Револьверы, динамит и немного немецкого

Он должен был держать всё под контролем. Не смог. Доктор Кинг Шульц сидел за столом и чувствовал, как мир медленно плывёт. «Scheiße» Боль была тупой и пульсирующей, где-то под левой лопаткой, куда пуля вошла два дня назад, и под правой ключицей, откуда она вышла. Два отверстия, с которыми он толком не смог разобраться. Спереди ещё можно было что-то сделать, но со спиной было куда хуже. Человек не обезьяна, чтобы выворачиваться таким образом. А просить помощь было уже поздно. Не в этой дыре и не в таком состоянии. Он сделал глоток виски. Жидкость обожгла горло, но не принесла ничего, кроме короткой дурноты. В глазах поплыло, лампы на секунду расплылись в желтоватые пятна, и он прикрыл веки, пережидая слабость. Раздражало до злости. «Hätte im letzten Ort bleiben sollen. Einen Arzt finden. Einfach mal vernünftig sein». Он усмехнулся про себя. «Hätte» — это роскошь для людей, у которых есть время и безопасность. У него не было ни того, ни другого, потому что цель уходила на запад. Дай ей фору в три дня, и потом придётся догонять месяц. А он устал. Сильнее, чем хотелось бы. Салун вокруг него жил своей обычной жизнью. Пол под сапогами скрипел, столы липли от алкоголя, в углу лениво мучили пианино, вытягивая из него одну и ту же мелодию, от которой все давно устали, но перестать слушать не могли хотя бы потому, что здесь вообще мало что бывало новым. За соседним столом трое ковбоев играли в покер, карты шлёпали по дереву с влажным звуком, кто-то уже ругался, хотя, судя по лицам, ещё даже не проиграл достаточно для настоящей злости. У стойки бармен вяло протирал стаканы тряпкой, которая явно больше размазывала грязь, чем убирала её. Воздух был густой от табака, пота, дешёвого виски и застарелой духоты. Шульц пришёл сюда из-за еды и ночлега. Виски был уже лишним, но боль нужно было хоть чем-то притупить, иначе до комнаты он бы просто не дошёл. Он сидел почти неподвижно, стараясь не делать резких движений, и ждал, когда головокружение отпустит достаточно, чтобы можно было нормально встать. «Zehn Minuten noch. Dann Bett. Dann wird weitergesehen». Утром лучше не станет. Рана воспалялась, и это чувствовалось по сухости во рту, по ознобу, который пробирал даже сквозь тепло камина, и по слабости, разливавшейся по телу. Но признаваться себе в этом он не хотел. Не хотел сдаваться. Не после Кэнди. Он поднял стакан снова, когда дверь салуна открылась, впуская внутрь осенний воздух и запах мокрой земли. Сквозняк прошёлся по залу, заставив пламя керосиновых ламп вздрогнуть. Кто-то у стойки недовольно буркнул, не отрываясь от карт. Вошла девушка. Она остановилась у двери ровно на секунду. С плаща стекали капли, шляпа была сдвинута ниже на лоб. Она без суета обвела взглядом зал и уже прикидывала кто здесь пьян, кто опасен, кто не встанет, если начнётся стрельба, и где запасной выход, если станет жарко. «Очередная дыра». Лана стряхнула воду с плаща, подошла к стойке и бросила деньги на дерево. Бармен посмотрел на неё со скучающим интересом. Женщина с оружием на поясе уже давно не была чудом, но всё ещё оставалась поводом присмотреться.       — Горячий кофе и комнату на ночь.       — Третья комната свободна, но плата вперёд. Она посмотрела на него так, что он, кажется, впервые за вечер чуть проснулся.       — Я сказала: кофе. Ответила она спокойно, но с той интонацией, после которой спорят только те, кому жить не особенно интересно. Бармен секунду держал на ней взгляд, потом кивнул и молча потянулся за кофейником. Лана взяла кружку, повернулась к залу и почти сразу увидела его. Мужчина сидел слишком прямо для человека, которому удобно. Лицо бледное, упрямо собранное, но усталость проступала даже сквозь попытку держаться. «Ранен». Она прошла к свободному столику и села так, чтобы видеть весь зал. Это давно уже стало привычкой, которой не нужно было даже учиться специально. Кофе оказался крепким, горьким и без сахара. Как надо. Шульц заметил её почти сразу. «Охотница. Или беглянка». На секунду они встретились глазами и он отвёл взгляд чуть позже, чем следовало. «Nicht anstarren. Du brauchst keine Aufmerksamkeit. Schon gar nicht von einer bewaffneten Fremden». Он допил виски и всё-таки попытался встать. Стул скрипнул, мир качнулся, и в следующую секунду стало ясно, что решение было плохим. Он тяжело опустился обратно, больно ударившись спиной о спинку стула, и боль мгновенно вспыхнула ярче. «Verdammt». Она это увидела. И увидела ещё кое-что: никто вокруг даже не заметил. Карты продолжали шлёпать по столу, пианино гундосило своё, кто-то засмеялся. Чужая слабость интересует людей только в двух случаях: если на ней можно нажиться или если она мешает выпить. Она посидела ещё секунду и в итоге поднялась. Когда остановилась у его стола, он уже снова сидел ровно, как будто ничего не произошло.       — Знаете, что забавно? Шульц поднял на неё взгляд. Вблизи она казалась моложе, волосы влажные после дождя, тёмные, прилипли к вискам, глаза спокойные до невозможности, и лицо такое, по которому сразу видно: если сейчас её прогнать, она уйдёт, но только если сама решит, что разговор закончен.       — Люди всегда думают, что если не смотреть на чужую проблему, то её как будто и нет, — продолжила Лана, едва заметно кивнув в сторону зала.       — И это работает, — тихо ответил он. Девушка хмыкнула и наклонила голову, разглядывая его.       — Вы сейчас свалитесь здесь.       — Уже пробовал, — ответил он. — Не рекомендую.       — Я серьёзно.       — Я тоже. Она не уходила. Даже не делала вид, что собирается. Стояла и смотрела. «Was für eine Hartnäckigkeit. Und Taktlosigkeit». Шульц медленно выпрямился, опираясь на стол, хотя плечо тут же дало понять, что так делать не стоило.       — Позвольте спросить, — сказал он, глядя на неё снизу вверх с той сухой вежливостью, которая обычно предшествовала очень плохим вещам. — Это у вас привычка такая? Стоять над незнакомыми мужчинами и сообщать им очевидное? Она вскинула брови от неожиданности этого вопроса, но ответ нашелся быстро.       — Только если мужчина истекает кровью на расстоянии трёх футов от меня. Он коротко усмехнулся. Язык скользнул по пересохшим губам.       — Три фута? Вы мерили?       — На глаз.       — Ошиблись.       — Но крови от этого меньше не становится. Он посмотрел на неё внимательнее, пытаясь понять, с кем имеет дело.       — Вы врач?       — Нет.       — Тогда, боюсь, вы выбрали не ту жертву для проявления милосердия.       — Я не проявляю милосердие. Просто мне не нравится, когда рядом со мной кто-то умирает. Ответ был такой прямой, что на секунду даже некуда было вонзить иронию. Шульц снова попытался подняться, уже скорее из упрямства, чем из здравого смысла, и пол немедленно поплыл из-под ног. В ту же секунду на его предплечье легла рука. Жёстко и уверенно. Он замер, опустив взгляд на её пальцы.       — Любопытное дело, — сказал он тихо. — Сначала вы говорите, что это не милосердие, а потом хватаете человека за руку. Её хватка чуть усилилась, когда его снова качнуло.       — Это практичность. Дыхание у него выровнялось не сразу. Боль и слабость смешались в одно мерзкое ощущение, и хуже всего было то, что помощь пришлось принять.       — Если вы сейчас упадёте, — продолжила она уже тише, помогая ему удержать равновесие, — мне придётся вас поднимать, а это лишняя возня. В девушке не было ни суеты, ни жалости, только твёрдое решение дотащить его туда, где он хотя бы не сдохнет на глазах у пьяниц.       — Допустим, — сказал он после паузы. — Я позволю вам проявить практичность. Но если вы вдруг окажетесь из банды тех, кто в меня стрелял… Она наклонилась ближе, перебивая его так спокойно, будто это была самая очевидная вещь на свете:       — Вы бы уже были мертвы. Шульц задержал взгляд.       — Звучит убедительно. Она шагнула в сторону, освобождая проход.       — Идите. Они двинулись к лестнице медленно, почти вплотную. Шульц держался сам, по крайней мере так ему хотелось думать, но её рука никуда не исчезла. Каждый раз, когда его начинало чуть уводить в сторону, хватка менялась, направляя ровно настолько, чтобы не задеть его самолюбие сильнее необходимого. Это было раздражающе.       — У вас довольно странный способ знакомиться, — пробормотал он, когда они дошли до лестницы.       — А у вас — умирать.       — Туше. На середине лестницы он всё-таки остановился, будто собирался перевести дух и повернул голову в её сторону:       — Раз уж вы решили спасти мне жизнь, было бы неплохо знать, как зовут моего самозваного ангела-хранителя.       — Лана, — ответила она без паузы. — А вас? Или вы собираетесь умереть анонимно?       — Кинг, — сказал он. И через секунду, с привычной сухой точностью: — Доктор Кинг Шульц.       — Доктор? — она хмыкнула. — А выглядите паршиво.       — Ваше наблюдение, боюсь, медицински безупречно. Дальше поднимались молча. Комната была тёмная, с холодным воздухом, продавленной кроватью у стены, грязноватым окном и низким потолком, по которому от угла тянулась трещина. Обставлено всё было так, будто хозяин гостиницы искренне считал, что если человек заплатил за комнату, то дальше его комфорт уже личная проблема. На тумбе, правда, стоял кувшин с водой и чистые тряпки. Лана всё ещё держала его, когда они вошли, и только за закрытой дверью хватка стала слабее, хотя не исчезла совсем. До кровати добрались медленно. Он сел тяжело, с коротким выдохом, и на секунду прикрыл глаза, пережидая вспышку боли.       — Снимайте, — сказала она, расстёгивая свой плащ и стряхивая с него остатки влаги.       — Вы всегда так командуете? Пальцы уже тянулись к пуговицам жилета, но двигались медленно.       — Только когда человек едва стоит, — ответила она, зажигая лампу. Свет ударил по глазам, жёлтый и тёплый. Сюртук полетел на стул, следом жилет. С рубашкой вышло хуже. На первой же пуговице пальцы дрогнули, на второй он не попал в петлю, на третьей выругался сквозь зубы. Лана в это время рылась в сумке, доставая иглу, нитки и бинты. Не подходила, но и не делала вид, что не видит, как он возится с куском ткани, будто это уже вопрос принципа, а не одежды.       — Вы серьёзно сейчас собираетесь умереть из-за пуговиц? — спросила она, не поднимая головы.       — Я выбираю достойную смерть.       — Это не она. Он добил последние пуговицы и попытался стянуть рубашку, но ткань прилипла к ране. Стоило потянуть сильнее, как боль сразу взорвалась новой волной и руки ослабли. Тут терпение Ланы, по всей видимости, закончилось. Она подошла без предупреждения, её пальцы вцепились в ткань у плеча.       — Подож… Рубашка отлипла с глухим звуком и соскользнула с плеча.       — …чёрт бы вас побрал, — бросил Шульц, выдыхая воздух сквозь зубы.       — Зато быстро. Он несколько секунд просто сидел, глядя перед собой, пока боль не перестала быть ослепительно яркой, потом поднял глаза на неё.       — Вы всегда так помогаете? Это жестоко. Её взгляд скользнул по ране, и вся язвительность в лице сразу сменилась сосредоточением.       — Не двигайтесь, — сказала она. Раньше он бы обязательно ответил. Что-нибудь сухое, упрямое или издевательское, но сейчас сил на это не осталось. Он только выдохнул и перестал держать спину так напряжённо. Её пальцы легли на плечо, чуть сильнее, чем нужно, поворачивая его так, чтобы был виден вход и выход пули. Он сидел, сжав челюсть, и ждал.       — Вот так лучше, — пробормотала Лана больше себе, чем ему. Игла мелькнула в её пальцах. Шульц уставился в стену, на ту самую трещину у потолка, пытаясь отвлечься. Игла вошла, и он вздрогнул.       — Обычно люди начинают спорить, — сказала Лана, затягивая первый стежок. — Или дёргаться.       — Обычно люди в лучшем состоянии. Шульц чувствовал её близость слишком остро. Не только боль в ране и иглу, входящую в кожу. Её дыхание, тепло руки на плече, запах мокрых волос, дыма, дождя и чего-то ещё. И оттого особенно неприятно было замечать, что тело помнит не только боль. Он разозлился на себя почти сразу. Лана, похоже, уловила, как он чуть сильнее втянул воздух, и замедлилась на секунду.       — Больно?       — Нет, — ответил он автоматически. Она фыркнула.       — Врёте плохо.       — Я сейчас вообще всё делаю плохо.       — Наконец-то честно. Он выдохнул что-то похожее на смешок, и это тут же отозвалось болью.       — Не смешите меня.       — Тогда не говорите ерунду. Новый стежок. Ещё один. Она работала молча, пальцы двигались точно и быстро, без лишней суеты. Шульц сидел на краю кровати и размеренно дышал, но мышцы оставались напряжёнными.       — Чёрт, — пробормотал он, когда игла снова вошла в рану, и плечо невольно дёрнулось.       — Не дёргайтесь, — сказала она спокойно. — Иначе мне придётся начинать заново.       — Сколько ещё? — с трудом спросил он.       — Немного.       — И всё-таки, вы врач?       — Нет, — коротко ответила она. — Но раны видела и знаю, как с ними быть. Он повернул голову, насколько позволяла поза.       — Это звучит как история, в которую я, вероятно, не приглашён.       — Какая проницательность, доктор.       — Прекрасно. Значит, я умираю в компании женщины с тайной биографией и крайне неприятным характером.       — Не умираете. И характер у меня нормальный.       — Вот это уже откровенная ложь. Она затянула нить чуть сильнее, чем было необходимо.       — Уфф, — выдохнул он сквозь зубы. Нить была закреплена, последний стежок сделан. Лана отошла, убрала иглу и тряпки, потом подошла и наложила новую повязку. Когда закончила, снова подошла к тумбе.       — Всё?       — Всё, — сказала она, направляясь к двери. Потом, уже у выхода, чуть повернула голову, — Если в итоге помрёте до утра, постарайтесь сделать это тихо.       — Обязательно учту. Дверь закрылась, оставив его в тишине. Только дождь стучал по окну, да снизу иногда доносились редкие шаги и приглушённые голоса. «Восхитительное создание» Он осторожно лёг на кровать, стараясь не задеть спину сильнее необходимого. Боль уже не сжимала тело так, как раньше, и впервые за день можно было хотя бы не бороться с ней каждую секунду. На сегодня ему следовало бы думать только о сне. К сожалению, это был не самый послушный вечер.