Ray.

— Я хочу встретить его один, мам. — Сынок, но как же так? Мы ведь тоже соскучились. Феликса не было дома без малого год. А о семье Ли ты подумал? — Мам, дайте сутки на то, чтобы он отдохнул и смог побыть в тишине. Всего одни сутки. Представь, что ты находишься в месте, где спокойствия не бывает даже ночью. Он жил так девять месяцев. Я его встречу, привезу домой, мы побудем вдвоём, заново привыкнем друг к другу, а потом можно будет собраться и отметить всем вместе. С миссис Ли я уже поговорил — она не против. Убеждать мою мать в чём-то — это как дёргать на себя дверь с надписью «От себя». Я не берусь размышлять над тем, что из этого сложнее, — лишь хочу сохранить остатки самообладания и толику спокойствия в нашем диалоге. В диалоге, который длится уже час. В диалоге, в котором мы до сих пор ни к чему не пришли. Как об стенку горох. Невыносимо. Мама вздыхает драматично. Ей бы в большой театр — такой талант зря пропадает! — Ладно. Дело молодое, я всё понимаю. Но потом вы не отвертитесь! — Стоит подумать о том, чтобы сдаться, как тут же происходит чудо. Бывает же. — Спасибо, — почти шепчу. — Не пойми неправильно. Просто это очень важно для меня. Разговор заканчивается, и я плашмя падаю на кровать. Уже завтра вечером мои глаза наконец увидят истинное солнце. Обогреются и напитаются его светом. Как сильно он изменился за эти месяцы? Сколько времени потребуется, чтобы он снова привык к обычной жизни? А рад ли он вообще, что возвращается? Конечно он рад, Хёнджин. О чём ты только думаешь? — Мрряу? — Хонко топчется на одеяле, подлезая мне под руку. Глажу его, сытого и выспавшегося, а сам отключаюсь из-за усталости. Сегодня я провёл свой день максимально суматошно. Десятки раз убрался, наготовил самой разнообразной еды, привёл себя в порядок и заранее вывесил вещи — кремовый свитер и широкие синие джинсы — чтобы завтра не париться над тем, что надеть в аэропорт.

***

Из такси едва не вываливаюсь и на негнущихся ногах ковыляю ко входу в аэропорт. Трясёт так, что приходится ненадолго опереться на колонну. Люди — радостные и не очень — мельтешат перед глазами разноцветными пятнами, а я не могу сосредоточиться — только и делаю, что думаю. Перебираю ностальгию, своё неверие, раскладываю их по полкам — упорядочиваюсь. Точно знаю, что буду плакать. Возможно, много и долго. Зона ожидания отделена от основной лишь стеклянными перегородками и такими же дверьми — я увижу Феликса раньше, чем смогу почувствовать и понять, что всё действительно закончилось. Глубоко вдыхаю и падаю на лавку, свешивая руки с подлокотников. Растекаюсь жижей по твёрдому сиденью. Информационное табло вещает о том, что рейс Луча прибудет без задержек — ровно через час. Накидываю ещё полчаса на прохождение проверок и таможни после посадки. Не хочу терпеть. Лети же скорее ко мне, прямо в лапы, счастье… Шестьдесят минут растягиваются в целую вечность и растягивают мои нервы на километры. К моменту, когда из хрипящих колонок раздаётся сигнал, а затем механический женский голос монотонно доносит до моих ушей информацию об успешной посадке рейса Бангкок – Сеул (Кимпхо – Инчхон), я уже допиваю третий стаканчик невкусного кофе из автомата и догрызаю нижнюю губу. Ещё через пятнадцать минут пестрящее наклейками с предупреждениями и стрелками стекло дверей начинает непрерывно трещать о напольные резиновые стопоры, выпуская поток прибывших. Кто-то кого-то обнимает, кто-то кого-то уводит в сторону или прочь из места разлуки. Я скромно ючусь позади галдящей толпы, затаив дыхание. Натягиваю рукава свитера на кулаки и теряю ритм сердца, стоит среди безликих теней мелькнуть светло-жёлтой макушке со смешной гулькой. А дальше всё происходит, как в типичной дораме: время замедляется, я совсем перестаю дышать, человеческие силуэты размываются, и фокус наводится на него. Красивый стоп-кадр с ниспадающими на лицо волнистыми прядками. Фотографирую взглядом и сохраняю в памяти. Феликс, одетый в лёгкие хлопковые штаны и белую футболку, устало шагает вперёд — точно по компасу, прямо ко мне, ещё не видя, придерживая одной рукой дорожную сумку. Взгляд мечется по залу, но, заметив, полностью концентрируется на мне. Ускоряет шаг, ловко лавируя в толпе, — расставляю руки в стороны — и налетает на меня, чуть не сбивая с ног. Ремешок с его плеча ускользает вниз, и сумка падает на пол, путается в щиколотках, а я скриплю в районе рёбер и позвоночника — до того объятия крепкие, но сам обвиваю руками ещё крепче. — Хёни, — надрывно. И так по живому. Не искажённый расстоянием и динамиками телефона бас любовно проникает в моё сознание. — Тише, родной, тише… — меня пробирает. Внутренности колотятся, а из горла, вопреки моим же словам, толчками рвутся рыдания. Луч весь исхудавший, заострённый, словно измученный, но такой счастливый. Вдыхаю его вместо кислорода. В запахе стерильного самолётного воздуха и еды улавливаю его собственный. Хриплю в покатое плечо, хлопая ртом, будто рыбка, выкинутая на сушу. Внешний мир идёт рябью, улетучивается и перестаёт существовать. Под ладошками между лопаток Феликса чувствую учащённый стук родного сердца — к моему бешеному наверное тянется. По нам бьёт мелкий тремор. А я ощупываю любимую спину, шею, волосы, отстраняюсь, чтобы заглянуть в полные слёз глаза своими такими же. Стираю пальцами со впалых щёк прозрачную влагу и целую его в горячий лоб — большего на людях себе не позволяю. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем мы расцепляемся и выходим на свежий воздух — нас вытесняет толпа сошедших со следующего рейса и их встречающих. Солнце уже катится за горизонт, прохлада ударяет в лицо порывистым ветром. Я вызываю такси, попутно забирая у Ликса тяжёлую сумку, и приобнимаю его за плечи, пока ждём. — Ты настолько привык к жаре, что забыл нормально одеться? — причитаю. — Холодно ведь, Луч. — Ну ты же меня согреешь, — откидывается мне на грудь. Вижу, насколько он довольный, не может сдерживать рвущуюся наружу улыбку. А я не могу сдерживать себя. Как только мы заходим в квартиру и закрываем за собой дверь, стискиваю Феликса в более жарких, чем в аэропорту, объятиях. И спустя девять долгих месяцев впервые касаюсь губами его тела, желая впитаться в утомлённую палящим солнцем кожу. Оставляю поцелуи на шее, с удовольствием отмечая, как Ликс поддаётся — отводит голову назад и сам подставляется. Как едва слышно постанывает, зарываясь пальцами в мои волосы. Прикусываю острый подбородок и добираюсь до желанных губ. Проникаю языком в послушно приоткрытый рот, скольжу по нёбу, вылизываю изнутри щёки. Терзаю потрескавшуюся розовую плоть влажными посасываниями. К чёрту тлеющие лёгкие, к чёрту воздух. Несмотря на жадность моих действий, я выливаю в эти прикосновения не похоть и накопленную страсть, а свои тоску и отчаяние, с которыми жил почти год. Нет, сейчас понимаю, что не жил, а существовал — на останках воспоминаний, на фантазиях и снах. Феликс отдаётся без остатка. Упоённо льнёт ко мне, притирается пахом и щупает-щупает-щупает. Скользит по плечам вниз, сминая бицепсы, задирает рукава моего свитера и приятно царапает предплечья, возвращается выше — к груди. Улыбаюсь в поцелуй, улавливая его искренний восторг. — Хёнджини… ты такой… Боже, — выдыхает в мои губы не словами, а скорее хриплыми обрывками. — Нам надо чуть-чуть остыть, — ко мне возвращается здравый смысл. — Тебе нужно сходить в душ, поесть и отдохнуть с дороги. — Оставляю на поблёскивающих от слюны устах последний короткий поцелуй и отстраняюсь. Аккурат к этому моменту серый самосвал выплывает из-за угла и важно шествует к нам в коридор. Феликс тут же переключается, подхватывает подошедшего кота на руки и радостно его тискает. Зарывается носом в шерсть на холке, жмакает пухлый живот, пока Хонко с десяток секунд подозрительно обнюхаивает его шею, и, узнав родную душу, утыкается мокрым носом прямо в Адамово яблоко. Завидую чёрной завистью, вообще-то. Не знаю даже, кому больше. Хонко, которому теперь отдана вся ласка, или Ликсу, который для этого шерстяного комка злобы не запасной хозяин — как я, — а главный. Решаю пока не нарушать идиллию этих двоих. Разуваюсь, подхватывая упавшую с плеча в отчаянном порыве сумку, и удаляюсь в спальню. В черепушке блаженно пусто, часть оторванного сердца вернулась на своё законное место. Я, как влюблённая девчонка, готов верещать в подушку и галопом скакать по комнате. Прикрываю пылающее лицо ладонями, смеюсь тихо, выпуская эмоции. Мой Феликс со мной. Я убьюсь, если это окажется очередным сном. Из коридора продолжают доноситься счастливые возгласы. Ликсово «Хонко-о-о-о» и в перерывах — мурчание шерстяного. Ну а я любовно готовлю домашнюю одежду Луча — боксеры и мягкую голубую пижаму в клеточку. Выкладываю на кровать, бережно разглаживая пальцами. Чтобы не терять времени зря, и сам решаю переодеться. Как только свитер исчезает с моих плеч, спины касаются тёплые ладони. Я мелко вздрагиваю — не уловил, когда все звуки в квартире стихли. — Ты что, в греческого бога заделаться решил, Хёни? — Низкий, тихий голос возле уха запускает по мне волну мурашек. — Это слишком, понимаешь? Просто слишком. Как тут остывать, когда я вынужден наблюдать такое? — Брось. Я совсем немного подкачался, — прикрываю глаза. Родные руки мягко оплетают мою талию, с нажимом считают рёбра, исследуют бока и напряжённый пресс. Я снова завожусь, потому что рядом с Феликсом невозможно быть спокойным и уравновешенным. Точно не после стольких месяцев порознь. От ощущений закусываю до онемения нижнюю губу. Как же Ликсу чертовски нравится. Исходящее от него желание прибивает меня к полу и делает из мозгов ликующую жижу, приправленную взаимным влечением. — Ты всегда был таким красивым, — шёпот опаляет мой загривок и сменяется несдержанным касанием языка. — Но сейчас я безумно соскучился, и, видя этот апгрейд, вообще слетаю с катушек. Если хочешь, чтобы я отдохнул, – лучше ближайшие сутки не раздевайся. Мой любимый мальчик такой откровенный. Ему чуждо стеснение — обожаю эту черту характера. — Так сильно нравится, да? — Изворачиваюсь в его объятиях, становясь лицом к лицу. Наблюдаю за сканирующим взглядом, привычным жестом ладони оплетая тонкую шею сзади, немного сдавливаю, чтобы расслабить мышцы. — Помучить меня хочешь, да? — Возвращает свой вопрос в той же манере, бесцеремонно перемещая руки на мою грудь и сжимая её. Из меня рвутся вздохи и любование. Кожа Феликса после нещадно сжигающего солнца стала похожа на самую сладкую карамель. Хочется пробовать, прикусывать, но пока разрешаю себе только обдать дыханием веснушчатые щёки и оставить на них смазанные чмоки. Правда сладкий. — Иди в душ, Луч. Я пока еду разогрею. — Обнимаю крепко ещё раз и отлипаю, подгоняя его к ванной комнате. Отдаю одежду, а сам с глупыми смешками себе под нос ухожу на кухню. Достаю из холодильника нелюбимо-любимые нами тушёные овощи и курочку, долго справляюсь с микроволновкой. Только к концу процесса осознаю, что всё ещё лажу по квартире в своём бесстыдстве — без верха и с ловко расстегнутыми Феликсом джинсами. Когда успел? Пулей добираюсь до спальни, скидываю остатки уличной одежды и понимаю, что мы конкретно влипли и совершенно не способны сдерживать себя, когда Ликс выходит из ванной в одном полотенце, повязанном на исхудавших бёдрах. Раскрасневшийся, ещё влажный и аппетитно-ароматный. Съесть бы его вместо наготовленных мной яств. Мы смотрим друг на друга, как изголодавшиеся, тоскующие звери. Цепляем взглядами тела, сталкиваемся в безмолвии, говорящем громче любых слов. Полотенце плавно опадает на пол. Феликс переступает через него, подходя немного ближе. Я весь делаюсь сплошным комком чувств и вожделения. Пространство постепенно сужается и меркнет. В звенящей тишине улавливаю лишь шумящую в ушах кровь и тяжелеющее дыхание. Моё или Луча — не разбираю. Я вижу его нарастающее возбуждение, скольжу ошалевшими глазами по давно изученной, утончённой фигуре. Желаю прикоснуться, почувствовать больше, но меня оглушает и вдавливает в паркет. Феликс сам медленно движется ко мне, совершенно не стесняясь своей наготы. Белые мокрые волосы струятся по плечам блестящими нитями. Веснушки, разбросанные по скулам, носу и острым ключицам, в полумраке спальни выглядят волшебно, почти как созвездия на ночном небе. Моё оцепенение рассеивается — тяну подрагивающую руку к лицу Ликса. Мягкая загорелая кожа прогибается под пальцами. — Моё волшебство, — шепчу, словно зачарованный, подушечками считая любимые пятнышки. Хочу ущипнуть себя. Мне всё ещё не верится, что это не сон. Что он — не плод свихнувшегося сознания. Что он наконец стоит передо мной — огненный, ласковый, настоящий. И оказывается настолько близко, что вместо кислорода я вдыхаю его углекислый газ. Густые реснички трепещут от легких колебаний воздуха. Я слаб. Как же я слаб. Он поднимает взгляд, смотря точно в мои эмоциональные колодцы. Не выношу такого количества чувств — сползаю на колени, полностью вверяя себя ему. Дышу его сладким ароматом, прикладываюсь губами к выпирающей тазовой косточке, пока мои руки — словно и не мои вовсе — блуждают по гладким, подтянутым бёдрам. Совершенство. — Хёни… — Густой бас окатывает меня новой будоражащей волной. Я замираю, устремляя глаза вверх. Феликс так сладко покусывает свою нижнюю губу, что я тоже начинаю хотеть сделать с ней хоть что-нибудь. Моё имя, произнесённое настолько пылко, становится для меня незнакомым. Или просто забытым. Но до фейерверков в глазах гармоничным. — Феликс, — шепчу на грани слышимости. Вот и поговорили. Он смущённо мотает белой копной, переминаясь с ноги на ногу. Гладит мои плечи совсем нежно. Обрушиваю свою бестолковую голову ему на живот, кожей шеи ощущая твёрдый член. Мои уста меня не слушаются, ведут блестящую дорожку от аккуратного пупка к паху. Я медленно выцеловываю налитую плоть от основания до бархатной головки, слизываю солоноватое предсемя, ощущая, как тёплые пальчики цепляются за мои волосы на затылке и слегка задевают там чувствительные точки. Я весь — как перетянутая струна на гитарных порожках. Впускаю горячий член в свой рот, скольжу языком по уздечке, затем по пульсирующей паутинке вен. Немного прохожусь верхними зубами, за что получаю в награду низкую вибрацию красивого голоса. Красивого, да. Луч до умопомрачения красивый. Снизу мне открывается просто невероятный вид на его втянутый, плоский живот и часто вздымающуюся от неровного дыхания грудь, на дергающийся кадык и не угасающее пламя в больших глазах. Я принимаю Ликса так глубоко, что с непривычки давлюсь. Горло охватывает спазмом. По щеке скатывается слезинка. Не хочу останавливаться. — Хёни, иди сюда, — Феликс пыхтит, отстраняя меня от себя, тянет вверх. Поддаюсь. Встаю и просто вжимаюсь в него, целуя сразу торопливо и пошло. Глажу языком его язык, вовлекаю в безудержный «танец» — Ликс кусается. Не больно, но ощутимо. Пускает ток по моим жилам. Подталкивает нас к кровати. К нашему безумию. Через мгновение я спиной приземляюсь в освежающую прохладу серых одеял и подушек, ползу ближе к изголовью, ненадолго разъединяясь с Лучом. Он нетерпеливо седлает мои бёдра. Тут же целует моё тело, выводя на груди невидимые узоры языком. Феликс размазывает меня своими действиями, вбирая чувствительный сосок в тёплый рот, прикусывая ореолу, зализывая будто в извинении. И руки — всё такие же сильные и властные — трогают меня по-особенному. Мои ладони ни капли не отстают — заново изучают карамельные бёдра, притираются к паховым ямочкам, наглаживая бархатистую кожу. Феликс тянется к тумбочке, опираясь на мою грудь, достаёт из первого ящика бутылёк смазки и с вызовом смотрит. Страстно-нежно, призывая этим взглядом к действию. Мы падаем в омут без возможности выбраться, когда я переворачиваю нас, меняя позиции и нависая сверху. Когда выдавливаю лубрикант на свои пальцы, разогревая трением подушечек, попутно оставляя на тонкой шее красные следы от зубов и губ. И когда вхожу в его нутро двумя пальцами, потому что знаю, что в дýше Феликс не просто мылся — готовился, но стремлюсь прочувствовать его, сделать всё сам. Луч изгибается, обращаясь в удовольствие. Каждый вздох и звонкий стон забираю себе, отпечатывая на устах и пропуская к сердцу. Изнываю, подрагиваю, потею — жажду быть с ним. И в нём. Накрываю его своим телом, убираю ладонь и мягко толкаюсь внутрь, осторожно и медленно заполняя собой. Меня рвёт в лоскуты от пульсирующей узости. В паху мучительно тянет от собственных нерешительных фрикций. — Я люблю тебя… бесконечно люблю, Хёни, — загнанный шёпот оседает в ушах. Ласковые руки окольцовывают мою шею, а ноги — талию, притягивая совсем близко, не оставляя между нами ни миллиметра свободного пространства. Мои ответные признания тонут в океане чувственности. Моим пальцам нет покоя — зарываюсь ими в белые волосы, сжимаю так, как Феликсу точно понравится — у самых корней, оттягивая. И он даёт об этом знать громким стоном. У нас не секс. У нас тихая страсть. Воссоединение. Это затмевает мой разум, расщепляет меня на атомы. Быть единым целым — моя самая большая фантазия, не дававшая покоя все девять месяцев разлуки. Мочь прикоснуться, отдаться, взять. Мочь быть в этом моменте и настолько рядом, что сплетаясь, ощущать напряжённой грудиной заполошное сердце Ликса. Он нуждался в этом едва ли меньше, чем я. Скучал и грезил, поэтому плавится подо мной сильнее обычного. Его удовольствие — самое прекрасное, что я когда-либо видел. Я вхожу особенно глубоко — меня начинает штормить. Вжимаюсь бёдрами в округлые ягодицы, снова терзаю укусами шею Луча, сладко-солёную, покрытую испариной, и ускоряюсь, насколько позволяет наша поза. — Да, Хёнджини… Так хорошо, м-м-м-ах, — Ликс царапает мою спину и стискивает ногами всё крепче. Боже. Ну какой же он… Так вкусно пахнет. И так красиво получает наслаждение. Закатывает глаза, складывает брови домиком, облизывает свои восхитительные губы. А я возношусь, кажется. В нём хорошо до невозможного. От нарастающего давления внизу живота приливает жар. Долго не продержусь. В какой-то степени меня это даже расстраивает на секунду, но Феликс впивается в моё плечо ногтями и крупно содрогается, утробно рыча. Чувствую тёплую влагу между нами. Меня всего выколачивает ознобом и покрывает мурашками. Срываюсь следом, порывисто и рвано входя в его тело. Замираю, изливаясь. Ни секунды не держу в себе стоны — все отдаю Ликсу и спёртому воздуху. — Вот настолько я соскучился, — сбивчиво хрипит моё счастье. Я устало ючусь на нём и всё ещё в нём. Приятная нега укрывает будто одеялом. — Теперь тебе действительно нужно отдохнуть, — нежничаю голосом. Мурчу ему на ушко и шумно вдыхаю, наполняя лёгкие ароматом его волос. — Отнесёшь меня в душ? — Ликс расцепляет ноги и целует моё исцарапанное плечо. — Извини за это, я немножко не контролировал себя… — Отнесу. Даже спинку потру, хочешь? — обнимаю, подсовывая ладони под изгиб его поясницы. — Мне нравится, когда ты оставляешь на моём теле свои следы. Наши грудины сталкиваются из-за тяжёлых вдохов-выдохов. Я расслабляюсь, наслаждаясь ласковыми прикосновениями к спине, плечам и шее. — В последние пару недель я очень много плакал и почти не спал, — признаётся Луч. А у меня сердце отбивает сигналы «SOS». — Я плакал, пока помогал таскать материалы для стройки. Плакал, пока следил за играющими детьми на поле. И ночью постоянно плакал. Это было настолько тяжело, что я взял с себя обещание: больше не улетать на такой длительный срок. Я не жалею о том, что решился, но без тебя я просто погибал, Хёни. Возьми на себя ответственность за мою зависимость. Смеюсь слабо сквозь слёзы. Какой же я размазня и идиот. Грёбаный идиот… Позволял себе думать о том, что торможу Ликса по жизни, о том, что он не хочет возвращаться. А он там, в жарком Лаосе, на расстоянии нескольких тысяч километров от Кореи, изнемогал даже больше, чем я. — Я люблю тебя, Маленький Принц. — Сцеловываю соль с уголков Феликсовых губ. Как и обещал, отношу его в душ, тру спинку. Там же — в нашей тесной полупрозрачной кабинке — получаю недолгий, но крышесносный минет. Получаю тонну любви и отдаю в десятикратном размере. Мы добираемся до кухни только к ночи. Грею еду ещё раз, а потом блаженно наблюдаю, развалившись на стуле напротив, как Ликс за обе щеки уминает курочку с овощами и рисом, нахваливая мои виртуозные навыки кулинарии (я чуть не спалил квартиру). Хонко теперь не слазит с его бёдер — постоянно ластится, полностью игнорируя моё существование. Предатель! Изначально он был моим котом, если что. Видимо, кое-кто забылся немного. Не обращая внимания на общую измотанность, засыпаем мы только к утру, потому что всю ночь рассказываем друг другу о том, что с нами происходило все эти месяцы. Ликс показывает очень много фотографий и видео местных лаосских пейзажей, посёлка, в котором он жил, своих подопечных. На самом последнем фото прощание: мальчик лет трёх крепко держит Луча за шею, пока остальные дети стоят вокруг и строят живую баррикаду, чтобы он не смог выбраться. На следующий день я просыпаюсь без будильника — уже ближе к обеду. Продирая сонные глазёнки, впервые за долгое время вижу перед собой не наглую усатую морду, требующую почесушек и добавки вкусняшек, а сладко посапывающего Ликса. Замираю в созерцании. И осчастливливаюсь благодаря этим спокойным минутам. Он расслабленный и какой-то весь крохотный, спит на боку, подложив руки под сплюснутую щёку. Солнце, проникающее сквозь узкую щель в шторах, застревает в светлых волосах, разбросанных по подушке и шее — играется. Ползёт на обнажённое плечико, подсвечивая короткий, полупрозрачный пушок и веснушки, коих стало раза в два больше, чем раньше. Я подбираюсь ближе и невесомо целую Ликса в свистящий нос, накрываю одеялом оголившиеся спину и предплечья, а затем обнимаю, тихо восхищаясь крепостью его сна.

Маленький храбрый принц вернулся к своей Розе.