Револьверы, динамит и немного немецкого

Она проснулась не сразу. Сначала вернулись ощущения: тяжесть в плечах, затёкшая шея, холод в ногах. Потом звуки — скрип половиц где-то в коридоре, шаги, короткий кашель за стеной. Лана открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок. Потом медленно села на кровати, потерла ладонью шею и потянулась к кружке на тумбочке. Кофе давно остыл и на вкус стал ещё хуже, чем был вчера. Она поморщилась, поставила кружку обратно и посмотрела на дверь. Потом на сумку, собранную ещё с вечера. Потом снова на дверь. «Проверю, не умер ли». Мысль была трезвая, но легче от неё не стало. Лана встала, накинула плащ и вышла в коридор. У его двери остановилась, постучала один раз, не слишком громко. Тишина. Она подождала пару секунд, постучала ещё раз, уже жёстче, и когда ответа не последовало, просто нажала на ручку. Дверь поддалась. В комнате было душно, несмотря на холод за окном. Шульц лежал на животе, лицом к стене. Одеяло сползло к ногам, одна рука была под подушкой, вторая вытянута вдоль тела. Он лежал тихо и неподвижно, и от этого внутри у неё сразу что-то неприятно сжалось. Лана подошла ближе, наклонилась, вслушалась. Дышал. Но плохо. Тяжело, рвано, с тихим свистом на вдохе, будто воздух проходил не туда, куда надо.       — Чёрт, — выдохнула она себе под нос. Она коснулась пальцами его лба и тут же убрала руку. Горячий. Лана обошла кровать, чтобы видеть лицо. Он был бледный, почти серый, губы пересохли, под глазами залегли тёмные тени. Вчера он хотя бы держался на одном упрямстве, а сегодня от этого упрямства осталась только оболочка. Всё остальное съела горячка. «Ты проверила. Молодец. Садись на лошадь и езжай». Она не двинулась. Кинг застонал во сне, тихо, сдавленно, как человек, который в сознании скорее откусит себе язык, чем позволит кому-то такое услышать. Пальцы на простыне чуть сжались.       — Да чтоб тебя, — сказала она вслух и вышла. Внизу было почти пусто. Утренний салун всегда выглядел жалко, но сегодня особенно. Без людей, шума, карт и смеха он казался просто грязной комнатой с липкими столами, пятнами на полу и пианино в углу, которое никто не открывал. Пахло всё так же табаком, кислым алкоголем, жиром и вчерашним вечером. Бармен сидел за стойкой с кружкой кофе и газетой, сложенной пополам. Когда Лана подошла, он поднял глаза и посмотрел на неё с опаской.       — У вас есть тут хоть что-то полезнее виски? Он отложил газету.       — Если ищешь лекаря, то не по адресу.       — Я спросила не это.       — Тогда что?       — Спирт, горячая вода, чистые тряпки. И кофе. Во вторую комнату.       — Это всё стоит денег. Она молча положила монеты на стойку. Тот сразу перестал строить из себя важную персону, сгреб их пальцами и сунул в карман.       — Есть ещё торговец через улицу, — сказал он уже спокойнее. — Травы, настойки, порошки, всякая дрянь. Но раньше девяти он не откроет. Лана подняла взгляд на часы над стойкой. Половина седьмого.       — Переживёт. Она развернулась и вышла, не дожидаясь ответа. На улице было сыро и зябко. Дождь почти закончился, но город успел размокнуть до состояния каши. Колёса повозок нарезали в грязи глубокие колеи, в которых стояла мутная вода, доски на тротуарах были скользкими, дома по обе стороны казались заброшенными: потемневши стены, покосившиеся навесы и мутные окна. Такие места не жили, просто не разваливались чуть дольше других. Красный дом в конце улицы оказался таким же облезлым, как и всё вокруг. Только когда-то, видимо, действительно был красным. Лана постучала, но никто не открыл. Она постучала сильнее, и только после этого изнутри послышалась возня, сиплый мат и шарканье ног. Дверь распахнулась резко. На пороге стоял мужик лет пятидесяти, помятый и злой.       — Ты охренела? — буркнул он, щурясь на свет.       — Возможно, — спокойно сказала Лана. — У меня человек с горячкой и гниющей раной. Он посмотрел на неё секунду другую, сплюнул в сторону и посторонился.       — Заходи. Вернулась она через полчаса. С травами, пузырьком какой-то вонючей дряни от жара и новой иглой потоньше. Раздражение внутри только крепче уселось где-то под рёбрами, из-за того что всё это и правда не было её делом, но по какой-то идиотской причине уже стало. Шульц спал. Или лежал без сознания. Разницы сейчас особой не было, дышал всё так же тяжело. Повязка за ночь пропиталась сукровицей и чем-то ещё, что ей совсем не понравилось. Лана поставила всё на тумбочку, сняла плащ, повесила его на стул и закатала рукава. Потом налила горячую воду в таз, заварила травы, промыла иглу и маленький нож спиртом, разрезала старую повязку и осторожно отвела ткань в сторону. Рана выглядела хуже, чем вчера. Края покраснели, припухли, кожа вокруг натянулась, и оттуда уже тянуло тем самым сладковатым запахом, который она знала слишком хорошо. Плохо. Но пока ещё не безнадёжно. Лана взяла бутылку, вытащила пробку и наклонилась к нему.       — Кинг. Никакой реакции.       — Кинг, — повторила она громче. — Сейчас будет больно. Когда Лана взялась за край раны, он проснулся рывком. Рука метнулась к её запястью и сжалась так сильно, что Лана на секунду даже удивилась. Для человека в горячке он держал её слишком крепко. Она замерла. Глаза у него были мутные от жара, тяжёлые, но под этим всё равно жило что-то очень трезвое, осторожное и жёсткое. То, что просыпалось быстрее головы и первым делом искало угрозу.       — Тихо, — сказала она спокойно. — Это я. Он смотрел на неё несколько долгих секунд, не мигая. Потом чуть нахмурился.       — Вы не уехали, — сказал он хрипло. — Почему? Лана выдержала его взгляд ещё секунду, потом пожала плечом.       — Дождь. Даже в таком состоянии он посмотрел на неё как на полоумную. Ему не хватило сил усмехнуться, но хватило ясности понять, что она врёт.       — Ложь, — пробормотал он, не отпуская её руку. — Дождь закончился ещё ночью.       — А я не выходила проверять. Она осторожно провернула запястье и высвободилась. Он не стал удерживать. Просто разжал пальцы, и это движение стоило ему заметно больше, чем должно было. Шульц закрыл глаза и на миг провалился обратно в жар.       — Я не просил… — начал он едва слышно. Лана уже смочила тряпку и приложила её к ране, не давая договорить.       — Будет больно. Он не издал ни звука, только пальцы сильнее вцепились в край подушки. Боль шла волнами, тупыми и горячими, и на каждой из них тело требовало хотя бы одного звука, одного сбоя, одного признания слабости. Он упрямо не давал ему ничего. Лана работала быстро. Очистила рану, промыла, прижала, снова проверила края. Иногда её рука задерживалась, но только чтобы убедиться, что всё идёт как надо. Когда она закончила и отступила на шаг, он лежал неподвижно.       — Вы всегда так делаете? — спросил он через пару секунд, не открывая глаз. Лана вытерла руки тряпкой и бросила её на стол.       — Что именно?       — Остаётесь. Врёте про дождь.       — Обычно я прохожу мимо.       — Тогда мне особенно не повезло. Она посмотрела на него через плечо.       — Это, по-вашему, шутка?       — Это наблюдение. Лана покачала головой, подошла к кровати и поправила одеяло, которое он опять успел сбить.       — Хреновое у вас наблюдение.       — Зато стабильное, — выдохнул он. У неё дёрнулся уголок рта, но она тут же отвернулась к тумбочке и взяла кружку с кофе.       — Почему? — спросил он тише.       — Потому что нормальный человек на вашем месте уже бы орал, кусался и посылал меня к чёрту, — сказала она, не глядя на него. — А вы лежите с таким лицом, будто вам просто слегка неудобно. Она сунула ему кружку и дождалась, пока он с трудом приподнимется на локте.       — Мне стало интересно, насколько далеко вы собирались в этом притворстве зайти. В комнате стало тихо. За окном что-то скрипнуло, кто-то крикнул, потом снова всё стихло. Шульц открыл глаза и посмотрел на неё уже яснее.       — И как? — спросил он. — Многообещающе?       — Пока что жалко. Он сел выше с явным усилием. Движение далось тяжело, но она не помогала. Он взял кружку, сделал глоток и поморщился.       — Без сахара. Я начинаю думать, что вам просто нравится смотреть, как люди страдают. Лана приподняла бровь.       — Не все. Только особенно упрямые. Он медленно перевёл на неё взгляд поверх кружки.       — Тогда, боюсь, я дал вам слишком много поводов остаться. Он сделал ещё один глоток, уже спокойнее, потом откинул голову на подушку и прикрыл глаза.       — И всё же, — произнёс он после короткой паузы, — я начинаю подозревать, что вы спасаете меня не из человеколюбия. Лана забрала у него кружку, когда он чуть ослабил хватку, и поставила обратно на тумбочку.       — Поздравляю. Температура не мешает вам делать очевидные выводы. Шульц тихо хмыкнул.       — Тогда что это? Любопытство? Скука? Тяга к саморазрушению? Лана скрестила руки на груди и прислонилась бедром к столу.       — Возможно, я просто не люблю, когда кто-то так старательно пытается сдохнуть у меня на глазах.       — А если бы я делал это менее старательно? Она посмотрела на него.       — Тогда, может быть, я бы уехала ещё вчера. Он подавил улыбку, рвущуюся наружу и снова прикрыл глаза.       — Довольно оскорбительно сознавать, что моё выживание зависит от степени моего драматизма. Лана тихо выдохнула через нос.       — Не переживайте, драматизма у вас с избытком. Отдыхайте, Кинг. Через пару часов приду. Он не ответил, но когда Лана почти взялась за ручку двери, из-за спины донеслось:       — Вы не уедете сегодня? Она остановилась, но не обернулась сразу.       — Не сегодня. Пальцы уже легли на ручку, когда он снова заговорил.       — Лана. Теперь она всё-таки повернулась. Шульц лежал, уткнувшись лицом в подушку, и говорил куда-то в стену.       — Спасибо. Она смотрела на него секунду. Потом кивнула.       — Не за что. На второй день жар у него спал. Лоб всё ещё был тёплым, движения медленными, а лицо таким же бледным, но это был уже не тот человек, который ночью метался в бреду и хватал её за запястье, не понимая, кто перед ним. Когда Лана вошла с подносом, он уже сидел. Сам факт раздражал её почти так же сильно, как если бы он снова попытался встать и свалился прямо у кровати. Поднос она поставила на тумбочку с глухим стуком. Тяжёлый. Тарелка с завтраком, кружка, кувшин с горячей водой и чистое полотенце, которое пришлось почти вырывать у бармена, потому что тот какого-то хера решил, что чистая ткань в этом заведении выдается только по решению суда. Лана бросила на Шульца короткий взгляд. Рубашка на нём была застёгнута кое-как, волосы ещё растрёпаны после сна, но глаза стали ясными. Он сидел, оперевшись здоровой рукой о край кровати, и о чем-то думал. Вернулся человек, который вчера делал вид, что у него всё под контролем.       — Вы вставали? Он поднял на взгляд.       — Как видите. Лана стянула перчатки и бросила их на поднос.       — Вы вчера сидеть не могли.       — Вчера я был слаб, — ответил он. Потом слегка двинул плечом и добавил: — Сегодня я просто устал. Она ничего не сказала. Только посмотрела внимательнее, задержав взгляд на том, как он держит спину и рассчитывает каждое движение.       — Снимайте рубашку. Он даже не пошевелился.       — Я сам посмотрю.       — Каким образом? — Лана приподняла бровь и кивнула на его спину. — У вас, может, глаза на затылке есть?       — У меня довольно развитое воображение.       — Прекрасно. Зеркало тоже воображаемое? Он посмотрел на неё с тем самым холодным, оценивающим выражением, которое у него появлялось всякий раз, когда он решал, стоит ли продолжать спор, но Лана подошла ближе и положила руку ему на плечо.       — Снимайте.       — Вы всегда так бесцеремонны? Она уже собиралась ответить чем-то привычно резким, но вместо этого сказала первое, что пришло в голову.       — Только когда человек полночи мечется в жару и зовёт какую-то Брумхильду. Он застыл. Его ткнули пальцем туда, куда никто давно не имел права лезть. Лана увидела это сразу и внутренне выругалась.       — Извините, — сказала она уже тише. Извинение он услышал, но ответить сразу не смог. Имя, вытащенное вслух из горячечного бреда уже разорвало ту перегородку, за которой он обычно держал всё, что не собирался никому показывать. Он не ответил. Несколько секунд просто сидел, глядя куда-то мимо неё, и спустя какое то время шумно выдохнул.       — Mein Gott… — пробормотал он себе под нос. — Das hat mir gerade noch gefehlt. Он закрыл глаза и сжал переносицу пальцами, понимая, что до сих пор нормально себя не контролирует. Лана стояла молча.       — Это что было? Он убрал руку от лица, но глаза открыл не сразу.       — Немецкий.       — Так вы немец? — она чуть подалась вперёд, всматриваясь в него внимательнее. В её голове, наконец, всё встало на свои места. Он посмотрел на неё усталым взглядом.       — К сожалению, да. Она прищурилась.       — К сожалению?       — Обычно это приводит к дополнительным вопросам.       — И что вы сказали?       — Ну вот, — он прикрыл глаза. — Ничего интересного.       — То есть?       — То есть именно то, что обычно говорят люди, когда хотят, чтобы их оставили в покое. Лана чуть качнула головой.       — Очень удобно.       — Я вообще стараюсь быть удобным человеком, — сухо ответил он, и по тону было ясно, что он сам прекрасно слышит, насколько нелепо это звучит.       — Брумхильда тоже немецкое имя? — Лана не унималась. Он снова замолчал, но уже без той ледяной отстранённости.       — Да. Лана ещё пару секунд смотрела на него, потом кивнула.       — Ладно, снимайте рубашку. Я не в голове у вас пришла копаться. Пуговицы шли медленно, каждое движение всё ещё отзывалось в плече. На третьей Лана не выдержала, тихо цокнула языком и шагнула ближе.       — Дайте сюда.       — Я ещё не настолько беспомощен, — сказал он, но руки всё же опустил.       — Нет, но вы очень медленный. Она встала сбоку и аккуратно помогла стянуть ткань с раненой стороны. Рубашка зацепилась за бинт, и Шульц непроизвольно сделал глубокий вдох. Лана, сама того не желая, сразу смягчила движение.       — Терпите, — сказала она уже тише, придерживая ткань двумя пальцами.       — Вы всегда так утешаете? — спросил он, морщась.       — Иногда я просто говорю: «не сдохнешь». Она сняла с него рубашку и зашла за спину, осторожно разматывая повязку. Они не разговаривали, только с улицы доносились далёкие голоса, скрип колёс и чей-то смех под окном. Когда Лана наклонилась ближе, Шульц почувствовал запах чистой ткани кофе и улицы. Он невольно задержал дыхание, прислушиваясь к себе. Рана выглядела уже намного лучше. Края стали чище, краснота почти ушла, припухлость спала. Всё ещё неприятно и больно, но уже без той опасной гнили, которая вчера ей так не понравилась. Лана сама не заметила, как внутри слегка отпустило.       — Ну, — сказала она, поправляя бинт между пальцами, — похоже, у вас всё-таки есть дурная привычка выживать.       — Я и сам в себе это не люблю. Она потянулась за чистым бинтом.       — Через пару-тройку дней можно снять швы. Он ничего не ответил, продолжая сверлить взглядом пол. Лана завязала повязку, проверила, чтобы не было слишком туго, потом выпрямилась и вытерла руки. Несколько секунд молчала, глядя в сторону, прежде чем всё-таки сказать:       — Завтра я уеду.       — Вот как. Сказано это было настолько спокойно, что Лане сразу захотелось уйти к окну, просто чтобы не стоять рядом с этим голосом. Так и сделала. Отвернулась и начала рассматривать окружение. За мутным стеклом уже вовсю светило солнце, по дороге катилась телега с бочками, неподалеку стоял мальчишка с газетами и женщины с корзинами, раздался чей-то крик через дорогу. Лана решила первой прервать тишину.       — Ваша лошадь в конюшне?       — Да.       — Как зовут?       — Фриц. Она развернулась с улыбкой на лице.       — Фриц?       — Вороной мерин, — сказал он, глядя уже не на неё, а куда-то мимо. — Спокойный и терпеливый. Упрямый только в действительно важных вопросах.       — То есть вы дали ему своё имя, только в лошадиной форме?       — Это немецкое имя. Так звали моего деда. Лана кивнула и взяла со стула плащ.       — Я зайду к нему.       — К деду? Она посмотрела на него поверх плеча.       — К лошади.       — А. Ну да, — сказал он, пряча усмешку. — Это, пожалуй, практичнее. Она усмехнулась.       — Сидите и не геройствуйте, пока меня нет. Конюшня была в двух кварталах от гостиницы, за салуном, если свернуть направо у лавки с гвоздями и не обращать внимания на мужика, который с самого утра уже продавал кому-то явно краденые сапоги. Солнце поднялось высоко, и воздух уже начинал нагреваться. После дождя улица ещё не до конца просохла, но грязь сверху успела схватиться коркой. Повсюду двигалась обычная утренняя жизнь маленького городка: ковбои у поилки, старая телега, которую кто-то чинил прямо посреди дороги, ругаясь так, будто это могло помочь, повозки и простые граждане. Конюшня стояла кособоко, вросшая в землю одним углом. Доски стен рассохлись и местами прогнили насквозь, кое‑где зияли дыры, заткнутые тряпьём. У входа валялись обломки жердей, а дверь держалась на одной ржавой петле, жалобно поскрипывая при каждом порыве ветра, но внутри было сухо, а на полу лежала свежая солома. Внутри сеном, пылью и лошадьми. Фрица она нашла в третьем стойле. Мерин стоял спокойно, опустив голову, и только повёл ухом, когда она подошла. Поилка была пустая, в яслях почти ничего. Лана остановилась у стойла и посмотрела на коня с явным сожалением.       — Ну конечно, — пробормотала она, опираясь локтем о перегородку. — Твой хозяин решил помереть, а про тебя никто не подумал. Фриц медленно моргнул.       — Вот и я о том. Она взяла ведро, сходила к колодцу, набрала воды и вернулась. Мерин пил жадно и с удовольствием, но в его взгляде таилась невысказанная претензия. Пока он пил, Лана стояла рядом, поглаживая его по тёплой шее, и думала. Она отчётливо уловила перемену в его голосе, когда он заговорил по‑немецки. В нём не было той привычной сухости. Фриц ткнулся мордой ей в плечо. Она отвлеклась от мыслей и почесала его между ушами.       — Твой хозяин дурак. Но, похоже, не безнадёжный. Мерин фыркнул.       — Да, я тоже не уверена. Она ещё немного постояла, проверила подстилку, сено, воду, потом вышла обратно на улицу, щурясь от солнца. День тянулся медленно. Жара поднималась от земли, липла к коже и делала всё вокруг более вялым. В салуне внизу снова начали собираться люди, но пока ещё без вчерашнего шума. Лана заходила к Шульцу ещё раз — проверить повязку, поменять воду, убедиться, что он не решил внезапно умереть назло. Разговоров почти не было, лишь пара коротких фраз и несколько взглядов. Ну и одна сухая шутка с его стороны, на которую она отреагировала, хотя и не собиралась. К вечеру город притих. Голоса на улице стали реже, скрип телег почти исчез, и в коридорах салуна осела пыльная полутьма. Лампа в его комнате горела тускло, желтоватым светом, отчего всё вокруг выглядело чуть мягче, чем днём. Даже эта облезлая комната. Лана пришла в его комнату и руках у неё была небольшая потертая деревянная коробка с царапинами на крышке и старой трещинкой вдоль боковой стенки. Вещь явно пережила больше дорог, чем некоторые люди. Шульц даже не удивился, что она пришла и сначала посмотрел на коробку.       — Должен ли я тревожиться? Лана поставила её на стол между ними.       — Только если не умеете проигрывать молча. Он чуть поднял бровь.       — Тогда, боюсь, тревога вполне уместна. Шульц поддел крышку пальцами. Внутри лежали шахматы: старые и тяжёлые, аккуратно уложенные в выцветшие ячейки. У белого короля на короне не хватало одного зубца, тёмный конь был стёрт на морде, но всё остальное хранилось с той бережностью, которая редко достаётся просто игре. Лана уже села напротив.       — Давно играете? — спросил он, осторожно перекатывая между пальцами пешку.       — С пяти лет. Шульц посмотрел на неё по‑новому и всё что он в ней видел, вдруг получило название. Он начал аккуратно расставлять фигуры, продолжая размышлять. Лана не стала ждать, просто двинула первую пешку, как только доска оказалась между ними в полном порядке. Шульц посмотрел на ход, потом на неё.       — Никакой даже попытки изобразить воспитание, Fräulein. Она тут же прищурилась.       — Фрой… лан? Он замер с фигурой в пальцах.       — Почти преступление против языка, но в целом узнаваемо.       — Что это значит? Шульц склонил голову.       — «Fräulein» означает «мисс». Лана посмотрела на него пару секунд.       — То есть вы сейчас назвали меня «мисс» с таким лицом, будто это было оскорбление.       — Это уже зависит исключительно от вашего воображения.       — У вас всё звучит как оскорбление.       — Уверяю вас, если бы я хотел вас оскорбить, вы бы это заметили. Она фыркнула и двинула вторую фигуру. Партия пошла. Играл он именно так, как она и ожидала, и это почти сразу начало её раздражать. Иногда он зависал над доской, чуть щурясь, иногда касался фигуры и убирал руку обратно, будто сначала хотел убедиться, что мир и правда достаточно безопасен для следующего решения. Лана играла быстрее. Она слишком хорошо умела видеть рисунок игры, чтобы двигаться вслепую, но без его болезненной привычки заранее проживать все возможные катастрофы. После очередной паузы она не выдержала.       — Вы всегда так тянете, или только когда хотите довести человека до убийства? Шульц не поднял головы.       — Я думаю.       — Нет, — сказала она сразу, покачав головой. — Вы не думаете. Вы заранее пытаетесь прожить всё, что может пойти не так, и только потом разрешаете себе пошевелиться. Он медленно поднял на неё глаза.       — В приличном обществе это называется стратегией.       — А в жизни это называется страхом потерять контроль. Он посмотрел на неё чуть дольше, чем требовала игра, и потом двинул слона.       — А вы, я полагаю, из тех благородных созданий, которые живут исключительно по вдохновению? Лана подалась вперёд и одним движением увела коня туда, где он явно не хотел его видеть.       — Я просто не трачу полдня на то, чтобы испугаться собственного хода.       — И это, по-вашему, работает?       — Я всё ещё жива.       — Слабый аргумент.       — Для вас — возможно. Из носа Шульца сразу вырвался короткий выдох, похожий на смешок. Он устало откинулся на спинку стула, но почти сразу выпрямился с раздражением на лице. Лана это заметила сразу и в следующий раз взяла фигуру не так резво, как прежде, и перед тем как поставить её на клетку, на мгновение задержала пальцы в воздухе, вовсе не из жалости, конечно, а просто потому, что вдруг решила не торопиться. Лампа тихо треснула, пламя дрогнуло, и тени от фигур вытянулись по доске длиннее. Несколько ходов они играли молча и в какой-то момент Лана, не поднимая глаз, спросила:       — Вы всегда так всё контролируете? Шульц уже потянулся к ферзю, но остановился. Кончики пальцев так и остались лежать на дереве, а взгляд на секунду ушёл мимо доски.       — Если отпускаю, становится хуже. Лана подняла на него глаза.       — Куда хуже? Вы сидите в дешёвой дыре с простреленной спиной, пьёте мёртвый кофе и спорите со мной из-за пешек. Он склонил голову, обдумывая её формулировку.       — Видите. Даже это всё ещё выглядит сравнительно упорядоченным. Она тихо усмехнулась и крутанула между пальцами чёрного коня.       — Самообман тоже форма контроля?       — Боюсь, одна из самых надёжных. Лана покачала головой и сдвинула ладью.       — Контроль это иллюзия. Шульц посмотрел на неё поверх фигур.       — Тогда вы, должно быть, очень уверены в хаосе. Она пожала плечом и, не глядя, двинула следующую фигуру.       — Я в нём живу.       — Неожиданно.       — Я стараюсь.       — Напрасно, — тихо сказал он, передвигая фигуру. — У вас и без того неплохо получается. Она спрятала усмешку в кружке, подтянула её к себе и сделала глоток уже давно остывшего кофе. В комнате было тихо, только за окном иногда проходили чужие шаги, а на доске между ними постепенно становилось всё меньше фигур. Шульц сделал ход, потом провёл пальцем по краю доски, и спросил тем самым почти небрежным тоном, который у него появлялся, когда он на самом деле хотел услышать ответ:       — Вы тоже охотитесь? Лана подняла глаза не сразу. Сначала поставила слона туда, где он, очевидно, создавал ему неудобство, и только потом ответила:       — Да.       — Давно?       — Достаточно. Он кивнул, будто принял это, но потом поднял на неё взгляд.       — Это, боюсь, не тот ответ, который обычно даёт человек, не желающий ничего скрывать.       — Это не тот вечер, когда я обязана радовать вас искренностью. Он подвинул пешку на одну клетку вперёд и через паузу спросил уже тише:       — И что вас к этому привело?       — Жизнь, — отрезала она.       — Удобное объяснение. Оно годится почти для всего.       — А вы? Или вы родились сразу с ордером, чистым платком в кармане и этой вашей манией комментировать всё на свете? Он почти улыбнулся, но улыбка так и не дошла до конца. Он опустил взгляд на доску, положил пальцы на фигуру и на задержал их там.       — Я однажды убил человека, — сказал он спокойно. Лана перестала крутить пешку между пальцами.       — И? Он пожал здоровым плечом и тут же слегка поморщился.       — И понял, что могу. Он говорил, не глядя на неё.       — Не из-за справедливости или денег. Это оказалось просто. Лана нахмурилась.       — Это вас не пугает?       — Должно?       — Нормальных людей да. Он тихо хмыкнул.       — Тогда нам обоим не повезло. Она ничего не ответила и сделала ход. Партия уже почти сложилась, и это оба понимали. Через пару минут он остановился.       — Мат. Лана уставилась на фигуры, потом тихо выдохнула и откинулась назад.       — Чёрт. Он позволил себе короткую паузу.       — Вы слишком спешите.       — А вы слишком боитесь.       — Это осторожность.       — Это аккуратная версия страха. Он склонил голову и посмотрел на неё уже не как на соперника по доске.       — Вы разговариваете как человек, у которого была другая жизнь. Её пальцы легли на крышку коробки и начали медленно складывать фигуры обратно, одну за другой.       — У всех была.       — Не у всех она заканчивается одинаково. Лана закрыла крышку. Щелчок прозвучал чуть громче, чем должен был.       — Вопрос не в том, что было. Вопрос в том, что ты потом с этим делаешь. Она встала. Шульц не сразу посмотрел на неё, просто сидел, глядя на коробку и снова о чём-то думал.       — У вас был кто-то. Кто научил вас играть. Он провёл ладонью по лицу и добавил уже тише:       — Кто-то, кого вы потеряли. Это не моё дело. Я просто… Он осёкся, не уверенный, стоит ли продолжать.       — Я понимаю. Она посмотрела на него через плечо. В её глазах он увидел очень старую усталость.       — Вы ни черта не понимаете, Кинг, — сказала она тихо. — Вы просто дурак с дурацким именем. Она вышла из его комнаты и коридоре остановилась, прислонившись спиной к стене. Дерево ощущалось холодным даже сквозь рубашку. Она закрыла глаза. «Что я делаю? Зачем я здесь? Зачем я принесла эти шахматы?» Ответа не было, а перед глазами всё равно стоял он. Сидит у окна в дешёвой комнате и смотрит не на улицу, а сквозь неё, не скулит, когда больно, не просит и говорит «я понимаю» так, будто сам не верит своим словам, но всё равно зачем-то их говорит. Лана открыла глаза, выдохнула и оттолкнулась от стены. Утром она зашла к нему и застала уже одетым. Сюртук висел на спинке стула, но жилет был застёгнут, рубашка уже другая, волосы приглажены рукой, как человек делает это наспех, когда не хочет выглядеть развалиной. Он стоял у окна, опираясь ладонью о подоконник, и смотрел на улицу. Лана задержалась в дверях.       — Вы собрались уходить? Он обернулся не сразу. Сначала только убрал руку с подоконника, потом повернул голову. Лицо всё ещё бледное, но глаза ясные. Тот человек, который два дня назад лежал на кровати и бредил в жару, исчез. Перед ней снова стоял доктор Кинг Шульц, охотник за головами.       — Я подумал, что засиделся, — сказал он, поправляя манжету. — Рана заживает, жара нет. Мне нужно догонять цель.       — Вы хотите уехать сегодня?       — Хочу, — ответил он так же ровно. Лана вошла в комнату и ногой прикрыла дверь. Подошла ближе, не спрашивая разрешения, положила ладонь ему на плечо и развернула к себе спиной. Он дёрнулся от неожиданности.       — Вы могли бы хотя бы предупредить.       — Тогда бы вы начали спорить.       — А сейчас, выходит, у меня отняли эту возможность?       — Именно. Она уже отодвинула ворот рубашки и осторожно проверяла повязку. Пальцы двигались быстро, но без суеты. Он стоял неподвижно, только один раз коротко втянул воздух, когда она надавила чуть ближе к шву.       — Рана чистая, швы скоро можно снять. Если всё-таки поедете, берегите правое плечо. Не тяните поводья этой рукой и не пытайтесь изображать бессмертного.       — Это рекомендация или приказ?       — Это попытка не дать вам снова свалиться в какой-нибудь дыре и сгнить там в одиночестве. Лана отпустила ворот и отступила на шаг. Шульц медленно повернулся, поправляя ткань у шеи.       — Спасибо, — сказал он. Лана взялась за ручку двери, но не открыла.       — Не за что. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Он стоял у окна, она у двери. Между ними было три шага, два дня и куча всего, о чём никто не собирался говорить вслух. Шульц первым отвёл взгляд.       — Я тоже сегодня уезжаю.       — Разумеется. Она уже открыла дверь, когда он снова заговорил:       — Лана, будьте осторожны, — сказал он. Она коротко усмехнулась, мысленно желая ему того же.       — Постараюсь. Спустилась вниз, расплатилась с барменом, проверила седло и подтянула подпругу. Всё это время внутри было странно тихо. Когда она выезжала со двора, решила поднять взгляд на окно его комнаты и встретилась с ним взглядом. Она кивнула, но ответа не получила. Шульц стоял у окна, пока она не скрылась за поворотом. В комнате Кинг ещё какое-то время смотрел на пустую улицу, потом медленно отошёл от окна и сел на кровать. Матрас тихо скрипнул под его весом. На тумбочке лежала шахматная коробка, которую он заметил не сразу, потом взял её, положил себе на колени и провёл пальцами по крышке. «У вас был кто-то». Он сказал это почти наугад, но не ошибся. Он видел это в том, как она замолчала и закрыла коробку. Как сказала: «вы ни черта не понимаете». «Я понимаю больше, чем ты думаешь, Лана». Он убрал коробку в сумку, как вещь, которая теперь должна ехать с ним дальше. Лана ехала по пыльной дороге, не оглядываясь. В ушах всё ещё звучал его голос. Сухой, ровный, почти без интонаций. «Я однажды убил человека». Она сжала поводья сильнее, потом ослабила хватку. «Он не договорил. Не сказал, почему у него такие глаза». Она тряхнула головой, отгоняя мысли. «У тебя нет времени на всякую хрень». Дорога шла на запад, постепенно скрываясь за подножием гор. Солнце поднималось, освещая равнину. Тени от облаков медленно перемещались, то сгущаясь в тёмные пятна, то растягиваясь длинными мазками, пока ветер гнал облака дальше. «Кинг. Дурак с дурацким именем», — подумала она и улыбнулась сама себе.