За закрытой дверью

На улице громыхнуло так, что Артемий едва не рассыпал на пороге заготовленные монеты. К основному развлечению, ожидавшему жителей Города-на-Горхоне, готовились основательно: с толком, с чувством, с расстановкой. Страшно представить, сколько денег сегодня взлетит на воздух. Одно слово — Ольгимские. С бездонными карманами и желанием сделать всем хорошо. Хорошо в понимании Ольгимских. Артемий не имел привычки считать чужие средства, но лучше бы они потратились на премии рабочим. Или на ремонт фасада в Термитнике. Смотреть же стыдно. — Как из пушки, — рассмеялась кутавшаяся в цветастую шаль Цапля. Несмотря на растопленную печку, в кондитерской было холодно. Первая после песчанки зима выдалась особенно морозной, словно сама природа задалась целью окончательно заморозить остатки заразы, ещё таящиеся в стыках между кирпичами стен. В их новом доме было отопление — большая роскошь, но вечно мерзнущий Даниил все равно ушел жить в одеяло. Положа руку на сердце, переезжать в почти примыкающий к Горнам особняк Артемию не хотелось. Не хотелось оставлять отцовский дом — большой, не сильно уютный, но все равно родной. Не хотелось даже случайно пересекаться с Марией Каиной, неизменно смотревшей на него как на грязь на кончиках безупречных туфель. И чтобы Даниил каждый день ходил мимо площадки, где когда-то возвышался Многогранник, тоже не хотелось. Капелла настояла, чтобы на этом месте была установлена стела в память о тех, кто погиб, спасая Город: мортусах, санитарах, солдатах Блока и дружинниках Александра. На белом мраморе было выбито почти триста имён, а сколько их, безымянных, лежало по ямам… Словом, в гробу Артемий видел эту дислокацию, вернее видел бы, если бы речь шла только о нем. Но он теперь был не один. А детям лучше было в добротном каменном доме, стен которого никогда не касалась кровавая плесень. С горячей водой, с крепкими полами, с нормальной ванной, с туалетом не во дворе, в который не провалилась бы маленькая Мишка. В родовом гнезде Бурахов организовали филиал городской больницы — для укладских. Там теперь царствовал Стах. Артемий решил, что так будет справедливо. Если уж кто и имел такое же право на наследство отца, так это его единственный и верный ученик. — Упаси нас мать Бодхо от пушек, — Артемий высыпал на прилавок всю имеющуюся мелочь. — С наступающим. Два имбирных и два с малиной. — Так имбирные ещё с утра детвора размела, — всплеснула руками Цапля. — Ежевичные остались и медовые. — Ну давайте и тех и тех, — Артемий прибавил к горстке монет красную бумажку. — Всего, что есть, давайте по два. Зачем детей заводить, если не баловать? Спичка с Мишкой, ещё с утра набившие животы сладостями, вряд ли смолотили бы такую гору выпечки, но после салюта вся городская ребятня вроде собиралась в Скорлупу на свои личные посиделки, а к столу являться с пустыми руками было не принято. По крайней мере не в семье Бурахов-Данковских. — Ваша правда, мастер Бурах, — улыбнулась Цапля. С улицы опять загрохотало, восторженно засвистела и закричала местная детвора и вроде даже кто-то из взрослых. — Начинают что ли? — Цапля озадаченно посмотрела на часы. Она явно не планировала закрываться так рано. — Нет, в полночь начнут, — поспешил разубедить ее Артемий. — И пятнадцать минут палить будут. По крайней мере на всех тумбах написано. Сейчас пристреливаются. Не нравилось ему это слово, ой не нравилось, но другого на ум не пришло. “Репетировали” тут не подходило. У Артемия было стойкое ощущение, что на улице именно стреляют. Интересно, у него ли одного. — Вот и хорошо, вот и замечательно, — Цапля протянула ему благоухающий бумажный пакет. Как и большей части горожан, ей явно не хотелось упускать диковинное зрелище. — А вы когда-нибудь видели салют, мастер Бурах? — Один раз видел, — Артемий принюхался и не выдержал — объел детей на один самый маленький пряник. Всё-таки у Цапли была лучшая выпечка в городе. — В Столице. В честь нашей славной победы при Бродах. Цапля не расслышала в его голосе сарказма. Или сделала вид. — Понравилось вам? — Запомнилось, — уклонился от прямого ответа Артемий. В памяти остались не радостные крики и патриотические лозунги, которые скандировали отдельные экзальтированные граждане, не река разноцветных огней, растекающаяся по темному небу, а крошечный черный терьер, со звонким лаем несущийся ему навстречу. Артемий аккуратно перехватил беглеца поперек туловища, сунул под куртку и сел на скамейку. Ждать особо не пришлось – не прошло и минуты, как в конце улицы показалась зареванная девчушка с поводком, горестно выкрикивающая: “Фаня, Фанечка!”. Артемий отдал ей дорогую пропажу и отправился в гостиницу отстирывать куртку. Фанечку подвёл мочевой пузырь. Вежливо свернув разговор, он попрощался с Цаплей и вышел. * На площади перед Собором яблоку было негде упасть. Носились дети в самодельных колпаках и картонных масках, молодежь водила хороводы, укладские братались с городскими, ржали запряженные в сани лошади, кричали торговцы сбитнем и леденцами, расхваливая свой товар. Широкие каменные ступени были засижены мальчишками и девчонками, те, что поотчаяннее, карабкались по фонарям под бесполезные окрики дружинников. Все ждали салют. Разглядев в толпе два оранжевых пятна — всё-таки купить детям приметные одинаковые шапки было правильным решением — Артемий решительно двинулся навстречу. Кого-то не хватало. Наверное, Даниилу тоже не помешала бы оранжевая шапка. — Вы где папу потеряли? — поинтересовался Артемий, торжественно вручая Спичке пакет с выпечкой. Пока они гуляли, Даниил периодически пропадал, чтобы поздороваться с кем-то в толпе, но через несколько минут догонял их, позволяя Мишке схватиться за руку. Сейчас она держалась за Спичку. — Интересно девки пляшут, — возмутился тот. — С каких это пор у нас дети взрослых пасут, а не наоборот? — Быстро мнение меняешь, ребеночек с полтонны теленочек, — хмыкнул Артемий. — Кто вчера бился пяткой в грудь, что слишком взрослый, чтобы с нами под ручку ходить? Что ноткинские поперек шва лопнут от смеха? — А чего, не так что ли? — набычился Спичка. — Замумукали своей заботой, песчанка давно кончилась. Мы самодостаточные, вот! — Отдавай провизию, — велел Артемий. — Да ты чего, — отскочил Спичка, – бать, я ж шуткую так. — Я в следующий раз тоже пошуткую, — мирно пообещал Артемий, почесав заросший подбородок. — Так где мой бакалавр, самодостаточные вы наши? Отошёл покурить? Зацепился языком с младшим Ольгимским? Отчитывает торговку сбитнем за антисанитрию? Вариантов было вагон и маленькая тележка, не удивительно, что Артемий не угадал. — Домой пошел, — с превеликой неохотой ответил Спичка. — Как? — опешил Артемий. — Вместе же договорились гулять. У него были большие планы на новогоднюю ночь. Проводить детей до Скорлупы, а потом пройтись с Даниилом по празднично украшенным улицам, догулять до кабака Стаматина, взять бутылку вина на вынос и, если не будет снегопада, дойти до той лестницы в небо, на вершине которой Артемий когда-то делал предложение. — Так я отправил, — шмыгнул носом Спичка. — Ты? — Ага. Сказал, что дверь забыл запереть, а щас ворам самое раздолье. — Как ты мог забыть, если ты ещё днём умелся? – строго поинтересовался Артемий. Со второй частью фразы он не спорил, хотя дом двух врачей едва ли рискнули бы грабить – не Сабуров, так Гриф заставляли бы все возвращать с извинениями. — Долго ли умеючи, — Спичка смотрел куда угодно: в небо, на мерзлую землю, на собственные руки, только не ему в глаза. — Я так и буду из тебя каждое слово клещами тянуть? — Артемий попытался рассердиться по настоящему – Где он? Во что влип? Даниил и в раю бы нашел неприятности на свою учёную голову, а Город, сейчас тихий и спокойный, раем всё-таки отнюдь не был. — Папа Даниил испугался, — неожиданно ответила Мишка. Артемий присел перед ней на корточки. — Чего он так испугался, что бросил вас, маленькая? — ласково спросил он. На Даниила это было не похоже. Он был куда более ответственным отцом, чем Артемий, хоть и более строгим. — Да не бросал он, — с жаром вступился Спичка. — Нормально все было. Он нам петушков купил, хотя и разворчался про зубы. Со Стахом поручкался. Жёлудю руку вправил, когда тот с фонаря сорвался — облаял потом, конечно, на своей латыни. А потом начали палить, все давай орать, а он в сторону отошёл и дышит в кулак. И лицо серое. Вот я и придумал про ключ. И сказал ещё, что мы вдвоем погулять хотим, что достал он нас. Иначе бы он нипочём не ушел. Артемий растерянно погладил его по голове. В кулак, значит. Клятый фейерверк. — Давно ушел? — Да минут пять, самое большое десять, — Спичка заглянул ему в лицо. — Бать, он весь дикий был, прям как тогда. Он ведь не будет, да? Не будет? — Не будет, — уверенно пообещал Артемий. Вот бы эту уверенность ещё и чувствовать. * Многогранник взрывали на рассвете. Как и стоило ожидать, никто из Каинов, не считая Каспара, не присутствовал. Все окна в Горнах были плотно занавешены, цепь на воротах намекала, что они не ждут гостей. Стаматины тоже не явились, как и Люричева — не иначе как из цеховой солидарности. На оцепленной солдатами площади Мост, с которой наконец-то убрали виселицы, собрались выжившие жители Каменного Двора и других неоцепленных на карантин районов и любопытная детвора. Санитары, возглавляемые усталым Стахом, прикатили заставленные пустыми бидонами телеги. Город затих, ожидая исцеления. Взгляд Артемия выцепил из толпы знакомый кожаный плащ. Он устремился к Даниилу и, отметая все мысли о личных границах, взял его за руку. — Ойнон. Не надо тебе здесь быть, ойнон. Не сейчас. Даниил смотрел на сомкнувшиеся на его запястье пальцы, пока Артемий их не разжал. — Давайте, — его рот искривился в беспомощной гримасе. — Гоните меня, насмехайтесь надо мной. Артемий мысленно вздохнул. Сложно, все было так сложно. — Ты глупости-то не говори, ойнон. Никто тебя не гонит. Без тебя ничего бы не вышло. Просто я беспокоюсь. Даниил ядовито ухмыльнулся: — Не переживайте, я не собираюсь никого убивать. У меня даже подсвечника при себе нет, представляете, какая жалость? Артемий вздохнул ещё раз. * Первое, что он увидел, вломившись вчера в Приют, были совершенно безумные глаза Даниила. — Артемий, — в последний раз он назвал его по имени, когда говорил о желании пустить себе пулю в висок. — Помогите мне его спасти. У его ног распластался молодой мужчина в форме курьера. На его виске зияла рана, которую Даниил безуспешно пытался перевязать своим шейным платком . Должно быть, у него кончились бинты. Артемий не удивился — в последние дни перевязочные материалы улетали только в путь. Аптечные закрома и карманы местных выпивох давно опустели. Не медля ни секунды, он подхватил курьера за плечи и бросил Даниилу: — За ноги хватай. И потащили к окну, там света больше. К счастью для бедняги, у него в сумке нашлась и игла, и бинты, и шелковая нить. — Кто его так? — поинтересовался Артемий, когда мужчина задышал ровнее. Спросил чисто для галочки, не ожидая услышать ничего отличного от: “ Я его таким нашел”. — Я, — ответил Даниил. Игла выпала у Артемия из пальцев. * — Не любит убивать наш столичный доктор, — хитро усмехнулся Гриф, когда Артемий забежал к нему с осмотром — и для очередной заведомо бесполезной попытки уговорить друга переселиться в безопасный район. — Пустым пистолетиком для острастки машет, а ведь денежки-то на патроны имеются. — А ты поменьше в чужие кошельки смотри, — посоветовал Артемий. — Не все вокруг душегубы. — Так ведь бьют же его, — даже удивился Гриф, ничуть не обидевшись на душегуба. — Тяжко Афонюшке на чужой сторонушке. Узнает кто, что пистолетик картонный – на сувениры разберут яхонтового. Вот ты мне скажи, он танатолух или просто олух? Артемий покачал головой. Он тоже убивал неохотно, но понимал, что без этого никак. Или ты, или тебя. Чаще всего происходило последнее — бритвенники поодиночке не ходили, ножи тупились после первых ударов, а пистолет, обнаруженный в том доме в Сырых Застройках, так часто требовал починки, что Артемий в конце концов перестал брать с собой лишнюю тяжесть. Даниил изобрел свой вариант, но как надолго бы его хватило? Мастера бритв и отмычек дураками отнюдь не были. Решение созрело в одно мгновение. — Гриф, я Ягоду твоего спас? — Ну спас, — зевнул Гриф. — У меня тех Ягод как в степи колосьев. Да и отшили мы его. Этот гад, оказывается, подбивал горожан девок бить, слышал? Артемий слышал. К сожалению, уже после того, как достал из ублюдка заточку. — Порошок тебе приносил? Два раза! — Ну приносил, — подобрался Гриф. Ценность порошочков он признавал. И жизнь свою воровскую тоже ценил. — Помоги теперь ты мне, — подвёл черту Артемий. — Выдели пару молодчиков, пускай приглядят. На расстоянии. Даниил не так часто выходил в поля, и в основном бегал по маршруту “Омут-Госпиталь-Управа-Горны”, но безопасных районов становилось все меньше, а бритвенники уже и в Каменном Дворе орудовали. Один удачный бросок ножа — и в Городе будет на одного драгоценного врача меньше. Как будто Артемия волновало только это. — Выделить-то конечно можно, — задумчиво протянул Гриф. — Только я думал, ты за себя попросишь. — Вот считай, что за себя и попросил, — твердо ответил Артемий. Скучающий взгляд Грифа в первый раз вспыхнул откровенным интересом. — Себе, значит, хочешь столичного дохтура? А на кой? Речку переплыть да ночку скоротать? Артемий обошел тему с ночкой красноречивым молчанием. Он в эту сторону даже не думал, но если Грифу так понятнее — почему нет? — Я заплачу. — Ладно, ты уж меня совсем за суку не держи, — Гриф примирительно помахал рукой со своего трона. — Побережем твоего суженого, по осени свадебку сыграете, только уж приглашением не обидь, вот и расплата будет. — Да тьфу на тебя, Гриша, — не выдержал Артемий и широко улыбнулся. * — Чем ты его так? — спросил он, устроив курьера на диване. На полосатой обивке наверняка останутся пятна, но ничего — вряд ли Лара будет ругаться. Ругаться она будет на другое. И вряд ли хоть раз пустит Даниила на порог. Это расстраивало. Артемию бы хотелось, чтобы он подружился с его таглуром. Со Стахом они вроде как сработались, ну а Гриф был Гриф. — Подсвечником, — у Даниила были стеклянные глаза, и сам он был где-то сильно не здесь. То, как он двигался и говорил, откровенно пугало. Словно марионетка на ниточках. — Наверное. Не помню. — Ох ойнон, ойнон, — Артемий не знал что ещё сказать. — Ты в бандитов лютых стрелять не хотел, а тут простой работяга. Чего он тебе сделал? — Приказ о сносе Многогранника он мне сделал, — неожиданно спокойно ответил Даниил. Артемий аж подскочил. Он думал пошарить в сумке, а оно вот как. — Он у тебя? Даниил не ответил, но быстрый взгляд на притулившийся у дивана саквояж объяснил все. Артемий шагнул было к нему, но Даниил заступил ему дорогу. — Нет, — зашипел он, как раздувающая капюшон змея. — Не смейте трогать. Башня — это чудо. Наш долг её сохранить. Отшвырнуть его было делом одной секунды, но Артемий не хотел. — Ойнон, чудо — это не Многогранник, а то, что под Многогранником. Снесем его — и у нас будет море панацеи. — Нет, — зло мотнул головой Даниил. — Ойнон, — Артемий нашел его взгляд. — Если оставить твое чудо как есть, все погибнут. Дети, Уклад, Приближенные твои, Ева. А выжившие под руинами закончат, когда Блок расстреляет Город. Ты ведь борец со смертью, ойнон, неужели позволишь ей победить? Неужели возьмёшь на душу такой грех? По лицу Даниила пробежала дрожь. Глаза из стеклянных стали обычными. Обычными и полными невысказанной боли. — Да будьте вы прокляты, — горько бросил он и отступил в сторону. — Спасибо, — Артемий бережно извлёк из саквояжа папку с приказом и спрятал её под куртку. — Теперь мы всех спасём. Даниил не ответил. * И сейчас на площади Артемий снова пытался пустить в ход свое красноречие. — Ойнон, ну ты же умный человек, почему дурак-то такой? Я за тебя переживаю. Выспись как следует, а потом приходи нам помогать. Вот зачем на это смотреть, пальцем в ране ковыряться? Это плохо для твоего сердца. — Вы разве не слышали? — ровным голосом ответил Даниил. — У меня нет ни души, ни сердца. — Неправда, — возразил Артемий. — Человек без души не попросил бы меня спасти курьера. И документы бы не отдал. А что до сердца… хочешь, я с тобой своим поделюсь? Оно у меня большое. Важные слова легли на язык легко и свободно. Прав был Гриф — Артемий хотел столичного доктора себе. Просто до этого момента он об этом как-то даже и не подозревал. Даниил устало глянул в ответ. Не похоже было, что признание его хоть как-то тронуло. Что его вообще что-то способно растормошить. — Не сомневаюсь, что вашего большого сердца хватит на весь Город. Оставьте меня в покое, Бурах. Я просто хочу присутствовать. Я отдал вам документы. Не откажите мне хотя бы в этом. — Ну, как скажешь, ойнон, — неуверенно ответил Артемий. — Кто я такой, чтобы тебе запрещать? — Летит, – завопил кто-то из мальчишек. Снаряд взрыл землю у подножия Многогранника, разнес в пыль мозаику. Артиллерия пристреливалась. Артемий с лёгкой опаской покосился на Даниила и потянулся было коснуться его плеча, но тот молча отошёл на несколько шагов в сторону и продолжал смотреть оттуда. Он словно пытался выжечь этот момент в своей памяти. Лицо было белым, губы сжались в тонкую линию, но он казался спокойным — и Артемий тоже позволил себе немного расслабиться. В конце концов, впереди было целое море работы. — Мастер Бурах, а точно хватит на всех лекарства? — к Артемию неслышно подошла Цапля. — Мои, слава богу, все здоровы, но вот соседка с мужем… — Всех вылечим, — уверенно ответил Артемий, краем глаза продолжая наблюдать за безучастным Даниилом. — Даже и не сомневайся, там этого лекарства залейся. Никто без помощи не останется. На секунду ему показалось, что в одном из окон Горнов дрогнула занавеска, отведенная чьей-то тонкой рукой. — Летит! — оповестил все тот же голос. — Второй летит! Повторный залп начисто снёс верхний ярус. Обломки полетели на землю. Солдаты суетились, отгоняя любопытную ребятню, нахлынувшую на ограду будто морская пена. Дружинники выгружали на землю бидоны, готовые принять целительную кровь. Бритая голова Стаха мелькала то тут, то там. Артемию по-хорошему тоже надо было быть рядом с ним. — Мазилы, — резюмировал мальчишеский голос, — или передумали, может? — Как тут передумаешь, когда Инквизиторша велела, — возразила какая-то девочка. — Бурах-спаситель лично генералу приказ доставил. Артемий снова покосился на Даниила. На лице того ни дрогнул ни один мускул, но от внимательного взгляда не укрылись ни поджатые губы, ни прорезавшая лоб глубокая морщина. Очень хотелось его утешить, укрыть в своих объятьях и сказать: “Не гляди”. Когда все закончится, ему понадобится собеседник, только вот у Артемия не было ни времени, ни понимания, что сказать. Плохо у него было со словами, он даже убедить Даниила уйти и то не смог. Следующий выстрел пришелся прямо по основанию. Башня накренилась и заскрипела, будто застонала человеческим голосом. — Падает херабора! — восторженно заорал комментатор. Артемий огляделся, выискивая его для воспитательной беседы, и тут Даниил, спотыкаясь и размахивая руками, бросился вперёд. На его лице застыл ледяной ужас человека, на глазах у которого убивали его ребенка. Наверное, так бы выглядел Петр, не запри его Андрей дома. Андрей все сделал правильно. Позаботился о том, кто был ему дорог. А Артемий нет. — Нет! Нет! Не надоооо! Отчаянный вопль потонул в радостном гуле толпы и грохоте новых выстрелов. — Ойнон! Застрелят же! Артемий метнулся вперёд, перехватывая Даниила поперек груди, как того терьера, и вместе со своей рыдающей, отбивающейся и ругающейся на латыни ношей ввинтился в просвет между двумя домами. — Отпустите меня! — Даниил бился в его руках как сумасшедший, да и недалек он был от безумия. По его лицу текли слезы. — Это вы виноваты! Отпустите! Артемий прижал его к стене, навалившись всем телом. Со стороны они наверняка были похожи на друзей, крепко обнимающихся после долгой разлуки. — Нечего тебе там делать, если снаряды руками отбивать не умеешь, – он слегка встряхнул Даниила за плечи — Смотри на меня, только на меня, Даня. Он просчитался. Надо было сразу утаскивать его силой, как капризного ребенка. Это был тот самый случай, когда свободу воли можно и нужно было нарушить — во благо самого волеизъявителя. — Кто вам тут Даня? — оскалился Даниил — и правда собака, готовая накинуться и укусить — запуская руку в карман плаща. Подсвечника у него и правда не было. У него был револьвер. Время застыло. Дуло уперлось в живот, вынуждая отступить. Артемию нельзя было умирать. Не сейчас. — Ойнон, — очень спокойно произнес он. — Я знаю, что он не заряжен. Даниил молча вскинул руку и нажал на курок. Звук выстрела прокатился по крышам и потонул в грохоте канонады. У Артемия закололо в висках. Большую часть пандемии Даниил носил с собой бесполезное оружие, а сейчас, когда все было кончено, купил патроны. Зачем? Артемий знал ответ, и он ему не нравился. — Ладно, допустим, — согласился он, напряженный как пружина. — Ойнон, это уже случилось. Ты ничего не изменишь. Давай без ебанины сегодня. Пожалуйста. Пока не успокоишься, я тебя все равно к людям не выпущу. Хочешь — стреляй. Вот прямо в меня и стреляй. И Даниил выстрелил, но не в Артемия. Дуло взлетело к виску. Раздался сухой щелчок. Видимо, барабан был не полным. — Даже в этом неудачник, — громко рассмеялся Даниил. Артемий выкрутил ему руку прежде, чем он успел нажать на курок во второй раз. Свободной рукой Даниил ударил его в живот — сильно и резко. Удар был поставлен неплохо — переступи он круг Суок, у него, наверное, были какие-то шансы, против не очень сильного соперника. Артемий таковым не был. И страх за то, что бедовый бакалавр сейчас разнесет себе череп у него на глазах, только придавал силы. Он заломил и вторую руку, снова вжимая Даниила в стену. Тот вырывался как бешеный, словно от этого зависела его жизнь, вернее, наоборот, и обездвиженный пытался кусаться, как загнанный в угол зверь. — Да некогда мне тут с тобой, — в сердцах крикнул Артемий, ногой отпихивая выпавший пистолет подальше в траву. Надо потом не забыть подобрать, чтобы детвора не нашла. — Ты успокоишься или тебя успокоить? Он мог вырубить его одним ударом кулака или пережать на время сонную артерию, а потом оставить на скамейке под присмотром Спички или кого-то из сорванцов и пойти заниматься более важными делами, но не мог себя заставить. — Аба, — в просвет между домами как раз заглянул вышеупомянутый Спичка. —Там дядя Стах на тебя ругается так, что я слов-то таких не знаю… ой. — А тут дядя Даниил. Ни сна ни отдыха измученной душе, — Артемий, изловчившись, скинул с себя поясную сумку. —Там морфий есть. Уколоть сможешь, если я подержу? Спичка уверенно кивнул. Сопротивление Даниила к тому времени совсем ослабло. Вряд ли он спал этой ночью. И скорее всего ничего не ел. Пользоваться измотанностью соперника было низко, но Артемия вела благая цель. Спичка отломил носик ампулы и начал проворно набирать в шприц золотистую жидкость. — Не смейте, — прошипел Даниил, пытаясь одновременно лягнуть Артемия и боднуть его лбом. — Я вам не животное и не сумасшедший. Не трогайте меня! В его голосе звучал искренний страх. — Не животное. И не псих, — успокаивающе пробормотал Артемий, заставляя его вытянуть руку. — Никто тебя таким не считает, ойнон. Но тебе надо отдохнуть. Давай, не пугай ребенка. Все хорошо будет, я узнавал. Даниил затих — то ли силы кончились, то ли и правда не хотел ронять себя перед десятилеткой — и позволил сделать себе инъекцию. — Бурах-Потрошитель столичного доктора кончает! – заорали с улицы. Артемий покрепче перехватил начинающего соловеть Даниила, практически укладывая на себя, не давая ему соскользнуть на землю. Задачка была со звёздочкой — сонный он будто стал ещё тяжелее. — Спичка, передай этому горластому, что я сейчас приду и по линиям его раскрою, — устало попросил он. — Пистолет только в сумку сунь и на меня надень. А дяде Стаху передай — через десять минут буду. В крайнем случае через пятнадцать. Пусть пока без меня начинают. Спичка выполнил все просьбы и поспешил убраться. Наверняка ему было не по себе. Интересно, приходилось ли отцу когда-нибудь скручивать буйных пациентов? Почти наверняка. Даниил слабо дернулся в крепкой хватке. И тело и разум сопротивлялись накатывающему сну. — Ненавижу, — прошептал он заплетающимся голосом. — Убью… Самое страшное — Артемий не мог гарантировать, что обращались к нему. — Тихо, тихо, тшшшш, — он накрыл темную макушку своим подбородком. Волосы Даниила были идеально чистыми и пахли шампунем. Даже в этой преисподней он находил время следить за собой. — Убьешь обязательно. И ещё раз убьешь, когда я из Театра выйду. Можешь прямо у дверей и караулить. Сколько тебе надо, столько и убивай, уговор. А сейчас давай баиньки, ойнон. Не стоит этого твоя проклятая Башня. Он готов был принести себя в жертву Даниилу и его гневу, лишь бы больше никогда не видеть, как он приставляет револьвер к виску. Хотя трюк с Театром скорее всего больше не сработает. По крайней мере, когда Артемий проходил там сегодня, та жуткая конструкция, отмечающая количество его смертей, исчезла без следа. А Марк, репетирующий со своей группой “Пиковую даму”, и вовсе сделал вид, что не знаком с Артемием, и погнал прочь. Ну, не больно-то и хотелось. Даниил окончательно обмяк в его руках, задышал глубоко и неровно. Артемий бережно подхватил его на руки и зашагал в сторону Омута. — Что ты с ним сделал, Потрошитель? — Ева была среди тех, кто не пошел на площадь. Это было хорошо — нашлось кому открыть дверь. Это было плохо – на ее лице читалось желание выцарапать ему глаза. “Ты лучше спроси, что он сам с собой хотел сделать,” посоветовал было Артемий, но передумал. Это была не его тайна. — Ничего. Спит он, женщина. Набесоебился и спит, — не дожидаясь ответа, он бесцеремонно обогнул хозяйку Омута и направился к лестнице, благо хорошо помнил, где именно в этом огромном доме квартировало светило танатологии. Даже запах его тела на мятых простынях и то помнил. Устроив Даниила на кровати, Артемий снял с него одежду — много времени это не заняло, больных он наловчился переодевать ещё в госпитале — и укрыл до подбородка одеялом. И только потом под бурные протесты Евы принялся копаться в саквояже. Конфисковал скальпель, нож и ещё один пистолет – старенький, разболтанный, годный только на то, чтобы сменять его на пару пачек мономицина… или разыскать на складах рукастого рабочего, который починит. Недаром Гриф говорил, что денег у Даниила куры не клюют. Артемий прошёлся по спальне, прислушиваясь к выравнивающемуся дыханию. Из окна было видно лежавший на боку остов Многогранника. Артиллерия Блока закончила свое дело. — Если есть чем занавесить – занавесь, — посоветовал Артемий. — Ладно, я побежал. Стах встретил его косым взглядом и ожидаемым вопросом: “А где Данковский?” — Съел, — мрачно отшутился Артемий. Спичка, видимо, передал общую информацию, не упомянув о том, что его задержало. Молодец. Сообразительный. — Он сейчас занят в другом месте. Не жди. — Неужели? — по лицу Стаха невозможно было сказать, огорчает его эта новость или радует. Артемий поставил на второе и попал белке в глаз. — А я думал, его сейчас отсюда никакими тряпками не выгонишь. — Не оскорбляй его, — Артемий сам удивился тому, как холодно звучал его голос. — Оскорбляй меня, я привычный. Подхватив сразу четыре бидона, он направился к кровавой запруде, возникшей на месте Многогранника. Удивленный взгляд Стаха жег спину. День пролетел как одно мгновение. Артемий варил панацею, раздавал ее дружинникам, успокаивал осаждавших двери Берлоги жителей — да, хватит на всех, совершенно точно, однозначно, он, черт побери, уверен, не толпитесь тут, просто дайте уставшему менху делать свою работу. Когда ближе к ночи на лестнице раздались тихие шаги, слишком тяжёлые, чтобы принадлежать кому-то из детворы, и слишком лёгкие для Стаха, он готов был рычать, как один из бегающих между цехами доберманов. — Вам нужна помощь? — охватившая Даниила истерия прошла, и он снова обращался со словами так, словно они были сделаны из золота. — Ты как, ойнон? — тихо спросил Артемий. — Не рановато ли встал? Синяки под глазами Даниила обозначились ещё сильнее. Глаза были почти красным от лопнувших капилляров. У него было лицо человека, ушедшего глубоко в себя, но делающего вид, что все хорошо. Артемий такое иногда видел в зеркале, когда брился. — Я никак, — коротко ответил Даниил. — Так куда отнести панацею? Артемий не видел смысла развивать эту тему. Живой — и ладно. — В Сырые Застройки. И к Оспине ещё. Знаешь, где она живёт? — Та нелюбезная степная дама? — уточнил Даниил. — Знаю. — Ну вот к ней загляни, может, она станет полюбезнее. Оспина своей ненависти к Столичному Змею не скрывала, и Артемию очень хотелось что-то с этим сделать. Глупо, конечно, он все равно не сегодня-завтра уедет. — Мне бы вашу уверенность, — пробормотал Даниил. Артемий выдал ему четыре склянки, ещё не успевшие толком остыть, и загрузил автоклав по новой. Через час Даниил пришел ещё. И ещё. И ещё. — Кажется, больных в Сырых Застройках больше не осталось, — отчитался он после пятой ходки и выставил на стол склянку. — Одна лишняя. — Вот и выпей для профилактики, а то ведь в Застройках столько дней зараза жила, — распорядился Артемий. — Умирать-то передумал? На лицо Даниила легла тень. Он откупорил зубами склянку — Артемия аж передёрнуло — и опустошил ее тремя большими глотками. — Простите мне моё отвратительное поведение. Я вам не навредил? — Мне весь Город двенадцать дней вредил, вот прям как я с поезда сошел, так и пошла жара, думаешь, ещё один раз погоду сделает? — усмехнулся Артемий. — Главное, за пушку больше не хватайся. Ты же умный и смелый человек, ойнон. А бегство от жизни это слабость и трусость. Он отключил автоклав, и тот мерно защелкал, остывая. По спине прокатился нервный смешок. — Представляете, я этого даже не помню. Думал, взгляну в последний раз на Многогранник, а потом эти выстрелы и все как в тумане, — Даниил облокотился на операционный стол, — до этого дня я считал эту фразу просто затасканной метафорой. Артемию захотелось его обнять. Не удерживать воющего от горя зверя, а обнять по-настоящему. Но он не был уверен, что Даниил поймет правильно. Да что там — сам-то себя не понимал. — Не помнишь, значит и не надо тебе. Все пройдет, ойнон, и это тоже пройдет. — Ева говорила, что вы принесли меня в Омут, — Даниил рассеянно взъерошил волосы. — Да, — не стал отпираться Артемий. — Никто не видел. Не переживай. — Могу я получить обратно мой скальпель? — попросил Даниил. — Мне его подарил коллега по Танатике, он мне очень дорог. Остальное можете оставить себе. — Я тебе вор, что ли? — слегка набычился Артемий. Он и правда видел на рукоятке скальпеля дарственную надпись, которая ему не сильно понравилась. “Любимому от любимого. Твой А.” Порывшись в шкафу, он вытащил все конфискованное оружие. — Вот, владей своим имуществом. — Я не хотел вас обидеть, — на револьвер и нож Даниил смотрел так, что у Артемия не было никаких сомнений, что ещё до вечера все это добро отправится в Горхон. — Ты не обидел. Куда сейчас пойдешь? К Еве? — Нет, — мотнул головой Даниил. — Она пошла в гости к Люричевой. Пойду в “Разбитое сердце”. Андрей звал…на поминки. Артемий захлопнул шкаф и очень внимательно посмотрел ему в глаза. — Не ходи. Как бы по тебе потом поминки справлять не пришлось. — Не волнуйтесь, — безэмоционально ответил Даниил. — Я не собираюсь напиваться и ложиться на рельсы. Артемий покачал головой. — Ты — нет, а Андрей уже с утра в твириновом угаре вместе с братом. Лилич уехала, до Блока не добраться, как думаешь, где они будут искать виноватых? Даниил посмотрел на него с любопытством, будто видел впервые. — Почему вас так заботит, куда я пойду и что буду делать, Бурах? Пандемия закончена, я больше не нужен. От того, как просто и обыденно он это произнес, у Артемия заболело сердце. — Потому что могу, — веско ответил он. — И потому что не нравишься ты мне, ойнон. Не надо тебе сейчас к Стаматиным. И одному оставаться не надо. Пойдем ко мне? — И что будем делать? — Даниил изогнул бровь. Если приглашение и застало его врасплох, то вида он не подал. — Чай пить, — тряхнул головой Артемий. — Можно твирин. Можно твирин в чай. Разные есть варианты. — Я рассмотрю ваше предложение, — с серьезным лицом ответил Даниил. * — … и что ты думаешь, прихожу я в Управу, а этот паршивец меня кинул. Никакие показания он, конечно, давать не собирался. Так я и просидел в камере до конца дня. Хорошо хоть на жратву Сабуров не поскупился. Только вот дела сами себя не сделали. Бегал потом как не сказать в приличном обществе куда ужаленный, — Артемий подкинул дров в печку. — Сначала к Ларе, потом к Владу, потом в кабак. Плутал черт знает сколько, совсем забыл, что у нас в Городе где. Ну и били меня смертным боем, конечно. Даниил обновил стаканы. Твириновый чай отлично согревал. Закуски не было, но это никого не волновало. — А ещё он, в смысле Сабуров, два раза ловил убийцу моего отца. Оба раза мимо, как ты понимаешь. Я как в третий раз гонца принял, уже даже не пошел никуда. — Соболезную, — Даниил наклонил голову. — Ваш отец был достойным человеком. — Ты уже соболезновал, — не удержался от упрека Артемий. — Ворохом меня обозвал. Я думал, челюсть тебе снесу за такое сочетание. Лицо Даниил исказилось непонятными чувствами. — Это было вынужденное. Мне требовалось как можно быстрее выдворить вас из квартиры вашего коллеги. Он с минуты на минуту должен был вернуться. И уж поверьте мне, в его пистолете были пули. Простите меня, Артемий. — Хорошо, что прояснили, — Артемий устроился на диване рядом с ним. — А вот ещё случай был. Прибегаю я в ночную лавку, а попутчик мне и говорит… — Куда? — уточнил Даниил. — В ночную лавку, — повторил Артемий. — Она по всему городу открывается. В первую ночь рядом с театром была, там ещё богатый труп лежал. Так я и разжился первым порошочком. Брови Даниила взлетели выше. — Богатый труп. Блуждающая волшебная лавка с порошочками. Какой интересный Город. — Ты не веришь мне, что ли? — со слегка пьяной суровостью заглянул ему в глаза Артемий. Даниил отставил стакан. — Ну, допустим, так — в Театр я отправился в первую ночь, а потом решил прогуляться по окрестностям. И никакой лавки там не нашел. Только аптеку у черта на рогах. — И зачем тебе в первый день аптека понадобилась? — Артемий решил свернуть с темы. К гадалке не ходи, Даниил просто не заметил лавку, хотя как ее можно было не заметить, когда выйди из театра и пожалуйста, вот она. Даниил встал и отвесил ему неглубокий поклон, слегка пошатнувшись в процессе. — Если однажды почувствуете себя самым несчастным идиотом на свете, то вспомните обо мне, приехавшем в Город в новых неразношенных туфлях. — Помянем, — впечатлился Артемий. — Сильно натерли? — Я уже в первый день ковылял как пингвин, — доверительно ответил Даниил. — Думал, местные примут за эту, как ее… — Шабнак-адыр, — подсказал Артемий. — Да нет, ойнон. Шабнак это всегда женщина, а ты всё-таки мужик, хоть и красивый, конечно, как травяная невеста. Он слишком поздно понял, что озвучил то, что должно было оставаться в голове, но Даниил ничего не заметил — или сделал вид. Они оба были слегка навеселе. — Может, перейдем уже на ты? — решился предложить Артемий. Даниил расслабленно откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Затравленное выражение, которое Артемий наблюдал у него на площади, окончательно стёрлось. — Хорошо, но я категорически не согласен на Даню. В крайнем случае на Даниила, — он скептически приподнял бровь. — Ты мне, между прочим, тоже не нравишься. Артемий развеселился. Мишка его покусала, что ли? — Ты ещё спроси, за что меня любить. Даниил распахнул глаза. — А за что? Ты же степной варвар! — Ага, это я, — Артемий со смехом увернулся от нацеленного в грудь пальца. — Наглый дикарь с мешком травы! — Тоже я. — Ты обещал мне свое сердце, — внезапно продолжил Даниил. Повисшая тишина была такой пронзительной, что Артемий слышал собственное дыхание. — И что ты будешь с ним делать? — поинтересовался он, придвигаясь ближе. – В Столицу увезешь? — Если я вернусь в Столицу, меня примут, — буднично ответил Даниил. Теперь они с Артемием почти соприкасались бедрами. — Я уже обо всем договорился с Ольгимским. Знаешь, земские доктора… Артемий потянул его на себя, накрыл губы своими, и Даниил, обняв его за шею, вернул поцелуй. * Прихожая встретила Артемия пронзительной тишиной. К запаху мандаринов и хвои — ёлки доставляли с оказией из самой Столицы — примешивался слабый запах твирина. Пальто Даниила, все ещё припорошенное снегом, не было аккуратно повешено на крюк, а неаккуратной грудой валялось на полу. Артемий представил, как он торопливо расстёгивает пуговицы, разматывает шарф, идет на кухню и наливает себе стакан твирина. Понял ли Даниил, что Спичка отпустил его, позволил забиться в нору? Определенно. Было ли ему стыдно? Почти наверняка. Они никогда не вспоминали о том случае на площади Мост, но Артемий знал, что Даниил ничего не забыл. Не простил себе ту истерику. Он заглянул на кухню — пусто, в гостиную — пусто. Поднялся на второй этаж, пытаясь вспомнить, есть ли у них морфий, и позвал: — Даниил. Это я. Его нельзя было оставлять одного. Если несколько пробных залпов заставили его бежать, что будет, когда начнется основное действо? До полуночи оставалось меньше десяти минут. За дверью спальни послышались торопливые шаги. Щелкнул замок. Артемий вздохнул и подошёл ближе. Чего-то такого он и ожидал. — Хөөрхэн, – тихо позвал он. — Я здесь один. Открой, пожалуйста. Слабая надежда на то, что Даниил не хочет позориться перед детьми, разбилась об тишину. — Даня, — Артемий попробовал ещё раз. — Не надо тебе сейчас быть в одиночестве. Слышимость наверняка будет чудовищная — до площади было меньше трёх минут неторопливым шагом. Надо было идти в кабак, “Разбитое сердце” в новогоднюю ночь работало до самого утра, но не успеют, уже не успеют. — Даня, прошу тебя. Хлипкая дверь, которую Артемий мог легко высадить одним плечом — да и ключи имелись – сейчас казалась такой же непреодолимой преградой, как и ворота в Бойни. — По крайней мере, — Артемий позволил себе повысить голос, — я хочу быть уверен, что у тебя там нет ничего колющего или огнестрельного. Не хочешь разговаривать — просто стукни один раз по стене. Ничего. Молчание. — Даня, иначе я буду вынужден войти, хочешь ты этого или нет. Он ненавидел себя в эту минуту, когда любой шантаж мог вывести Даниила из равновесия. — Пять! — радостно закричали за окном. Угроза Артемия сработала — сухой отрывистый стук прокатился по коридору и затих под потолком. — Четыре! Артемий тяжело опустился на пол, прижимаясь спиной к дверному полотну. — Когда все начнется, просто слушай мой голос, хорошо? За дверью что-то зашуршало, совсем рядом. Скрипнули доски, словно Даниил повторил его движение. — Три! Даниилу был нужен не голос. Ему нужны были объятья. Тепло чужого тела. Рука в волосах. Укол морфия или, может быть, стакан успокоительной тинктуры. — Два! Все это у Артемия имелось с избытком, но не было разрешения войти — и худшее, что он мог сделать, это ворваться туда силой. — Один! — Спичка тебя не презирает, Дань. Никто тебя не презирает. Не нужно прятаться. — С НОВЫМ ГОДОМ!!! Грохот, в котором без труда можно было услышать канонаду, обрушился одновременно со всех сторон, захлестнул, ввинтился в уши, перемешал все в груди, и Артемий, прикрыв глаза, на секунду провалился в прошлое. За дверью опять зашуршало. Похоже, Даниил лег на пол. Хорошо, если не потерял сознание. — Даня, — говорить приходилось в перерывах между залпами. — Дыши, ладно. Короткий вздох, медленный выдох. Рано или поздно все закончится. Артемий сцепил руки в замок. В голове крутилась мысль, не совершает ли он ошибку, сохраняя за Даниилом свободу воли. Стекла задребезжали от очередного сильного залпа. Ослепительно яркая вспышка осветила каждый угол темного коридора. — Бояться не стыдно, Дань, — продолжил Артемий. — Думаешь, я не боюсь? Я иногда вижу сон. Теплушка эта, в которой я приехал, Попутчик — ну я тебе про него рассказывал. Не знаю, как его зовут, сомневаюсь, что вообще хоть как-то. В общем, он говорит, что мы теперь повязаны, что я теперь его вечный спутник. Я откатываю дверь, думаю, расшибусь и Суок бы с ним — а там тот же вагон. Раскаты фейерверка перемешивались с весёлыми голосами. Люди выкрикивали поздравления, желали здоровья правящим семьям и новым Хозяйкам, где-то — складывалось ощущение, что прямо у них под окнами — слаженно пели гимн. — И ты думаешь, что мы с детьми будем любить тебя меньше, потому что год назад с тобой случилось плохая вещь? — продолжил Артемий. — Да фиг ты угадал, Даня. Щелчок дверного замка заставил его замереть. Даниил молча сел рядом, опуская голову ему на плечо. По его телу прокатилась крупная дрожь, когда за окном в очередной раз что-то взорвалось, рассыпаясь искрами, и Артемий без единой мысли в голове набросил ему на плечи свою куртку, притянул его к себе, обнял так, как хотел тогда, в Берлоге, и спрятал его голову под подбородок. Даниил не произносил ни слова, только дышал тяжело и прерывисто. Его сердце бешено колотилось в грудь Артемия. Дыхание пахло твирином, руки были холодными. — Хороший мой, — Артемий водил ладонью по его спине. — Мой самый лучший. Молодец, что пришел. Наконец, все закончилось. Последние золотые искры умерли в иссиня-черном небе, голоса, правда, и не думали стихать, но Артемию они нравились. Нравилось слушать живой Город, а не хрипы, вопли и треск огнеметов. — Тебе правда снятся кошмары? — прошептал Даниил куда-то ему в шею. — Ты никогда не рассказывал. Артемий коснулся губами его виска. — Может и зря не рассказывал. Железных людей не бывает, Дань. Даже инквизиторов. Я знаю, о чем говорю. Даниил отстранился, но не сильно, ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. — И ты не злишься, что я оставил детей? — Дурачок, — тяжело вздохнул Артемий. — Такой дурачок, даром что ойнон. Ты завтра этих детей сам спросишь, злятся они или нет. Тебе не приходило в голову, что не только мы для них, но и они для нас? Именно это и называется семья. Даниил кивнул. Где-то вдалеке снова прокатился характерный треск — должно быть, кто-то из богатых горожан решил взять пример с Ольгимских, только у них труба пониже и дым пожиже. — Принести тебе воды? — заботливо спросил Артемий. — Или может, укол и спать? Даниил покачали головой и первым поднялся на ноги: — Ты хотел погулять, Тема. — Хотел, — Артемий вспомнил про вино и лестницу в небо. Снегопада вроде не предвидится, значит можно будет подняться на самый верх. — Но … — Никаких но, — Даниил потянул его за руку. — Мы идём гулять. — Хорошо, — Артемий поцеловал его снова. — С Новым Годом, Даня. — С новым счастьем, — ответил Даниил.