Револьверы, динамит и немного немецкого

Она едва держалась. Дыхание ломалось, каждый выдох влажным теплом обжигал тело Шульца сквозь рубашку. Пальцы вцепились в его одежду той мёртвой, бессознательной хваткой, когда тело уже не спрашивает, а просто держится. Шульц перехватил её под локоть, другой рукой обнял за спину и потащил в сторону от края.       — Ты слышишь меня? Лана дернула головой, отгоняя темноту. Шульц оттащил её к камням, опустился вместе с ней и придержал, пока не убедился, что она хотя бы сидит. Она снова уткнулась ему в грудь.       — Не отключайся. Слышишь? Лана не ответила, только веки дрогнули. Он встряхнул её за плечо, больно схватив за ключицу.       — Слышу… — выдохнула она. Шульц отстранил её ровно настолько, чтобы убедиться, что она ещё здесь, потом поднялся и шагнул к Бонду. Тот лежал головой в сторону. То, что осталось от лица, напоминало раздавленный фрукт. Скула вмята внутрь, нос сломан и сдвинут в сторону так, что хрящ торчал наружу белым осколком. Кожа на лбу лопнула от удара, обнажив кость, и кровь заливала всё сплошным тёмным покровом, уже начавшим густеть на воздухе. Один глаз вытек, второй остекленел и бессмысленно смотрел в небо. Под головой растекалась тёмная лужа, смешанная с пылью и гравием. Он присел, стараясь не вляпаться коленом в кровь, обшарил тело и одним точным движением вывернул внутренний карман. Пальцы сразу нащупали перетянутые узкой лентой бумаги. Не разворачивая, сунул их под жилет. Больше ничего ценного не нашёл. Он выпрямился и замер. Звук пришёл издалека, глухой и тяжёлый, прокатился по камням и стих. Потом ещё раз и ещё. Лошади. Шульц развернулся, в два шага оказался рядом с Ланой и схватил её за плечо.       — Подъем. Живо. Она подняла голову, попыталась сфокусироваться, но глаза не слушались.       — Что?..       — Нас сейчас накроют. Лана медленно моргнула, собирая себя обратно.       — Бонд?.. Он подхватил её под мышки и рывком поставил на ноги. Нога подвернулась, и она вцепилась ему в плечо, оставляя на рубашке кровавый след. Он переждал, пока она найдёт опору и только тогда чуть ослабил хватку.       — Если опять рухнешь, я тебя сам добью, — сказал он жёстко. Она дёрнула уголком рта. То ли улыбка, то ли гримаса.       — Попробуй. Шульц поймал это движение и на секунду выдохнул. Если огрызается, значит, не всё потеряно. Копыта уже слышались отчётливо, времени больше не было. Они ушли по тому самому узкому обходу, где карниз уходил ниже уступа и скрывался за скалой. Камень под его ладонью был горячим, кое-где крошился и сыпался вниз мелкой пылью. За спиной он слышал её рваное дыхание, и чувствовал, как она всем весом наваливается на его руку. Он тянул её вперёд, цепляясь за выступы, и молился, чтобы у неё хватило сил не рухнуть прямо здесь. Сверху уже слышались голоса, несколько сразу, резкие, с металлическим звоном упряжи и топотом по камню. Они не пытались идти тихо, и это работало на руку. Узкий карниз вывел их под нависающую плиту. В разломе пахло сухим камнем и пылью, а ещё кровью, которая натекла в небольшую лужицу у ног. Она дышала через раз, закусив губу, и не открывала глаз. Шульц прижался плечом к стене и замер. Сверху доносились голоса, грубые и отрывистые. Кто-то сплюнул, кто-то выругался. Сапоги протопали прямо над головой, и мелкие камешки посыпались им на плечи. Минуты тянулись. Снаружи шумел воздух, шаги постепенно уходили дальше, к самой каменоломне. В какой-то момент осталось только эхо и редкий стук камней под сапогами где-то далеко. Как только Шульц понял, что рядом больше никого нет, наклонился к ней и тихо сказал:       — Пошли, пока они не догадались прочесать низ. Она кивнула, хотя не была уверена, что поднимется. Он не спрашивая, подхватил её и вывел из щели. Воздух ударил в лицо жарой и пылью. После сырой прохлады разлома он казался почти осязаемым. Солнце висело низко и било прямо в глаза, так что приходилось щуриться и идти почти вслепую. Лана закашлялась, сплюнула пыль, но не остановилась. Шульц держал её и чувствовал, как дрожат мышцы под его пальцами. Осыпь жила своей жизнью. Камни уходили из-под ног и катились вниз, увлекая за собой другие. Лана споткнулась, и он дёрнул её на себя, чувствуя, как в плече что-то хрустнуло и обожгло болью. Она вцепилась в него, повисла на секунду, потом выровнялась. Он переждал, пока боль утихнет, и они пошли дальше. К лошадям добрались, когда над каменоломней снова поднялись голоса. Шульц не стал смотреть, просто посадил Лану на её лошадь, потом забрался на Фрица, боль в плече сжалась в одну плотную точку, но он только выругался сквозь зубы и тронул поводья. Они двинулись подальше от Санта-Фе. Он увёл их в сторону, куда тропы не было вовсе, где камень переходил в сухую траву, а потом в редкий лес. Ехали долго, пока каменоломня не исчезла из вида и за спиной не осталась только пыль. Лана почти не говорила и держалась только потому, что держаться было нужно. Несколько раз её качало в седле, и каждый раз он бросал взгляд через плечо. Её голова падала на грудь, потом резко вскидывалась, и она снова пыталась удержать спину прямо. Пыль на её лице смешалась с потом и запёкшейся кровью. Шульц смотрел на неё и считал.       — Не спи, — говорил он негромко. — Не сейчас. Она мотала головой, но глаза закрывались сами. Боль шла волнами. Лана чувствовала, как пот стекает по вискам, рубашка прилипла к спине и как каждый толчок сердца отдаётся в ранах. В какой-то момент она перестала понимать, где заканчивается боль и начинается просто усталость. Когда лес стал гуще, а солнце ушло ниже, он увидел строение: низкое, почти вросшее в землю. Дом или то, что от него осталось. Крыша провалилась местами, но стены держались и стояла каменная труба.       — Здесь, — сказал он. Шульц помог ей слезть. Нога подвернулась, но он подхватил Лану, довёл до двери, толкнул плечом. Внутри пахло старым деревом, золой и мышами. Пол был кривой, в углу очаг, давно холодный, но целый. Половица под ногой Шульца отозвалась глухим, больным стоном. Свет пробивался сквозь щели в крыше. Он усадил её у стены, но она сразу начала сползать вбок. Он поправил её и привалил плечом к доскам. Когда понял, что она сидит, пошёл к лошадям, отвёл их в тень и вернулся с седельной сумкой. Лана стала ещё бледнее, и держалась только на упрямстве. Губы потеряли цвет, а на скулах выступили капли пота, хотя в доме было холодно.       — Сейчас, — сказал он. — Только не вырубайся. Она хотела ответить, но вместо слов вышел только хриплый выдох. Он достал флягу, тряпки и бинт, то немногое, что было. Положил нож рядом, на всякий случай, и только потянувшись к её рукаву, заметил, как мелко подрагивают пальцы. Сжал кулак. Разжал. Дрожь не ушла.       — Сейчас, — повторил он. Уже себе. Он сжал пальцы ещё раз, проверяя слушается ли рука вообще. Ладонь дрожала мелко и противно. Шульц посмотрел на неё с коротким раздражением, выдохнул и перестал пытаться это контролировать. «Ich weiß nicht, was ich tue.». Он отогнал её сразу, но она вернулась. «Sie verblutet, und ich weiß nicht writer». Это было страшнее боли в плече. Шульц привык, что у него есть план. Хороший, плохой или кривой, но есть. А сейчас не было ничего. Только пальцы ходуном, её кровь и тишина, в которой они могли умереть к утру. «Reiß dich zusammen. Sie sieht dich an». Она не смотрела. Шульц выдохнул, намеренно медленно, провёл языком по пересохшим губам и сказал себе: буду действовать по порядку.       — Дай руку. Лана не сразу поняла, о чём он, потом подняла, но движение вышло неуверенным, пальцы дрожали в унисон с его. Он сам взял её запястье без лишних церемоний, подрезал рукав ножом, но ткань не хотела расходиться, так как намертво прилипла. Он оторвал её одним уверенным движением, и Лана резко втянула носом воздух и вцепилась другой рукой в землю, так что побелели пальцы. Он старался не смотреть на её лицо.       — Терпи.       — Я… пытаюсь… Он добрался до раны. Кровь сочилась, края были рваными, кожа вокруг распухла. Шульц промокнул, не пытаясь сделать чисто, только чтобы понять, с чем имеет дело. Пальцы снова дрогнули.       — Навылет, — сказал он. — Это хорошо.       — Да… прекрасно, — едва слышно выдохнула она. Он затянул новую повязку слишком туго, но иначе было нельзя. Лана зажмурилась, плечи дрогнули, но руку не вырвала.       — Хорошо, — он даже не понял, сказал это ей или себе. — Теперь нога. Она попыталась отодвинуться, скорее рефлекторно, чем осознанно, но он уже опустился ниже и осторожно потянул ткань штанов вверх. Она прилипла не хуже, чем на руке. Он тянул медленно, миллиметр за миллиметром, чувствуя, как она вздрагивает при каждом движении. Лана не издала ни звука, только челюсть сжала так, что на скулах заходили желваки. Он видел это краем глаза и продолжал. Рана на ноге выглядела иначе. Пуля содрала кожу и мясо неровной бороздой. Края разошлись, обнажив тёмно-красную плоть, и в глубине раны темнели обрывки ткани от штанов. Кровь сочилась медленно, уже начиная густеть по краям. Он промокнул тканью, стараясь не давить. Лана издала короткий сдавленный звук, и Шульц почувствовал, как у самого внутри всё сжалось.       — Прости, — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать.       — Не… — Она едва покачала головой. — Просто делай. Он перевязал, как мог, и узел вышел неаккуратный, но держал. Руки наконец перестали дрожать. Или он просто перестал это замечать. Плечо ныло тупо и глубоко, спина затекла, а ладони были липкими от её крови. Он вытер их о штаны, но легче не стало, она уже въелась в кожу, и смыть её было нечем. Шульц откинулся к стене и на секунду закрыл глаза, позволяя себе ровно один вдох, в котором не нужно было думать, но мысль всё равно пришла. «Если она умрёт здесь, это будет чертовски неудобно» Он сам не поверил в это оправдание и отогнал эту мысль, но она уже сделала своё дело: он понял, что врёт себе. И от этого стало только хуже. Шульц открыл глаза и посмотрел на неё. Грудь поднималась и опускалась, редко, но ровно. На скуле темнел синяк, которого он не заметил раньше и выглядела она так, будто её тащили по земле несколько миль. Тишина в доме навалилась тяжёлая, пахнущая пылью и кровью. Снаружи ничего не было слышно. Пока что.       — Они могут пойти по следу, — сказал он негромко.       — Или не… — слова у неё слипались, губы пересохли.       — Или да. Она не ответила.       — Долго тут не задержимся. Он достал флягу, поднёс к её губам и велел пить медленно. Лана сделала глоток, закашлялась и вода потекла по подбородку, смешиваясь с грязью и запёкшейся кровью. Шульц подождал, пока она отдышится, и снова поднёс флягу. Второй глоток пошёл легче. Он убрал флягу, посмотрел на очаг и на провал в крыше. Рука сама потянулась к огниву, но он одёрнул себя. Дым поднимется столбом, и тогда их найдут быстрее, чем она успеет согреться. Нет.       — Скоро двинемся. Сначала она не ответила, потом слабым голосом спросила куда. Он задержался на секунду, прежде чем ответить.       — Туда, где нас не ждут. Она попыталась выдавить смешок, но вышел какой-то сдавленный выдох, больше похожий на всхлип.       — Значит… далеко… Впервые за всё время позволил себе подумать, что, может быть, они действительно дотянут. Спустя минут десять он поднял её, помог доковылять до лошадей и снова усадил в седло, сам забрался на Фрица, тронул поводья, и они медленно двинулись прочь от дома. Лошади шли сами, и в их медленном, тяжёлом шаге чувствовался конец долгого дня. Лана в седле почти не держалась, и несколько раз он чувствовал, как её качает, и тогда просто придерживал за пояс, не давая упасть. Солнце ушло за край деревьев, свет стал тусклым и грязно-жёлтым. Ветер сделался холоднее, забирался под одежду, и влажная рубашка Ланы сразу стала ледяной. Она вздрогнула в седле, но не проснулась. Шульц потянулся к седельной сумке и вытащил сюртук. Не первой свежести, пыльный, но сухой и плотный. Он накинул его ей на плечи. Дорога тянулась в сумерках, потом в темноте и холод крепчал. Лана пару раз открывала глаза, мутно смотрела перед собой и снова роняла голову на грудь. Шульц бросал взгляд через плечо. Они ехали ещё долго. Темнота сгустилась, и дорогу приходилось угадывать. Шульц уже начал думать, что придётся останавливаться прямо посреди голого склона, когда впереди проступили очертания двух каменных гряд, а между ними ложбина. Он свернул туда. Спешился и подошёл к Лане. Она сидела в седле, уронив голову, и не шевелилась. Он потянул её вниз, и как только ноги коснулись земли, она сразу начала заваливаться. Шульц подхватил её и прижал к себе, переждал, пока она окончательно проснётся, потом отвёл в ложбину и посадил на землю, спиной к камню. Шульц быстро отвёл лошадей чуть дальше, привязал их к низкой ветке, снял седельные сумки, вернулся и опустился рядом. Сумку Ланы он расстегнул без спроса, нашёл там иглу, нить и свёрнутую чистую ткань. Кровь пошла снова. Рана на руке открылась под старой повязкой, и ткань пропиталась насквозь. Он тихо выругался, но Лана этого уже не услышала. Её голова откинулась к камню, а дыхание стало частым.       — Нет, — сказал он негромко. — Не вздумай. Он развязал повязку, но она, конечно же, снова прилипла, и он отдирал её медленно, чувствуя, как кожа не хочет отпускать. Под ней было слишком горячо, и от этого его пальцы снова дрогнули. Игла вошла неровно. Лана дёрнулась всем телом, но не проснулась. Нить тянулась тяжело, цеплялась за края, и каждый стежок давался с усилием. Шульц работал медленно. Плечо горело и рука не слушалась, но он продолжал. Когда шов сошёлся, он затянул новый бинт. Потом достал флягу и поднёс к её губам.       — Пей, — сказал он, хотя знал, что она не слышит. Смочил ей губы, капнул немного воды в рот. Она сглотнула рефлекторно, и он выдохнул. Ночь опустилась быстро. Холод пополз по земле, и по ощущениям забрался прямо под кожу. В кустах зашуршало, и Шульц сразу вскинул голову, рука сама легла на револьвер. Просто зверёк. Жар начался не сразу. Сначала её просто бросило в дрожь: дыхание участилось, грудь заходила часто и неровно, мелко затряслись плечи. Потом губы зашевелились, и слова пошли рваными обрывками.       — Не… не туда… Элиот… не иди туда… Он замер. Имя прозвучало так ясно, словно она была в полном сознании. Элиот. Шульц почувствовал, как её пальцы скребнули по земле, пытаясь ухватить того, кого уже не было.       — Лана, — позвал он тихо.       — Он… там… не оставляй… — пальцы продолжали скребсти по земле, зарываясь глубже. Голос сорвался в хрип. Шульц подался ближе, перехватил её руки и прижал её к себе. Лана упёрлась лицом ему в грудь и затихла на секунду, но потом снова зашептала. Слова путались, превращаясь в бессвязное бормотание. Он смог разобрать только имя. Элиот. Снова и снова. Шульц притянул её сильнее, чтобы не билась о камень, и она вцепилась в его рубашку на спине мёртвой хваткой. Он чувствовал как дрожь проходит через всё её тело и отдаётся в нём самом. Он сидел и ждал. Минуту, две, десять. Дрожь постепенно стихала и дыхание выравнивалось. Она обмякла в его руках, тяжёлая и горячая.       — Вот так, — говорил он очень тихо. — Вот так. Он сидел, одной рукой удерживая её, другой нащупав револьвер. Всматривался в темноту, но ночь молчала. Тишина стояла такая, что он слышал собственный пульс и её дыхание. Больше ничего. Шульц не спал ни минуты. К утру холод начал слабеть, небо едва заметно посветлело, а он всё сидел, прижимая её к себе. Её лоб всё ещё горел, но дышала она ровнее. Хрипы ушли. Рассвет просачивался сквозь ветви тонким, ещё бесцветным светом. Холод стал плотнее. Деревья вокруг постепенно выходили из темноты, обретая форму. Шульц всё ещё сидел почти в той же позе, в какой остался ночью. Спина затекла, плечо давно перестало быть болью и стало отдельным, глухим центром тяжести, с которым приходилось мириться. Он не позволял себе расслабиться: любое резкое движение могло разбудить её или спровоцировать новый приступ жара, поэтому он просто сидел и ждал, слушая, как где-то далеко начинает щебетать первая птица и как ветер трогает верхушки деревьев, ещё не решаясь спуститься вниз. Сначала дыхание Ланы стало глубже, потом пальцы, те самые, что ночью вцеплялись в него бессознательно, сжались уже осознанно и она почувствовала, что упирается во что-то тёплое. Что это «что-то» дышит, пахнет пылью, потом и чем-то знакомым. Она открыла глаза. Взгляд был мутным, и несколько секунд она просто смотрела перед собой, не узнавая ничего. Боль в руке пришла сразу, как только она попыталась немного пошевелиться, нога отозвалась глухим ударом где-то глубоко внутри. Она замерла, пережидая, и от этого внутри появилось раздражение на собственную беспомощность и зависимость от чужого плеча. Ну хотя бы жива. Она скосила глаза вбок и увидела его руку. Шульц держал её, прижимая к себе, и, кажется, не спал всю ночь. Его пальцы лежали на её плече. Она смотрела на них и не знала, что с этим делать. Злость на себя мешалась с чем-то ещё. Лана отогнала все мысли и попыталась сесть, но новая волна боли остановила её, и она сдавленно простонала.       — Не дёргайся, — сказал он тихо.       — Сколько… — голос вышел сиплым, как будто горло забило песком. Она стиснула зубы, сглотнула, попробовала снова. — Сколько прошло?       — Ночь, — коротко ответил он. Она почувствовала, как внутри что-то сжалось, но не дала этому хода. Не сейчас. Лана попыталась приподняться, но боль снова вернулась в тело, горячая и тупая, напоминая, кто здесь главный. Рука дрогнула, и Шульц удержал её, как делал уже много раз за эти дни. Она хотела отдёрнуться, но не стала.       — Медленно, — сказал он. — Пить будешь? Лана кивнула. Шульц поднёс флягу. Вода оказалась почти болезненно холодной, обожгла горло, но после второго глотка мир немного перестал плыть. Достаточно, чтобы мысли начали собираться во что-то осмысленное. Какое-то время они просто сидели молча. Лес вокруг просыпался медленно. Где-то в кустах зашуршало, и Шульц мгновенно вскинул голову, рука дёрнулась к револьверу. Птица. Он выдохнул и опустил руку. Лана заметила это движение и отвела взгляд.       — Они далеко? — спросила она, даже не зная, кого имеет в виду: людей из каменоломни, тех, кто мог пойти по следу, или вообще всех, кто хотел бы увидеть их мёртвыми.       — Не знаю, — ответил Шульц. — Но ночью было тихо. «Значит, мы не умерли просто потому, что им было лень идти дальше или они искали не там»       — Бонд? — спросила она тихо. Он ответил без паузы.       — Мёртв. Внутри не дрогнуло ничего. Ни облегчения, ни радости, ни злости. Только пустота. Она убила его своими руками, размозжила лицо, пока он не перестал дышать. И сейчас, услышав это, она не почувствовала ровным счётом ничего. Это пугало больше, чем сама смерть. Лана отвернула голову, не желая, чтобы Шульц увидел это выражение на её лице. Он немного отодвинулся, чтобы осмотреть раны, и холодный утренний воздух сразу занял место его тепла. Лана поёжилась. Повязки потемнели, но держались. Он проверил шов и сдержанно выдохнул. Она заметила как дрожали его пальцы и снова отвела взгляд. Он старался скрыть, а она делала вид, что не видит. Так было проще обоим.       — Ногу не напрягай, — сказал он. Она не собиралась спорить. Снаружи лес постепенно набирал звук: шорохи в траве, перекличка птиц, первый настоящий ветер, который пробрался под ветви и тронул её волосы. Мир возвращался к обычной жизни.       — Мы не можем оставаться здесь, — сказал он.       — Дай немного времени, — тихо попросила она.       — Немного, — кивнул он. Он поднялся, и она услышала, как хрустнули его суставы, как он размял плечо и пошёл проверять лошадей. Его шаги были тяжёлыми и неровными, и она вдруг вспомнила, что он тоже ранен и его плечо, наверное, болит не меньше, чем её рука, но он не говорил ни слова. Шульц вернулся через несколько минут, молчаливый и собранный. Лана сидела с закрытыми глазами, привалившись головой к холодному камню.       — Спасибо, — сказала она, не открывая глаз.       — Рано благодарить, Fräulein. Она едва заметно улыбнулась.       — Знаю. Спустя десять минут Шульц подвёл к ней лошадь.       — Поехали. Она встала не сразу. Упёрлась ладонью в землю, чувствуя, как мелкие камешки впиваются в кожу. Хорошо. Боль в руке напоминала, что она ещё здесь. Выпрямилась. Тело слушалось неохотно, каждую мышцу приходилось уговаривать. Голова на секунду стала чугунной, повело в сторону, но она удержалась, вцепилась в гриву. Шульц не отпускал, пока она не оказалась в седле и не перехватила поводья обеими руками. Они тронулись. Камни под копытами сперва стучали глухо, потом сменились сухой землёй, потом снова камнем. Дороги здесь не было, только чья-то старая попытка пробраться через местность, где нормальные люди не ходят. Тянулись низкие серые холмы, изъеденные ветром, колючие кусты цеплялись за одежду и царапали сапоги. Пыль взлетала из-под копыт и садилась на всё сразу. Солнце поднималось выше и било уже не сбоку, а почти сверху. Тепло стало липким и тяжёлым, воздух давил на плечи. В нём висел запах горячего камня и сухой травы, горьковатый и резкий. Где-то далеко трещали кузнечики, и звук этот был слишком громким на фоне остальной тишины. Шульц ехал сбоку, чтобы видеть Лану боковым зрением. Он молчал, но иногда бросал короткий взгляд, оценивающий и быстрый, как будто сверял её с каким-то внутренним счётом. Один раз он поправил поводья и на секунду задержал руку в воздухе, будто хотел что-то сказать, но передумал. Лана не чувствовала себя цельной. В голове было вязко, мысли шли с опозданием. Каждый шаг лошади отдавался где-то в теле не болью, а глухой тяжестью. Слишком много крови, слишком мало сна, слишком много всего за последнее время. Она заставляла себя сидеть прямо, не сваливаться вбок и не отпускать поводья, потому что если отпустит, то уже не соберётся обратно. Шульц смотрел на неё и прикидывал: ещё час, может, два. Потом придётся останавливаться, и плевать, кто там сзади. Но она держалась дольше, чем он ожидал. Это радовало и злило одновременно. На чём вообще держится это упрямство? Пейзаж начал меняться. Камни становились ниже, трава гуще, появились первые тонкие деревья, искривлённые ветром, с бледной облупившейся корой. Потом деревьев стало больше, тень легла на землю пятнами, и дышать стало чуть легче. Ветер перестал пахнуть пылью, принёс запах сухой листвы и чего-то тёплого, древесного. Лана вдохнула глубже.       — Держишься? — спросил Шульц, не поворачивая головы.       — Еду же, — ответила она, но голос вышел глухим. Он промолчал. Она тоже. Через время дорога стала мягче, лошади пошли тише, копыта уже не стучали, а глухо шлёпали по земле. Именно тогда её начало клонить сильнее. Тело решило: опасности нет, можно выключаться. Она несколько раз ловила себя на том, что глаза закрываются сами. Один раз чуть не потеряла равновесие, но успела вцепиться в луку седла, и пальцы заныли от напряжения. Шульц заметил. Сейчас он замечал всё.       — Не спи, — сказал он негромко. — Ещё немного. Лана кивнула, не доверяя голосу. В горле пересохло так, что слова бы всё равно не вышли. Ещё через какое-то время он остановился сам, не спрашивая. Просто потянул повод и дал лошадям сбросить шаг.       — Привал.       — Я могу ехать дальше.       — Нет, — отрезал он. Она хотела возразить, но спорить сил не было. Шульц подошёл, придержал её за талию, и она почувствовала, как его пальцы сжались чуть крепче, чем нужно. Помог спуститься. Лана едва не пошатнулась, но удержалась, упрямо не давая себе упасть, и в этом была вся она. Опустилась на землю, прислонилась спиной к дереву, кора которого была тёплой и шершавой, и закрыла глаза на несколько секунд. Только тогда до неё дошло, насколько ей на самом деле плохо. Шульц достал из седельной сумки сухой хлеб, вяленое мясо, отломил и протянул.       — Не хочу.       — Я не спрашиваю. Лана взяла. Жевать было трудно, хлеб крошился во рту, глотать ещё труднее. Она заставила себя. Он подал флягу. Вода тёплая, отдаёт железом, но всё равно пошла. Шульц забрал флягу, дождался, когда доест, и проверил повязки. Ничего не спрашивал. Просто делал. Они двинулись снова, когда тени стали длиннее, а солнце потянулось к горизонту, окрашивая всё в рыжий и серый. К закату лес окончательно сменился. Высокие стволы разошлись, пошли редкие искривлённые сосны, сухая трава и чёрные камни, торчащие из земли. Воздух стал прохладнее. Вместе с ним пришла усталость, которая не валит с ног, а выедает волю изнутри. Лана сидела в седле, но не держалась. Её держала только мысль, что падать нельзя. Мир перед глазами то плыл, то резко возвращался, и она уже не понимала, что из этого настоящее. Шульц ехал рядом. За эти часы это стало чем-то вроде инстинкта: не выпускать её из поля зрения и держать ровно на расстоянии вытянутой руки. Он смотрел на её спину, на то, как она чуть покачивается в седле, и думал, что ещё немного, и она просто выпадет, а он не успеет подхватить. Эта мысль была глупой и ненужной, но он не мог от неё избавиться. Когда он увидел дым, это не было похоже на обычный костёр. Тонкая, почти ровная нить поднималась над деревьями. Он замедлил лошадь. Лана заметила это не сразу, но когда заметила, вцепилась взглядом в ту же точку, и в глазах на секунду мелькнуло что-то осмысленное. Она моргнула, пытаясь поймать фокус, и голос прозвучал хрипло.       — Печь. Они свернули с намеченного пути. Лошади шли почти беззвучно, трава глушила шаги, ветки едва трещали. Через несколько минут между деревьями показалась хижина. Низкое строение с дёрновой крышей, проваленной местами, и каменной трубой, из которой шёл дым. Лошадей оставили ниже, в тени разлапистой сосны. Дальше пошли пешком. Лана двигалась медленно, потому что каждое движение требовало усилия, и она тратила его расчётливо. Нога подволакивалась, руку прижимала к себе. Шульц шёл чуть позади, готовый подхватить, но не трогал. Дверь была закрыта. Ни света в окне, ни звуков, только запах дыма и сухих трав, горьковатый и тёплый. Шульц вдохнул. Полынь. Или что-то похожее. Он постучал тихо, выждал и постучал снова, уже увереннее. Внутри раздался скрип половиц и шарканье, потом дверь открыла женщина с кожей, собранной в тонкие складки, светлыми, острыми глазами и седыми волосами, собранными кое-как, будто она не причёсывалась, а просто убирала их с лица. Она долго смотрела, сначала на него, потом на Лану.       — Живая, — пробормотала она, как себе. — Ну и ладно. Рано ещё. Потом уже им, громче:       — Заходите. Не стойте на ветру. Внутри было тесно, но тепло. Низкий потолок, земляной пол, очаг в углу с тлеющими углями, от которых шло сухое, ровное тепло. Пахло дымом, землёй и чем-то травяным. На стенах висели пучки сухих растений, в углу стояла грубая деревянная скамья, у очага лежал старый половик, вытертый до основы. Лана обвела взглядом помещение и выдохнула.       — Сюда, — кивнула женщина на скамью. — Не у двери, там тянет. Лана села, выпрямив спину. Это стоило ей последних сил, и Шульц видел, как побелели костяшки её пальцев, вцепившихся в край скамьи. Он остался стоять рядом, рука лежала на кобуре, и взгляд его скользил по углам, окну, по двери, привычно изучая помещение.       — Мы не задержимся, — сказал он, посмотрев на женщину. Старуха хмыкнула, не поднимая глаз, и принялась перебирать какие-то тряпки в углу.       — Никто не задерживается. Все спешат. Потом лежат. — И уже себе, тише: — Ну, кроме тех, кого уже не торопят. Лана переглянулась с Шульцем. Он чуть повёл бровью — то ли соглашаясь, то ли просто отмечая: странная. Лана и сама это чувствовала. От старухи веяло чем-то спокойным и жутковатым одновременно. Такие люди живут долго не потому, что им везёт, а потому, что они знают что-то, чего не знают другие и делятся этим знанием редко. Шульц задержал взгляд на старухе чуть дольше, чем того требовала вежливость, но она не обратила внимания. Или сделала вид. Отметил про себя, что руки у неё грубые, но движения точные. Не боится чужаков с оружием. Либо бесстрашная, либо ей уже всё равно. Она опустилась перед Ланой, прищурилась, и взгляд её стал оценивающим.       — Покажи. Лана подняла руку. Шульц стоял рядом, и она невольно опёрлась плечом о его бедро. Держать себя прямо больше не могла. Женщина поддела бинт, но он поддался не сразу.       — Ну конечно, — буркнула она. — Прилипло… Куда ж ему не прилипнуть… Потянула. Лана зажмурилась, плечо повело. Шульц почувствовал это, как будто удар пришёлся по нему, и его ладонь сама легла ей на плечо, придерживая. Когда бинт наконец отстал, старуха долго рассматривала швы, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую. Потом фыркнула.       — Кто это тебя латал… — пробормотала она вглядываясь в стежки. — Не я точно… Потом ещё ближе наклонилась, провела пальцем рядом со швом.       — Узлы как попало… стежки кривые… — и, уже себе под нос: — Шил человек, а не мастер. Ну… или торопился. Или боялся, что помрёшь раньше, чем закончит. Лана медленно перевела глаза на Шульца. В груди что-то сжалось и потеплело одновременно. Непривычное, острое чувство. Она не знала, куда его деть, поэтому просто смотрела. На его лицо, на то, как он встретил её взгляд спокойно, но в глубине мелькнуло что-то вроде смущённого раздражения. Он отвёл глаза первым. Она тоже отвернулась.       — Работает же, — сухо сказал он.       — Работает, — согласилась старуха. — Как телега на трёх колёсах. Доедет, если не трясти. И добавила, не поднимая глаз:       — Руки дрожали?       — Бывает.       — У всех бывает, — отрезала она, уже втягивая нитку. — Особенно когда важно. Шульц ничего не ответил, но где-то внутри отметил: она попала. Именно тогда, когда было важно, руки и подвели. Старуха промыла рану, и Лана почувствовала, как что-то холодное и щиплющее прошлось по коже. Женщина перевязала заново, туже и ровнее.       — Рука жить будет. Если не рвать. Если рвать, не ко мне потом… — И тут же себе: — Хотя всё равно припрутся. Потом взгляд её упал на ногу.       — Теперь нога, — буркнула старуха. — Вот где веселье. Лана напряглась заранее, и Шульц увидел, как она снова вцепилась пальцами в скамью. Женщина подложила ей под бедро сложенную тряпку, чтобы приподнять, и посмотрела на Шульца.       — Держи и не дай ей дёрнуться. Тут аккуратно надо. Он положил ладонь чуть выше раны, не спрашивая разрешения. Лана почувствовала тепло его руки, и странным образом это позволило ей расслабиться на долю секунды. Часть боли ушла в его ладонь. Или ей просто хотелось так думать. Старуха промокнула рану, сморщилась.       — Мясо рваное, края пляшут, но не до кости. Это хорошо. Она коснулась пальцем края раны, и тихо цокнула:       — Ровно бы… Да где ж тебе ровно, девка… — и тут, себе же: — Ну ничего, видела и хуже. Работала не спеша. Лана молчала, только смотрела в потолок, считая трещины в старых балках. Каждый укол иглы отдавался далеко за пределы раны, в позвоночник и затылок. Шульц чувствовал, как она напрягается под его ладонью, но не убирал руку.       — Почти… — пробормотала женщина. — Вот… ещё…. и ещё один… держись, девка… не развались сейчас… Последний узел. Она отстранилась, проверила, потянула слегка. Наложила повязку.       — Держаться будет. Если не прыгать. Если… — она махнула рукой. — Ладно. Поднялась, разогнула спину с тихим хрустом и посмотрела на Шульца.       — Снимай рубашку. Он замер.       — Простите?       — Прощаю. Ты тоже течешь, — отрезала она, даже не посмотрев. — Думаешь, я слепая? Он хотел было возразить, но понял, что это будет бесполезно. Снял жилет и рубашку осторожно, стараясь не задевать плечо. Старуха хмыкнула.       — Вот. Значит, болит. А если болит — значит, живой. Она кивнула ему на табуретку у стены.       — Садись. И не изображай из себя каменную статую. Он неохотно, но сел. Старуха наклонилась над его плечом, осмотрела перевязку, цокнула языком.       — Узел не там, натянул криво. Кровь идёт по краю… — и, уже самой себе: — Молодцы… оба молодцы… Лана смотрела на его спину и вдруг заметила старый шрам. То пулевое, которое она зашивала полгода назад в дешёвом салуне маленького городка и злилась на Шульца за его раздражающее спокойствие. Сейчас она смотрела на этот шрам и чувствовала, как внутри что-то медленно сдвигается с места. Отвела взгляд в сторону, уставилась на стену, на пучки сухих трав, на что угодно, лишь бы не на его спину. Старуха достала из маленького мешочка чистую тряпицу, налила на неё что-то травяное, от чего воздух снова стал горьким.       — Терпи, — сказала она уже ему, а потом сразу себе: — Ну куда он денется… Когда тряпка коснулась раны, Шульц напрягся. Женщина промокнула края, убрала запёкшуюся кровь и осмотрела шов. Она потянулась к полке над очагом, взяла горшочек, сняла крышку. Мазь была густая, почти чёрная. Она зачерпнула немного, растёрла между пальцами и начала вбивать в края раны. Не жалела. Шульц почувствовал, как состав холодит и щиплет одновременно. Старуха закончила втирать, вытерла пальцы о передник, взяла новую тряпку и сложила в несколько слоёв. Приложила к ране и подождала, пока ткань пропитается остатками мази, и только потом начала бинтовать. Проверила свою работу и удовлетворённо кивнула.       — Вот так. Шульц осторожно двинул плечом, проверяя, как тянет. Боль была тупая, но управляемая. Он поднял глаза на старуху.       — Спасибо. Она отмахнулась.       — Благодарить будешь, если утром проснётесь. Сейчас рано. Она поднялась, подошла к очагу, подбросила что-то в тлеющие угли. Пошёл смолистый запах.       — Ночь тут. Дальше не пойдёте, — сказала она. — Не в вашем состоянии. Шульц не спорил. Спорить было не с чем. Лана сидела, привалившись спиной к стене, и снова пыталась удержать мир от расползания по краям. Перед глазами плыло, в ушах стоял ровный, давящий гул. Она сжала челюсть, но это не помогло.       — Ложись, — сказала старуха. — Не на пол, на шкуры. И не двигайся лишний раз. Лана попыталась встать, и тело сразу напомнило, что это плохая идея. В следующую секунду ладонь Шульца уже скользнула ей под локоть, вторая легла на талию. Он ничего не сказал, просто принял её вес на себя и повёл. Сопротивляться сил не было, да и смысла тоже. В углу лежали шкуры и старое одеяло, пахнущее чем-то почти домашним. Он помог ей опуститься, подождал, пока она перестанет качаться, и только тогда убрал руки. Женщина присела рядом, на секунду задержала взгляд на лице Ланы, потом кивнула сама себе.       — Дышит. Не быстро. Уже неплохо… да… неплохо. Она поднялась, посмотрела на Шульца.       — Ты. Не вздумай падать. Мне двоих тащить не с руки. Он коротко кивнул.       — Благодарю за заботу. Я справлюсь.       — Все так говорят, — буркнула она, уходя к очагу. — Потом валятся. Всегда валятся. Она села на низкую скамью, взяла в руки что-то мелкое, то ли нитки, то ли сухие травы, и принялась перебирать. Пальцы двигались привычно, ловко, словно она могла делать это с закрытыми глазами. Может, и могла. Внутри стало тише. Огонь не горел, только угли трещали, и звук этот был почти мирным. Снаружи уже совсем стемнело, и лес вплотную подступил к хижине, ветер шуршал ветками. Лана лежала, слушая собственное дыхание. Оно шло неровно, но шло. Боль была повсюду, тупая и постоянная, но терпимая. Она чуть повернула голову и посмотрела на Шульца. Он сидел у стены, прямой и напряжённый, несмотря на усталость. Револьвер рядом, рука на колене, пальцы чуть согнуты, готовые в любой момент схватиться за рукоять. Караулит. Она хотела отвернуться, но не стала. Просто смотрела на его профиль, на то, как свет от углей ложится на скулы, как тени собираются под глазами. Устал. Смертельно устал. И всё равно сидит, вместо того чтобы лечь и закрыть глаза хотя бы на час. «Дурак».       — Ты будешь спать? — спросила тихо.       — Буду, — ответил он так же тихо.       — Врёшь.       — Разумеется. Она хотела сказать что-то ещё, но не смогла. Слова застряли в горле, смешались с болью и усталостью. Веки прикрылись, в груди потеплело, и она провалилась в сон так быстро, что даже не заметила, как перестала слышать треск углей. Шульц какое-то время на её подрагивающие ресницы и приоткрытые губы, потом перевёл взгляд на старуху, которая всё так же перебирала свои травы. Спать он не собирался. Просто сидел и слушал, как дышит Лана. Этого хватало.