на выдохах, как исландские водопады. Губы искусываю до кровавых трещин. Следы секундного блаженства убираю влажными салфетками и, уставший и раздразнённый, проваливаюсь в беспокойный сон. Утро выходного дня начинается примерно в пять. Ещё солнце не взошло, однако Хонко решил, что нельзя нарушать мой рабочий режим, и стал тошнить прямо на любимый плюшевый коврик Феликса у изножья кровати. На кота смотрю с отчаянием и долей веры в то, что пронесёт. Шерстяной клубок валится на пол едва живым мешком костей и органов, даже не мяукает. Понимаю — не пронесёт. — И что мне с тобой делать? Сколько можно, Хо? — до звезды ему мои причитания. Дышит поверхностно, глаза свои — две золотые монеты — прикрывает. К семи я, растрёпанный, не успевший до конца проснуться, уже стою на пороге круглосуточной ветклиники с исстрадавшимся грузом в переноске и мысленно молюсь на то, чтобы это несчастное животное не погибло хотя бы до возвращения Феликса. У Хонко, как кажется и у любого британца, к его гордым десяти годам страшно просел иммунитет и появились возрастные изменения почек. — Доброе утро, Хёнджин. Опять? — мы с ветеринаром уже хорошие друзья. Странно, если бы было наоборот. Наведываемся чаще, чем я успеваю отдавать в химчистку Ликсов коврик. — Угу, — передаю помирающего бедолагу в ответственные руки, а сам плюхаюсь в кресло в приёмной. Хонко делают привычные уколы, ставят капельницу и зовут меня следить за ним, пока Минхо — мой друг и ветеринар — занимается другими хвостатыми пациентами. На процедурном столе кот сидит, а не лежит — успех. К передней лапе подведена тонкая трубка капельницы, катетер перевязан бинтом — чтоб чьи-то острые клыки не содрали. А взгляд грустный-грустный. — Напугал ты меня, дед, — подхожу близко, наклоняюсь. Он сразу тянется ко мне и бодается лбом в мой, проявляя высшую степень любви и благодарности. Потом притирается к руке. Не могу ему отказать — знает ведь. Глажу за ушком и по спине. Мурчит — ну точно хороший знак! Спустя три утомительных часа мы, наконец, вваливаемся в квартиру. Выпускаю уже довольно бодрого Хонко из переноски в родные пенаты. Он сразу бежит на кухню хрустеть кормом, а я плетусь досыпать. Телефон молчит со вчера. Ликс снова забыл про фотку. Не позволяю себе его винить, в который раз напоминая тараканам в черепушке о том, что он в Лаосе не отдыха ради. Во сне чувствую себя лёгким, парящим и спокойным. Там Феликс рядом, обнимает меня крепко, пока я вдыхаю пудровый аромат его волос и считаю губами каждую веснушку на красивом лице. Под ухом что-то тарахтит. Это что-то шевелится и щекочет лицо мягкими шерстинками. Выпадаю из приятного сна в свет божий. Хонко смотрит на меня своими огромными жёлтыми блюдцами, ласково мурча почти на ухо. Развалился на полкровати, как тюлень комнатный. Вижу, ему лучше. Мне становится на грамм спокойнее. Беда миновала. Ликса дождётся. Чешу несносному существу бок и отлипаю от постели. Желудок больно спазмирует. — Айщ! Как можно забывать про еду… — браню сам себя за оплошность. В холодильнике вчерашние тушёные овощи как-то не глядят на меня. Мы не нравимся друг другу, хотя с Ликсом у них любовь взаимная и крепкая. В Лаосе он питается точно не так, как привык. Ловлю миллионную грустинку по этому поводу и, поникший, решаю набить живот вредной заказной едой.

***

— Да не нужно, мам. У меня правда всё хорошо, температуры нет. Не переживай, — гундошу в трубку, подтирая сопли бумажными салфетками. Я всё же заболел. Правда, аж через две недели после того, как попал под дождь. Видимо, чего-то хватанул на занятиях с детишками. С тех пор Феликс больше не звонил и лишь пару раз коротко отвечал на мои сообщения. Пробую держать себя в норме, не расклеиваться, но не получается. Я не устал, совсем нет. Я заебался и охуел от жизни окончательно. Вот мой вердикт. Звучит малодушно, но мне не хватает тепла и его рядом. Я эгоистично не хочу, чтобы он продолжал заниматься тем, чем занимается сейчас. Из трубки снова раздаётся взволнованное щебетание, и я спешу успокоить родительницу. Мама порывается приехать. Я против, потому что заражу — это отмазка для неё и всех остальных. На самом деле меня просто захлёстывает волной печали. Мрачной такой, эталонной для какого-нибудь фильма про Хатико. Под спиной копится влага. Тело словно томится на раскалённой сковороде под крышкой. Скидываю одеяло — холодно, снова накрываюсь — жарко, высовываю ногу — Хонко торжественно вносит её в список своих жертв. Безнадёга да и только. К третьим суткам хворь отступает. До конца взятого мной больничного остаётся ещё четыре дня. Чтобы не погружаться в свою апатию сильнее, решаю заняться уборкой квартиры и творчеством. Кто ж знал, что меня парализует у нашего с Ликсом шкафа, где я буду сидеть на полу и как конченый маньяк внюхиваться в футболку любимого, в надежде выудить из кусочка красной ткани своим забитым носом родной запах? Уборку откладываю. Слишком много того, что может меня затормозить. От одежды до геля для душа. Насыпаю в автоматическую кормилку Хонко корма и решаю заняться творчеством. Через полчаса бездумного чиркания карандашом по бумаге я бросаю на скетч свежий взгляд и понимаю, что таким способом отвлечься тоже не получится… С небольшого альбомного листа на меня смотрит счастливый Феликс. Даже в карандашном оформлении он выглядит предельно объёмно и живо. Клыкастая улыбка греет моё сердце, а каждая веснушка, нарисованная по памяти, находится точно на своём месте и придает Лучу ещё большего очарования. В импульсивном порыве выдираю из скетчбука набросок и подношу к губам, невесомо целуя худую нарисованную щёчку. Может, я и сошел с ума, но моей тоски настолько много, что, будь она видимой, — накрыла бы своей чернотой планету и обернула бы её десятки раз. Вот как-то так тянутся мои дни. В безграничной любви и давящей грусти. С этой разлукой я смог твёрдо убедиться в том, что тащусь по Феликсу даже спустя семь лет отношений. Да и чего правду утаивать — буду обожать его и через сто.

***

— Хёнджин-сси? — тихо зовёт Мина. Я вздрагиваю, силясь улыбнуться, но губы изламываются в кривую линию. Нет ресурса на неискренние эмоции. — Нарисовала, Мина-я? — Почему ты такой грустный? — эта девочка, сколько я её знаю, всегда отличалась особой проницательностью. — Ты опять не выспался? Выдыхаю, опуская голову вниз. Неправильно врать тому, к кому привязался, но как я могу вываливать на восьмилетнего ребенка, борющегося за жизнь каждую секунду, свои страдания? — Немного, — вру. — Задумался просто. Мина хмурится, поправляя на голове вязаную шапочку с розовым бантиком. Готовлюсь к шквалу слишком взрослых вопросов, но в этот раз она удивляет даже больше: — Ты читал историю про Маленького принца? — Конечно. Одна из моих любимых книг, — отвечаю растерянно, пробуя налету понять логическую цепочку, выстроенную в детской голове. — Когда мама приходит сюда, я прошу её читать мне эту сказку перед сном, — Мина тычет пальчиком в криво нарисованный цветок на своем листке. — Помнишь, там были Принц и его Роза? Они поссорились, и Принц улетел путешествовать. Он видел много других роз в саду. Таких красивых, ярких! А потом понял, что его Роза — самая лучшая, и вернулся к ней. Замираю. Сердце забивается мечущейся птицей. Феликс. Мой солнечный, уникальный Феликс, который сейчас далеко, который сейчас помогает другим. И который обязательно вернётся. — Знаешь почему? — Мина жизнерадостно смотрит мне прямо в глаза, — потому что он приручил её! А она приручила его! Для других роз Принц был просто мальчиком, как сто тысяч других мальчиков. А для неё он стал самым важным в мире!

Пламенный стерх синицу в руках не простил и Уходил безоглядно, легко Мы за тех в ответе, кого приручили Доставая из нежных силков…

Худые бледные ручки протягивают мне рисунок с аляпистым цветком под стеклянным колпаком. У меня глаза щиплет от подступающей влаги. — Мама говорит, что, если ты кого-то любишь, то расстояние и время не имеют значения. Потому что ты всегда носишь его в сердце, как Принц носил свою Розу. И когда я улечу путешествовать, мама продолжит меня любить. Я подумала, что ты такой грустный, потому что ты — одинокая роза. Ты часто смотришь в телефон, но тебе никто не звонит. И ты всегда приходишь и уходишь один, — Мина легко пожимает плечами и тянется, чтобы меня обнять. Аккуратно сжимаю хрупкое тельце, поглаживая по спине раскрытой ладонью. Её объятия такие слабые, практически невесомые. Я чувствую каждый выпирающий позвонок через тонкую ткань больничной пижамы, каждый удар маленького, уставшего сердца, с усилием качающего кровь. Меня словно ледяной водой окатывает и резко отрезвляет. Боже, что же я делаю? У меня есть здоровье, работа, любимый человек и ещё куча лет в запасе. Я грущу, потому что Феликс далеко, и позволяю себе тонуть в сожалениях, пока Мина круглосуточно борется за каждый вдох, не видя ничего, кроме белых халатов и пищащих приборов, поддерживающих в ней жизнь. И при этом она находит в себе силы утешать меня — взрослого, здорового дядьку. Пытается защитить моё сердце, хотя её собственное еле справляется с нагрузкой. Я вдруг ясно понимаю, насколько сильно погряз в своём излишнем драматизме и длительное отсутствие Ликса возвёл из ранга «Просто надо это пережить» в ранг «Скоро сдохну без него». Превратил это временное расставание в нечто устрашающее, рисуя вместо него в голове какого-то жуткого монстра, выкручивая на максимум негатив и забивая на всё положительное. Я стопорюсь в саморазвитии, погружаясь в самокопание. Теряю связь с близкими людьми и реальным миром, в который, вообще-то, мне придётся вернуться ровно в тот момент, когда Феликс прилетит обратно в Корею.

Я любил с закрытыми глазами Жить спешил, летел на красный свет Я искал свой философский камень Он падал с высоты, где облака — бинты Раненого неба…

Мина — то ли в силу болезни, то ли благодаря хорошему воспитанию и адекватным родителям — растёт умной не по годам. Она, скорее всего, даже не подозревает о том, что сейчас даёт мне очень важный жизненный урок, который я усваиваю прямо в стенах хосписа в объятиях будущего «путешественника» и самого светлого из ангелов. Вечером мне срывает башню. Слёзы начинают непроизвольно течь по щекам ещё на подходе к дому. Войдя в квартиру, я просто плюхаюсь на пуф в углу у двери и захожусь рыданиями, вцепившись в голову обеими руками. Сжимаю волосы у корней, пытаясь прийти в себя, однако накопленная за месяцы усталость и сегодняшний диалог с Миной безжалостно вырывают куски моей души. «Это эмоции, просто эмоции, Хёни. Скоро станет легче.» — бархатный голос в мыслях успокаивает, наводит порядок. Феликс всегда так утешает, когда моя менталка не справляется. — Когда станет легче, Луч? Когда? — вопрос спотыкается о темноту коридора и остаётся без ответа. За своей истерикой не замечаю, как ко мне подкрадывается взволнованный Хонко. Обращаю внимание лишь тогда, когда слышу навязчивое «мяу» и получаю тычки кошачьим лбом в ногу. Постепенно прихожу в себя — как мелкий, несчастный ребенок размазываю прозрачные сопли и слёзы по лицу рукавом пальто. Плевать, отстираю. Апатично поглаживаю шерстяную спинку Хо, утопая подушечками пальцев в серой мягкости. В кармане вибрирует телефон. Я снова отвечаю не глядя. — Привет, любимый, — во мне расцветает поле одуванчиков. — Моё счастье… — только и могу произнести. Голос сипит, закашливаюсь. — Ты снова плакал? — чуткий. Улавливает моё разбитое состояние сразу же. — Накопилось. Не обращай внимания, Луч, — я правда цвету. Настроение становится гораздо лучше. — Как у тебя дела? — Трудно, но я справляюсь, — в трубке что-то скрипит, а потом Ликс забавно кряхтит и посмеивается. — Хочу к тебе очень сильно, без тебя всё совсем не то. Одно хорошо — мне страдать некогда. Мы строим школу, параллельно ещё детей учим. Кстати, танцам тоже! Дошколята такие смешные! А вчера мы с деревенскими на стене старой школы оставили отпечатки своих рук, я ладошку в твой любимый красный выкрасил! — Моё солнце веселится. И я вместе с ним. Феликс обладает чудесной способностью — поднимать настроение, где бы он ни находился. Мне нравится его утомлённый, но искренний поток фраз. Нравится то, как он в перерывах шумно дышит, немного свистя веснушчатым носом, а потом снова сбивчиво тараторит с нескрываемым восторгом. И даже мысли, что я лишь торможу его по жизни, отходят на второй план. — А я сегодня рисовал с Мина-я, — рассказываю свои новости. — Вот как… — голос Феликса тускнеет. Он знает историю этой девочки. — Как она? Хороший настрой улетучивается так же быстро, как и появился. — Ей хуже. С каждым месяцем худеет всё сильнее и… — с трудом сглатываю засевший в горле колючий ком. — Она умирает, Ликс. Мне сегодня так стыдно стало, потому что она заметила, что я грущу, и успокаивала меня, представляешь? Я убитый хожу только из-за того, что тебя рядом нет, а она за жизнь борется и умудряется утешать взрослого меня ещё… Так улыбалась. Я сегодня многое понял. И почему ты так стремишься чужим детям где-то там помогать, и почему я сам теперь в хосписе работаю. Я всё понял, Луч… Меня опять укрывает грёбаной безысходностью. Упасть не даёт тихое: — Я люблю тебя, Хёни. И очень рад, что наши сердца выбрали друг друга. Переживи свою мысль, отгорюй её, и тебе станет легче. Вот увидишь. — Тьма рассеется, — произносим одновременно нашу фразу, оставленную на тёмные дни. По лицу текут слёзы — но уже от облегчения. Я понимаю, что мы на самом деле рядом, сколько бы тысяч километров нас ни разделяло. Расстояния действительно ничего не меняют.

***

Я провожу очень много времени с родителями и в хосписе. Освобождаюсь от бесконечных дум, подгоняю дни, возвращая себя в реальный мир насильно. Стал лучше спать, кстати. И наладил режим питания. Хонко очень недоволен тем, что ночами мы теперь не зависаем в гостиной на диване и не тупим в телевизор. — Чёрт! И в каком угаре я покупал эту ерунду? — верчу в руках очередную драную футболку, которая когда-то мне казалась очень стильной. М-да. Либо старею, либо она абсолютно не стоила своих денег, потому что не надел я её в итоге ни разу. Не зря Феликс смеялся, когда увидел меня в примерочной в этом непонятном куске ткани. Оказывается, разбирать завалы в шкафу довольно весело, если не притягивать за уши ненужные страдания. О, красная шёлковая рубашка неплоха! Сейчас из тонкого задохлика, которого раньше сдувал любой незначительный ветерок, я превратился в более подтянутого, подкачанного «намджа», как сказал бы сейчас Ликс. Коварно лыблюсь, представляя, как надену рубашку перед ним и сделаю фокус с оторванными пуговицами, — ведь эта вещица явно мне мала и треснет при любом неловком движении. Что ж, стриптиз так стриптиз. Новый опыт. А вот на сетчатых чулках мой мозг ломается, выдавая четыреста четвёртую ошибку. Я предпринимаю несколько попыток вспомнить, откуда они вообще появились в нашей квартире, но фантазия подкидывает только груду пошлых мыслей — ни одной приличной! Если надеть на Ликса эти чулки… Идём дальше. Хлопаю себя по щекам, чтобы вывалиться из крайне возбужденного состояния и продолжить делать дела. Завожусь с полтычка. Ужас. К вечеру у входа образуется гора из пакетов и коробок, а шкаф и комод пустеют больше, чем на половину. Хонко так и норовит устроить распаковку наваленным шмоткам. Выпихиваю его из коридора чуть ли не ногами. Несносный кот! Все собранные вещи я отправлю на благотворительность. Кому-то они явно нужнее, чем нам с Ликсом (а вот чулки решил сохранить. Узнаю у него, что это за явление такое).

***

Луч: Я не могу поверить. Скоро я буду дома, Хёни. Всего пара недель.

Я: мы почти пережили это… Прилетай скорее.

Две недели до моего счастья. Две недели до дня, когда я вновь стану полноценно радостным человеком. Сегодня я свечусь, словно новогодняя ёлка, ведь Ликсу уже купили билет на самолёт до дома — прямо в мои объятия. — Оппа, ты сегодня весёлый, — Мина подсаживается ко мне, опираясь на стол локтями, и внимательно наблюдает за тем, как я раскрашиваю акварелью рисунок. — Не забудь нарисовать Принцу шарфик! — Я радостный, потому что вижу, как ты улыбаешься, — я даже не вру. Мерцаю светлячком, глядя на её светлое личико и милую улыбку. — Про шарфик помню, не волнуйся. Но у меня есть ещё один подарок. Подарю, когда дорисуем. Я обещал ей рисунок Маленького принца и его Розы. И я так рад, что смог выполнить своё обещание вовремя. Мина смотрит на меня задорным взглядом и подгоняет, ёрзая на стуле, чтобы быстрее рисовал. Я очень коварно замедляюсь, тогда она слабенько шлёпает ладошкой по столу и меняется в лице — строит грозную моську. — Ладно-ладно! Отдам сейчас! Не злись! — хохочу, откладывая кисть на стол. Лезу в передний карман джинсов, выуживая из его глубин небольшой кулончик на серебряной цепочке в виде фигурки Маленького принца и Лиса, сидящих на астероиде. Детские бледные щёки заливаются почти здоровым румянцем, прячутся за мелкими ручонками. Мина смущается и отводит взгляд. — Не надо было, оппа… — Надо. У тебя скоро день рождения, и я захотел сделать тебе подарок. — быстро цепляю кулон на её шею, застёгивая сзади. — Ну вот, другое дело! Так переливается! Мина бросается обнимать меня — а я в ответ. Впервые рядом с ней не чувствую себя безнадёжным кретином.