Револьверы, динамит и немного немецкого

Утро началось с серого света в щелях. Холодное, сырое, оно просачивалось сквозь стены и дыры в крыше, заполняло углы, но не грело. В хижине стоял промозглый холод, от которого хочется зарыться глубже под одеяло. Шульц проснулся, но не сразу понял, где находится. Он смотрел в тёмные балки потолка, на паутину в углу и слушал тишину. Здесь она была какой-то шершавой. Где-то скреблась мышь, где-то потрескивало остывающее дерево. Память вернулась рывком: хижина, ночь, кровь, старуха. Он не помнил, как уснул. Кажется, сидел у стены и наблюдал за обстановкой, потом темнота. Всё-таки ночь, когда он прижимал Лану к себе, дала о себе знать. Он посмотрел на неё. Она лежала на шкурах у стены, укрытая старым одеялом. Бледнее, чем накануне, но дышала вроде ровно. Волосы растрепались и прилипли к лицу, одна рука расслабленно лежала поверх одеяла. Ночью он слышал, как она бормотала во сне, но не трогал. Просто сидел рядом, и ждал, пока успокоится. Думал о том, что если она умрёт, это будет неправильно. Пережить столько дерьма, убить Бонда, выбраться из каменоломни и умереть на грязном полу в какой-то глуши. Думал и не мог принять эту мысль. У очага что-то негромко шуршало. Старуха была уже на ногах. Сидела на низком табурете, поджав под себя ноги в грубых шерстяных чулках, и опять что-то перетирала в миске. Услышав, что он проснулся, даже не повернулась, только коротко бросила через плечо:       — Живы. Значит, не зря ночью не спала. Потом сама себе, недовольно:       — Хотя и зря… Старость не любит такие игры. Шульц провёл ладонью по лицу и почувствовал под пальцами жёсткую щетину. Надо бы побриться, мелькнуло где-то на краю сознания, и тут же ушло, как ненужное. Он отнял руку от лица и снова посмотрел на Лану. Она пошевелилась. Глаза открылись не сразу, веки были тяжелыми. Мир возвращался неохотно. Потом пришла боль, но уже не та, что была вчера.       — Где… — голос хриплый.       — Там же, где была, — отозвалась старуха, не глядя. — Не померла, уже хорошо. Лана закрыла глаза на секунду, давая себе передышку. В голове шумело. Она медленно повернула голову, открыла глаза и увидела Шульца. Он сидел у той же стены и смотрел на неё. В его взгляде было что-то, от чего ей захотелось отвести глаза. Спустя пару минут она решила сесть, но идея оказалась плохой и перед глазами поплыло. Лана упёрлась ладонью в пол и замерла, потом медленно села, стараясь привыкнуть к вертикали.       — Лежала бы, пока лежится, — буркнула старуха.       — Я… в порядке, — выдавила она. Ложь.       — Не сомневаюсь, — сухо отозвался уже Шульц. Старуха фыркнула. Звук как скрип старой двери.       — В порядке она будет, когда до двери сама дойдёт, а пока не рыпаться. Лежать и дышать. Женщина поднялась и посмотрела на обоих с ухмылкой.       — Кашу сварила. Кровь ушла, силы вернуть надо, а то так и будете друг на друга глазеть, пока не упадёте. Лана поморщилась, и в этом движении было что-то детское, почти забытое.       — Не хочу.       — Хочешь, — отрезала старуха. — Просто не знаешь об этом. И уже себе, отворачиваясь к очагу:       — Все не хотят, пока не рухнут. А потом уже поздно хотеть. Она сунула каждому по глиняной миске с кукурузной кашей. Шульц глянул на Лану, сидевшую с кислой миной.       — Ешь. Она хотела возразить. Он видел по губам, как слова уже собираются сорваться, но живот свело пустотой, руки дрожали, и она зачерпнула. Жевала медленно и без аппетита, но ела. Шульц начал есть следом за Ланой. За дверью светало. Полоска под дверью из серой превратилась в белую, зачирикали птицы. В хижине было тихо, только ложки скребли по глине. Днём они поняли, что поехать сегодня они никуда не смогут. Лана могла сидеть и говорить, но стоило подняться, и ногу пронзало так, что сводило зубы. Когда стало ясно, что они не едут, Шульц достал из внутреннего кармана кошель, подошёл к старухе и молча протянул несколько купюр. Она даже не посмотрела:       — Убери.       — За то, что сделали.       — Убери, — повторила она, жёстче. — Не беру я за сделанное… Возьму — спать перестану. Он задержал на ней взгляд, пытаясь понять, что за человек перед ним. Кажется, понял.       — Тогда за то, что ещё сделаете.       — А вот это уже наглость, — сказала она, и в голосе мелькнуло что-то почти весёлое. — Сначала доживите до «ещё». Отвернулась, давая понять, что разговор окончен, и принялась что-то искать в своих закромах. Шульц убрал кошель, постоял пару секунд, глядя на её сгорбленную спину, потом молча вышел за дверь. Лана слушала этот разговор, не встревая, только смотрела на старуху. Та стояла к ней боком, и видно было только острый профиль и седую прядь, выбившуюся из-под чепца. Руки перекладывали что-то с места на место. Видимо, она просто знала цену вещам и не хотела быть обязанной. Снаружи было тихо и ясно, солнце стояло высоко, но не пекло. Воздух сухой, прохладный, пахло хвоей и пылью. Шульц постоял на пороге, привыкая к свету, потом подошёл к Фрицу. Винтовка висела у седла в потёртом кожаном чехле, притороченная с левого бока. Он вытащил её, проверил патроны, закинул на плечо и пошёл в сторону редкого леса, где утром слышал пересвист. Вернулся через пару часов. Вошёл молча, прислонил винтовку к стене у двери и положил на стол двух зайцев. Старуха подняла голову, глянула на тушки, потом на него и в её глазах что-то дрогнуло.       — Жирные, — сказала она. Почти похвала. — К ужину сгодятся. Шульц кивнул и снова вышел. Лана услышала, как хлопнула дверь, и повернула голову к окну. Стекло мутное, в разводах, но разглядеть можно. Он ходил у края леса, нагибался за сухими ветками, ломал их через колено и складывал в охапку. Плечо наверняка болело, но он не останавливался. Она смотрела, как он возвращается к хижине с вязанкой, сваливает дрова у стены и снова уходит. В этом было что-то правильное. Он притащил вторую охапку, скинул сверху, присел на корточки, перебрал ветки и отложил в сторону самые кривые. Лана следила за его руками, Шульц продолжал раскладывать. Всё должно быть по порядку, даже дрова. Старуха, возившаяся с зайцами у стола, тоже глянула в окно и издала смешок.       — Хоть этот не языком платит. — И добавила тише, уже тушке: — Ишь, раскладывает… Немец. Лана повернула голову.       — А вы откуда знаете? Старуха даже не обернулась. Нож ходил быстро, уверенно, шкурка отходила от мяса с влажным треском.       — А кто ж ещё будет дрова сортировать? Да и акцент у него… Слабый, но есть. Лана снова глянула в окно. Шульц как раз поднялся с корточек, отряхнул руки и пошёл за новой охапкой. Ветки лежали ровными кучками. Тонкие к тонким, толстые к толстым. Старуха тем временем уже расправилась с первым зайцем и взялась за второго. Лана откинулась к стене и закрыла глаза. Под мерный стук ножа и треск веток за окном думалось легче. К вечеру в хижине стало теплее. Старуха развела огонь посильнее, и пламя заплясало по стенам, отбрасывая длинные тени. Зайцы, запечённые в золе с какими-то травами, пахли так, что у Ланы невольно скрутило желудок, хотя есть всё ещё не особо хотелось, но когда старуха сунула ей в руки миску с куском мяса, она не стала спорить. Ела медленно, отрывая маленькие кусочки, и с каждым глотком чувствовала, как в теле что-то оживает. Шульц сидел на своём месте и снова ел молча. Иногда поднимал глаза на огонь, иногда на Лану, проверяя, не засыпает ли она с миской в руках. Старуха устроилась на своём низком табурете, поджав ноги, и смотрела в пламя, будто видела там что-то, чего не видели они. Лана посмотрела на него. Сидит у стены, сосредоточенно жуёт и о чем-то думает. Раньше он хотя бы говорил, с этими своими вежливыми подколками и дурацкими вопросами, на которые не требовалось отвечать и она огрызалась, но это было… нормально. А теперь он будто бы выключился. Сидит, смотрит в стену, и попробуй догадайся, что у него в голове. От этого она разозлилась и отвернулась к окну.       — Был у меня муж когда-то… Ещё до того, как сюда перебралась. Хороший был, только глупый… Всё золото искал. Говорил: найдём жилу, заживём как люди. — начала свой рассказ женщина, помешивая угли палкой. — Нашёл… Пулю нашёл, от компаньона своего. А я вот… здесь.       — И что в итоге? — тихо спросила Лана.       — Что? — старуха пожала плечами. — Схоронила, дом продала… Сюда ушла. Людей меньше, дураков меньше… Хотя дураки везде есть.       — А вы как? — вдруг спросила она. — Давно вместе? Лана чуть не поперхнулась. Шульц ответил раньше, ровно и спокойно:       — Она моя попутчица. Старуха посмотрела на него долгим взглядом, потом отвернулась, хмыкнула и сказала уже себе, но достаточно громко:       — Ага. Как же… Попутчица. Потом тихо добавила:       — Влип ты, немец, по глазам вижу. В хижине стало очень тихо. Только огонь потрескивал, да где-то за стеной ветер шуршал сухой травой и ветками. Лана замерла с миской в руках, вдох застрял где-то в горле. Она уставилась в еду и не поднимала глаз, пока старуха не загремела банками у полки. Шульц даже не пошевелился от такого заявления, только пальцы, державшие миску, сжались чуть крепче, и он уставился в огонь так, будто там был ответ на вопрос, который он сам себе ещё не задал. Старуха, казалось, вообще забыла о том, что ляпнула и сказала буднично:       — Ночь длинная будет, спать ложитесь. Завтра посмотрим, кто куда. Лана отставила миску и стукнула ей по полу чуть сильнее, чем нужно, и улеглась на шкуры, спиной к Шульцу и старухе, неестественно выпрямившись, и подтянула одеяло почти на нос. Она слышала, как Шульц поднялся, отошёл к двери и проверил засов, как вернулся и сел на своё место. Лежала, не двигаясь, и только когда все стихло заметила, что сжала пальцы в кулак. Разжала не сразу.       — Ты спать будешь? — спросила она, не поворачиваясь.       — Позже. Она закрыла глаза и слушала, как дышит старуха, как потрескивает огонь, как Шульц иногда меняет позу, стараясь не шуметь. Спустя время она уснула, глубоко и без снов. Шульц же не спал ещё долго, смотря в угасающие угли. Слова старухи вертелись в голове дольше, чем должны были. Он отогнал их и больше они не возвращались. Перевёл взгляд на Лану, проверяя дышит ли она. Утром Шульц проснулся оттого, что старуха уже гремела у очага. Опять проснулась раньше всех. Он поднялся, размял затёкшее плечо и вышел на воздух. Утро было холодным и ясным. Он постоял, глядя на лес, и подумал, что сегодня, наверное, они поедут дальше. Или завтра. Или когда Лана сможет сесть в седло. Старуха в это время повернулась к Лане. Та уже не спала, лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.       — Проснулась. Лана перевела на неё взгляд. В голове ещё шумело, но уже меньше. Женщина поднялась, подошла ближе и присела рядом. Потрогала лоб сухой ладонью, оттянула край повязки, глянула на шов.       — Жар не вернулся, шов держится. Молодец, девка. Крепкая. Лана ничего не ответила. Просто смотрела, как старуха отходит к полке, берёт свой горшочек с мазью и начинает готовить свежие повязки.       — Ну, пока твой ходит, займёмся тобой, а то лежишь, как колода, а я тут смотри за вами. В груди снова появилась лёгкая волна раздражения, она хотела возразить на «твой», но решила не тратить силы. Всё равно без толку.       — Вставай. Голос у бабки был деловой, как у человека, который привык, что его слушаются. Лана моргнула, прогоняя остатки сна, и попыталась сесть сама, но та уже была рядом и подхватила под спину.       — Не рвись. Подняла медленно, давая телу привыкнуть. Лана почувствовала, как закружилась голова, но старуха держала крепко, не давая завалиться. У очага уже стояла деревянная лохань, от которой шёл лёгкий пар.       — Садись, умою, а то выглядишь, будто тебя три дня по земле волокли. Хотя… — она прищурилась, оглядела Лану с головы до ног. Лана попыталась усмехнуться, но губы только чуть дрогнули. Женщина намочила тряпку в тёплой воде, отжала, сложила в несколько слоёв и начала вытирать ей лицо. Осторожно, словно смывала не грязь и пот, а остатки ночи и лихорадки. Лана сидела неподвижно и чувствовала, как тёплая вода касается кожи, и это было почти странно, как напоминание, что тело ещё живое. Она не ожидала, что от простой тряпки с тёплой водой может стать легче.       — Глаза закрой, — велела старуха. Лана закрыла.       — Вот так. А то дёрнешься, в глаз попадёт, потом орать будешь. Она протёрла лоб, виски, скулы, подбородок, шею, за ушами, там, где скопились грязь и пот. Волосы убрала назад, провела влажной тканью по линии роста, и Лана почувствовала, как по коже пробежал холодок. Старуха работала молча и сосредоточенно. После всего, она отложила тряпку и начала работать с ранами. Сначала рука. Развязала старую ткань, осмотрела швы, наклонившись близко и щурясь. Края уже не выглядели так страшно, как в первый раз. Кожа вокруг была розовой, без гноя. Она провела пальцем.       — Держится, — сказала она себе под нос. — Значит, шитьё не зря было… Хоть и кривое. Лана дёрнулась, когда повязка полностью отошла от кожи.       — Терпи. Не помрёшь. С ногой было труднее. Старуха размотала повязку, и боль сразу поползла вверх. Лана задышала медленнее.       — Вот-вот. Не дёргай только… Дёрнешь, всё пойдёт заново, швы разойдутся, крови будет… а у меня ниток уже мало. Мне оно надо?       — Нет, — выдохнула Лана. Она закончила, затянула узел, проверила, не давит ли, и выпрямилась, уперев руки в бока.       — На сегодня хватит. Жить будешь. Лана чувствовала себя выжатой, но при этом странно чистой, не только снаружи, но и внутри. Дверь скрипнула. Шульц вошёл так же молча, как уходил. В руках у него был небольшой мешочек, который он поставил на стол рядом со старухиными травами. Та заглянула внутрь.       — Где взял?       — Там, — коротко ответил он, кивнув в сторону леса. В мешочке были какие-то коренья, пара пучков сухой травы, несколько грибов. Ничего особенного, но старуха, кажется, осталась довольна. Она перебрала содержимое пальцами, отложила что-то в сторону, остальное убрала на полку.       — Ладно, — сказала она. — Сгодится. Шульц ничего не ответил, только бросил короткий взгляд на Лану и увидел, что на лице уже не было крови и грязи, а взгляд ясный. Он на секунду завис, потом отвернулся.       — Ну, раз все живы и даже умыты, — сказала старуха, глядя на Шульца, — может, и поесть скоро сварим. А то ходите тут, кровь мне портите, а я вас корми. Лана слегка улыбнулась впервые за долгое время, и Шульца окончательно отпустило.       — И хватит уже глазеть. Воды лучше принеси, раз пришёл. Шульц сходил за водой, поставил ведро у порога и снова вышел. Лана услышала, как он отвязывает лошадей и те фыркают, радуясь свободе. Потом стук копыт стал мягче, он уводил их на поляну за хижиной, где трава была погуще. Она представила, как он снимает сёдла, как проводит ладонью по спинам, проверяя, нет ли потёртостей, как отпускает пастись и стоит, глядя на них. Что он думает в такие моменты, она не знала. Старуха тем временем вылила остывшую воду из лохани, сполоснула её и снова наполнила из котла, что стоял у огня.       — Пусть немец тоже приведёт себя в порядок, — сказала она, не глядя на Лану. — А то ходит, как с поля боя. Когда Шульц вернулся, старуха молча кивнула на лохань с тёплой водой и чистую тряпку, что лежала рядом. Он посмотрел на воду, потом снял жилет и рубашку. Лана смотрела, не отрываясь, и поймала себя на этом только через несколько секунд. Она резко отвела взгляд и уставилась в огонь. Он наклонился над лоханью, зачерпнул воду ладонями, плеснул в лицо, провёл мокрой рукой по волосам, откидывая их назад, потом взял тряпку, намочил и прошёлся по телу, обходя повязку. Закончив, он вышел наружу и вернулся спустя несколько минут уже в новой, чистой рубашке. Штаны всё ещё были в крови и он подметил, что в ближайшем городе обязательно нужно будет найти прачечную. Сменил повязку сам, только раз поморщился, когда ткань отошла от раны. Старуха покосилась, но ничего не сказала, дала справиться самому. Когда он закончил, она подошла, проверила узел, кивнула и отошла. День тянулся медленно. Лана несколько раз пыталась встать и пройтись по хижине. Первый раз чуть не упала, и Шульц оказался рядом раньше, чем она успела схватиться за стену. Второй раз получилось лучше. Она дошла до двери, выглянула наружу и вдохнула весенний воздух. Лошади паслись на поляне, опустив головы, и солнце уже клонилось к закату, окрашивая всё в рыжеватый цвет. Она немного постояла и вернулась. К вечеру старуха сварила похлёбку из остатков зайчатины и каких-то кореньев. Ели молча. Когда миски опустели, Шульц вдруг поднялся, подошёл к своей седельной сумке и достал оттуда небольшую деревянную коробку. Лана сначала не поняла, что это. А когда поняла, замерла. Доска, которую она оставила в салуне и заметила пропажу, только когда отъехала на пару миль. Она тогда думала, что потеряла её навсегда. А он, выходит, забрал и вез с собой всё это время. Он поставил коробку на пол между ними и открыл. Фигуры лежали в своих ячейках, потёртые и старые, знакомые до последней царапины. Лана подняла на него глаза. Хотела что-то сказать, но слова не шли. Просто смотрела, а он не глядя на неё, расставлял фигуры.       — Там бы она пропала, — сказал он, не поднимая головы. Ответ на незаданный вопрос. Она подвинулась ближе, взяла белую пешку, повертела в пальцах и сделала первый ход. Старуха поглядывала на них из своего угла, но не встревала. Лана двигала фигуры медленно, обдумывая каждый ход, и с каждым движением что-то в ней успокаивалось. Один раз она загнала его коня, и он чуть приподнял бровь. В конечном счёте Лана победила, и он откинулся к стене, сложив руки на груди.       — Ещё? — спросил он.       — Потом. Я устала. Шульц кивнул и начал собирать фигуры обратно в коробку. Лана смотрела, как его пальцы аккуратно укладывают каждую в свою ячейку, и думала о том, что он вез эту коробку целых полгода, через перестрелки, разные города, через ночь в каменоломне, через лес и холод. И ни разу не сказал об этом. Она легла на шкуры, укрылась одеялом и закрыла глаза. Но перед тем как провалиться в сон, в голове мелькнула мысль, которую она не стала додумывать. Шульц остался сидеть там же, смотря на закрытую коробку с шахматами. Старуха, укладывавшаяся на свою лежанку, бросила на него короткий взгляд и хмыкнула. Он устало прикрыл глаза. Утро третьего дня началось с того, что Шульц проснулся и не сразу понял, что его разбудило. Огонь в очаге едва теплился, старуха спала на своей лежанке, укрывшись с головой, а вот Ланы на шкурах у стены не было. Она стояла у двери и смотрела на него. В глазах было что-то новое.       — Уже на ногах, — сказал он вместо приветствия.       — Ещё бы. С таким то уходом, — ответила она. Она сделала пару шагов к очагу, чтобы взять воду, и он видел, как она старается не хромать. Получалось не очень, но она не падала. Старуха заворочалась, высунула голову из-под одеяла и оглядела их обоих.       — Уже скачет. Ну-ну… — Она села, потянулась, хрустнув суставами. — Раз встала, садись. Посмотрим, что там. Лана села на табурет. Старуха подошла, размотала повязку на руке, осмотрела, что-то пробормотала себе под нос. Потом достала с полки маленький глиняный горшочек, открыла, и по хижине поплыл терпкий травяной запах. Она зачерпнула пальцем тёмную мазь и начала втирать в края раны. Лана зашипела, но руку не отдёрнула.       — Щиплет.       — Значит, работает, — отрезала старуха. — Если б не щипало, была бы пустышка. Сама делала. Она обработала руку, потом ногу, затянула повязки и отступила.       — Сегодня ещё не геройствуй. Завтра можно будет и в седло, если не дура. А пока ходи, но без глупостей. Поняла? Старуха перевела взгляд на Шульца.       — А этот пусть за тобой присматривает. Всё равно без дела шатается. Шульц в это время молча натягивал сапоги. Когда закончил, поднял голову и посмотрел на старуху.       — Мы уже третий день знакомы, а я даже не знаю, как к вам обращаться. Невежливо с моей стороны. Она хмыкнула, не оборачиваясь.       — Вспомнил. Чудеса. Он ждал. Она повернулась, уперев руки в бока, и посмотрела на него снизу вверх.       — Мод. Старая Мод… Матушка Мод… Мне плевать, лишь бы не померли у меня тут. А то возись потом с вами, а вы даже спасибо не скажете…       — Я ваш должник, Мод. Спасибо. Мод молча отвернулась к очагу, давая понять, что разговор окончен. Но Лана заметила, что плечи у неё стали чуть мягче, как у человека, которому приятно, но он ни за что этого не покажет. Через несколько минут они с Шульцем из хижины вдвоём. Воздух был прохладный, но уже не колючий, солнце поднялось над деревьями, и трава блестела от росы. Лана шла медленно, а Шульц просто держался рядом. Они миновали старый пень, кусты с сизыми ягодами и покосившуюся изгородь, которая уже ничего не огораживала. Лана дышала глубоко, и каждый вдох приятно отдавался в груди. Лошади паслись на той же поляне. Увидев людей, Фриц поднял голову, фыркнул и снова уткнулся в траву. Лошадь Ланы стояла чуть поодаль, лениво обмахиваясь хвостом. Они подошли ближе, и Лана провела ладонью по тёплой шее своей кобылы.       — Бонд, — сказала Лана, не оборачиваясь. — Ты нашёл бумаги? Шульц стоял чуть позади, у одинокого дерева, сложив руки на груди.       — Нашёл.       — Смотрел?       — Нет. Я был несколько отвлечён тем, что ты умирала у меня на руках. Её рука замерла на лошадиной шее. Она не обернулась сразу, просто стояла и смотрела перед собой, переваривая.       — Надеюсь, я хотя бы не храпела, — ответила она, поворачиваясь. В глазах мелькнуло что-то тёплое, почти благодарное, но она быстро это спрятала, — Посмотрим их, когда вернёмся в дом. Шульц стоял рядом и смотрел на то, как она как щурится от света, как пальцы рассеянно перебирают гриву. Живая. А ведь могла лежать там, на камнях, с остекленевшими глазами. Он помнил, как держал её, горячую и безвольную, и считал вдохи. Раз, два, три. Сейчас она стояла сама и умудрялась шутить.       — Куда поедем? — спросила Лана.       — Если бумаги скажут что-то важное, то туда, куда они укажут. Если нет, подальше отсюда. В город, где можно залечь и не светиться.       — Город, — повторила она. — Хорошо. Она не спрашивала, какой. Пока было всё равно.       — Завтра? — спросила она.       — Если будешь держаться в седле.       — Буду. Он посмотрел на неё долгим взглядом, оценивая как она стоит и держит плечи.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Завтра. Они ещё постояли немного. Лана смотрела на лошадей, Шульц молчал рядом. Впервые за эти дни между ними не было ничего опасного. Просто утро, поляна, две лошади и тишина.       — Спасибо, — сказала она вдруг, не глядя на него. — За шахматы. За всё. Он не ответил. Только чуть повернул голову в её сторону, и она почувствовала это движение кожей. Потом они медленно пошли обратно к хижине. Лана хромала, но уже меньше. Шульц шёл рядом, и его рука иногда почти касалась её локтя, но так и не коснулась. Когда они вернулись, внутри было теплее. Воздух пах дымом, сухими травами и чем-то кисловатым, что старуха, видимо, добавляла в свою мазь. Лана переступила порог и почувствовала, как тепло оседает на коже. Мод только коротко глянула на них, отмечая, как Лана держится на ногах.       — Не развалилась, — пробормотала она себе под нос. — Уже хорошо. Лана села на сложенные шкуры, придерживая раненую ногу. Тело всё ещё не прощало резкости, и она чувствовала, как при каждом неверном повороте внутри что-то натягивается и ноет. Шульц подошёл к столу, если эту грубую доску на козлах вообще можно было назвать столом, и вытащил из внутреннего кармана сложенные, потемневшие от крови бумаги. Он положил их перед собой и пальцы задержались на буром пятне, которое просочилось сквозь несколько слоёв. Лана смотрела на это и ждала. Потом он всё же развернул. Бумаги были не простые. Плотная, хорошая бумага, аккуратный, почти писарский почерк, несколько листов, часть с подписями, часть с печатями, часть с цифрами, разбросанными колонками, как в бухгалтерской книге. Лана наклонилась вперёд, морщась от того, как тянет ногу, и попыталась разглядеть хоть что-то.       — Что там? Он не ответил сразу. Взгляд пробежал по строкам, задержался на одной, вернулся назад, потом перескочил на другую. Он читал молча, и по его лицу ничего нельзя было понять.       — Земля, — сказал он наконец. — Много участков.       — Чьи?       — Формально ничьи. Или уже чьи-то. Всё запутано. — Он провёл пальцем по строчке, потом по другой. — Смотри, вот этот участок записан на одно имя, а вот здесь, ниже, уже на другое, и даты не сходятся. Он перелистнул дальше. Там была карта, грубая, начерченная от руки, но понятная. Границы, линии, подписи мелкими буквами по краям, и одна точка, обведённая отдельно.       — Здесь, — он постучал пальцем по бумаге. — Вся суть. Лана поднялась чуть выше, опираясь на здоровую руку, чтобы увидеть. Он подвинул карту ближе к ней.       — Что это?       — Если верить этому, — он чуть скривился, — это не просто земля. Это участок, который ещё не оформлен окончательно, висит между владельцами, как спелый плод. На него уже есть претенденты, и не один.       — И Бонд?       — Пытался продать это раньше, чем станет ясно, кому это достанется по закону, — закончил он. — Или стравить несколько сторон и посмотреть, кто больше заплатит. Он замолчал, потом добавил тише:       — Или всё сразу. Судя по тому, сколько народу за нами гналось, он никого не обделил вниманием. Лана смотрела на карту, на жирную точку, на паутину линий вокруг неё и мысли шли медленно.       — Бонд умудрился разозлить всех, кого мог, а потом ещё и тех, кого не мог. Она откинулась назад, прислонилась затылком к стене, чувствуя, как шершавое дерево цепляет волосы.       — И мы теперь с этим. Старуха, не оборачиваясь, буркнула от очага:       — Бумаги, земли, люди… Всё одно и то же. Все за кусок дерутся, а потом в землю ложатся. И бумажки эти никому не нужны становятся. Только таким же дуракам… Лана не ответила. Она смотрела на то, как Шульц аккуратно складывает бумаги, как пальцы разглаживают уголки, прежде чем убрать обратно.       — Куда? Он сложил бумаги и убрал обратно под жилет.       — Небольшой город, где можно переждать, разобраться, кому это вообще нужно, и понять, кто из претендентов ещё жив, а кто уже перегрыз друг друга.       — И продать? Он усмехнулся, но без веселья, скорее устало.       — Если повезёт. Если нет, хотя бы узнаем, кому это мешает больше всего, и продадим им наше отсутствие. Она кивнула. Ей нравилось, что он не обещает золотых гор, а говорит как есть.       — Какие варианты? Он на секунду задумался, прикрыв глаза, будто перебирал в памяти карту.       — К востоку отсюда есть один. Ничего особенного, пара улиц, церковь, салун, конюшня, но там проходит железнодорожная линия, и туда тянутся люди. Затеряться можно.       — Подходит, — сказала она. Он посмотрел на неё внимательнее, задержав взгляд на лице.       — Ты туда доедешь?       — Доеду. Старуха поставила на стол миски и дерево стукнуло о дерево.       — Планируйте сколько хотите. Только не забудьте, сначала тело, потом планы. А то я тут стараюсь, вожусь с вами, а вы опять вскочите и свалитесь через милю. И уже себе, ворчливо:       — А то поедут умные, далеко уедут, а потом лежат, и опять кого-то тащи… Шульц взял миску, подержал в ладонях, чувствуя тепло, и протянул Лане.       — Ешь. Это не просьба.       — Слушаюсь, доктор, — ответила она, перехватывая миску. Он незаметно для неё усмехнулся и сел напротив. Лана ела медленно, глядя в миску, но иногда поднимала глаза и смотрела на него поверх края. Он этого не видел. Или делал вид. Утро следующего дня пришло без суеты и вместе со светом в хижину вернулись запахи, звуки и тяжесть собственного тела. Лана проснулась первой. Она лежала какое-то время, проверяя, что осталось от неё после ночи. Боль была, но уже не та, что рвала изнутри, а распределённая по телу, как груз, с которым придётся жить какое-то время. Голова ясная, жар не вернулся. Она медленно приподнялась на локте, чувствуя, как шкуры под ней сминаются. Тело отозвалось неохотно, но послушалось. Несколько секунд она просто сидела, прислушиваясь к себе. У очага шевелилась Мод. Та уже была на ногах, хотя по тому, как она медленно наклонялась и выпрямлялась, придерживая поясницу, было ясно, что и её утро не проходит легко. Она подкинула в угли щепу, помешала что-то в котелке длинной ложкой и, не оборачиваясь, пробормотала:       — Проснулась. Значит, день не зря начался. Лана хрипло выдохнула, не зная, что на это ответить. Просто сидела и смотрела, как старуха двигается у очага. Шульц спал. И это было первое, что её по-настоящему удивило. Он сидел, привалившись к стене, голова чуть наклонена набок, подбородок почти касался груди, рука лежала на колене, пальцы расслаблены. Спал без напряжения, и во сне лицо у него было другое. Выглядел моложе, что ли, или просто устал до такой степени, что с него слетела вся привычная собранность.       — Пусть спит, — сказала Мод, не оборачиваясь, и голос её прозвучал тише обычного. — Вчера чуть не упал. Делал вид, что всё нормально, а сам еле стоял. Меня не обманешь. Пока Шульц спал, Мод заставила Лану пересесть ближе к свету и осмотрела повязки, проверила швы и принесла миску с водой.       — Давай сама. Руки должны помнить, что они живые. Вода была прохладной, и Лана вздрогнула, когда тряпка коснулась лица. Кожа отзывалась чувствительно, особенно там, где раньше была грязь и запёкшаяся кровь. Она провела по лицу привыкая к ощущениям. Когда Шульц проснулся, в хижине уже было светло. Взгляд был пустой и настороженный, рука дёрнулась к поясу, где обычно висел револьвер. Потом он увидел Лану и Мод у очага и только тогда тихо выдохнул.       — Проспал, — сказал он хрипло.       — Да, — ответила Лана. — Это было полезно. Они поели без лишних разговоров. Еда была простая, та же похлёбка, что и вчера. Оба ели медленно, каждый думал о своём. Потом Шульц занялся лошадьми. Проверял подпруги, копыта, снаряжение, каждую пряжку и ремешок. Лана видела в окно, как он стоит рядом с Фрицем, положив руку ему на шею, и что-то тихо говорит, на что тот отзывался, шевеля ушами. Лана собиралась медленно. Каждое движение требовало внимания, она останавливалась, прислушивалась к себе и только потом делала. Но сегодня она уже могла делать это сама. Натянула сапоги, застегнула ремень, волосы собрала в хвост. Руки слушались. Перед самым выходом Мод подошла к ней, сунула в руки маленький свёрток из грубой ткани, перевязанный бечёвкой.       — На боль. Заваривать, пить по глотку, не больше. И если начнёт тянуть швы, тоже. Не забывай, а то опять скрутит где-нибудь в поле, а меня рядом не будет. Лана взяла свёрток, и пальцы сами сжались вокруг него.       — Спасибо. Вы спали нас.       — Потом скажешь, — отмахнулась Мод. Потом она посмотрела на Шульца, который как раз вошёл в дверь.       — А ты следи. Она умнее, чем выглядит, но не умнее боли. Боль всегда хитрее.       — Обязательно, — ответил он. Они вышли. Воздух ударил в лицо свежестью, пахло мокрой травой и сырой землёй. Фриц фыркнул, кобыла Ланы повела ухом, но стояла смирно. Шульц помог Лане сесть в седло. Пару-тройку дней назад это, может, и задело бы её, но сегодня было просто разумно. Он сел следом, поправил поводья и только тогда посмотрел на неё.       — Готова?       — Не знаю, — честно ответила она. — Но поехали. Он усмехнулся.       — Обнадёживает. Они двинулись. Копыта стучали глухо по влажной земле, ветки скребли по одежде и оставались позади. Лана не оглядывалась, но краем глаза видела, как Шульц на секунду обернулся. Позади осталась хижина, тонкий дым над крышей и старая женщина, которая не махала вслед. Просто стояла у двери, сложив руки на животе, и смотрела, пока они не скрылись между деревьями.