Закаты в Рио

      Солнце снова ворвалось в номер без приглашения, но сегодня Минхо встретил его не с лёгким раздражением, а с глухой, пульсирующей болью в висках.       Он лежал на спине, уставившись в белый потолок, и пытался понять, почему комната вращается. Кондиционер работал на полную, но во рту было сухо, как в пустыне Атакама, а в ушах всё ещё звучал бас — тот самый, который вчера вибрировал в груди на пляже.       — Чёрт, — прошептал он по-корейски и прикрыл глаза рукой.       Тело болело. Не так, как после тренировок в спортзале, куда он ходил три раза в неделю по расписанию. Эта боль была другой — мышцы ног ныли от непривычных движений, поясница тянула от поворотов, которых он никогда не делал, а ступни горели от песка, который, кажется, набился во все возможные места.       Он повернул голову и увидел на тумбочке пустую банку из-под пива. Вчера он выпил две. Или три? Он не помнил. Помнил только, как Джисон смеялся, когда Минхо, отставив пустую банку, сказал: «Это отвратительно», а потом взял следующую.       Минхо сел на кровати, и мир качнулся. Он замер, давая голове время привыкнуть к вертикальному положению, и посмотрел на себя в зеркало напротив.       В зеркале отражался человек, которого он не сразу узнал.       Лёгкий загар — после всего одного дня на пляже! — тронул лицо, сделав кожу темнее на полтона. Волосы, которые он всегда укладывал с геометрической точностью, торчали в разные стороны, как у подростка после душа. На щеке виднелась полоска засохшего песка, который он, видимо, не смыл до конца. И браслет. На запястье всё ещё красовался тот самый браслет из чёрного и красного бисера, который дала продавщица, а Джисон завязал на закате.       Минхо уставился на браслет. Яркий. Нелепый. Совершенно не его.       Он потянулся, чтобы снять его, но пальцы замерли на полпути. Почему-то узел, который завязал Джисон, казался слишком сложным, чтобы распускать его с утра. Или дело было не в узле.       — Потом, — сказал он себе и пошёл в душ.       Ледяная вода должна была вернуть его к реальности. Должна была смыть песок, запах океана, тепло чужих рук на пояснице. Он стоял под струями, закрыв глаза, и пытался собрать себя заново. Ли Минхо. Двадцать три года. Наследник. Человек, который всегда держит лицо. Человек, у которого всё под контролем.       Он вышел из душа, тщательно вытерся, нанёс увлажняющий крем. Достал из чемодана свежую рубашку — белую, с длинным рукавом, идеально отглаженную. Застегнул пуговицы одну за другой, доводя каждую до конца. Брюки цвета слоновой кости. Носки. Часы.       В зеркале снова был Ли Минхо. Идеальный. Сдержанный. Правильный.       Браслет он спрятал в ящик тумбочки.       «Вчера я был кем-то другим, — подумал он, поправляя воротник. — Сегодня я снова я».       Он сел за стол, открыл ноутбук. Тридцать семь новых писем. Два от отца (оба — с пометкой «важно»), пять от менеджеров проектов, остальное — рассылки и предложения о сотрудничестве. Он начал просматривать их по одному, отвечая коротко и по делу, как учили.       Письмо от матери пришло отдельно, в личные сообщения.       «Минхо-я. Как твой первый день? Надеюсь, ты не забываешь про SPF. В Бразилии ультрафиолет очень агрессивный. Позвони, когда будешь свободен. Я волнуюсь. Твоя мама».       Он посмотрел на экран, и внутри что-то кольнуло. Не то чтобы сообщение было холодным — мать всегда заботилась о нём. Но после вчерашнего дня, после того, как его обнимали, хлопали по спине, называли «filho» и подсовывали кокосовую воду, когда он выглядел уставшим, слова матери показались ему… далёкими. Как голос из другого мира.       Он нажал кнопку видеозвонка.       Мать ответила после второго гудка. Она сидела в гостиной их дома в Каннам-гу, за спиной виднелась идеально расставленная фарфоровая коллекция, которую она собирала двадцать лет. Волосы уложены в безупречную причёску, на шее — жемчуг, который она надевала даже когда никуда не выходила. «Женщина должна быть готова к визиту в любую минуту», — говорила она.       — Минхо-я, — её лицо просветлело, когда она увидела его, но ровно настолько, насколько позволял этикет. — Как ты? Не заболел? Смена климата резкая.       — Всё хорошо, мама. Я в порядке.       — Ты выглядишь… загорелым, — она прищурилась. — Ты пользовался SPF?       — Да, мама.       — И какой фактор?       — Пятьдесят.       — Хорошо. — Она кивнула, удовлетворённая. — Как отель? Наши партнёры хорошо приняли?       — Всё отлично. Очень вежливые.       — Они должны быть вежливыми, — мать поправила жемчуг. — Это наша репутация, Минхо. Ты — лицо семьи, даже когда отдыхаешь.       — Я знаю.       Она помолчала секунду, и Минхо понял, что сейчас последует то, ради чего она действительно позвонила.       — Ты не забыл, что после отпуска у тебя встреча с семьёй Пак? Отец уже обсуждал с ними условия. Их дочь, Миён, очень образованная девушка. Училась в Бостоне.       Минхо сжал челюсть.       — Мама, я же говорил…       — Я знаю, что ты говорил, — перебила она мягко, но твёрдо. — Но время идёт, Минхо. Ты не можешь откладывать это вечно. Это не просто твоя жизнь, это будущее семьи. Ты понимаешь?       — Понимаю.       — Хорошо. — Она улыбнулась, и улыбка была тёплой, но Минхо знал эту теплоту — она была такой же частью ритуала, как жемчуг и причёска. — Отдыхай, сын. Но не забывай, кто ты есть. Это всего лишь отпуск.       — Да, мама.       Звонок закончился. Минхо сидел перед ноутбуком, глядя на застывшее изображение матери, и чувствовал, как в груди разрастается знакомая тяжесть.       «Это всего лишь отпуск, — повторил он про себя. — Танцы, пляж, тот парень — всё временно».       Он закрыл ноутбук, достал путеводитель и открыл страницу с планом на сегодня: музей современного искусства, обед в ресторане с мишленовской звездой, прогулка по парку Лаже. Идеальный маршрут. Безопасный. Правильный.       Он уже начал набирать номер такси, когда телефон зазвонил.       На экране высветилось имя: «Джисон (ларёк)».       Минхо замер. Палец завис над кнопкой «ответить». Он мог не брать. Мог сделать вид, что занят. Мог сказать себе, что сегодня он возвращается к нормальной жизни, к привычному ритму, к тому, кем он был до приезда в этот шумный, жаркий, слишком живой город.       Он нажал «ответить».       — E aí, Minhinho!       Голос Джисона ворвался в тишину номера, как солнечный свет в тёмную комнату. Громкий, быстрый, вибрирующий от энергии, которую, казалось, невозможно было передать по телефону, но у Джисона получалось.       — Ты живой? — продолжал Джисон. — Голова не болит после вчерашнего? Ты вчера пил как настоящий carioca! Ну, почти. Ты пил как carioca, который не умеет пить, но очень старается.       Минхо сжал телефон крепче.       — У меня всё нормально.       — Нормально? — Джисон рассмеялся. — Minhinho, когда человек выпивает три банки пива после того, как вообще не пьёт, у него не может быть «нормально». Ты сейчас сидишь с тёмными очками и молишься, чтобы никто не говорил громко, да?       — Я не сижу с тёмными очками, — соврал Минхо, хотя в данный момент очень хотел их надеть.       — Então, слушай, — голос Джисона стал серьёзнее, но в нём всё ещё чувствовалась улыбка. — Сегодня я покажу тебе самую лучшую бразильскую еду в Рио. Не отказывайся, это обязательно!       Минхо посмотрел на путеводитель, лежащий перед ним. Музей. Ресторан. Парк.       — Я не голоден, — сказал он.       — Это не важно. Фейжоада — это не про голод. Это про душу.       — У меня планы на сегодня.       — Какие планы? — Джисон говорил так, будто концепция «планов» была ему чужда.       — Культурная программа, — Минхо сам удивился тому, как глупо это прозвучало.       — Minhinho, — Джисон вздохнул, и в его голосе появилась нотка, которую Минхо не мог расшифровать. — Ты в Рио. Культурная программа — это я. Это фейжоада в доме, где тебя будут кормить, пока ты не скажешь «chega». Это музыка, которая играет не в концертном зале, а из окна соседа. Это жизнь. Настоящая. Не та, которую показывают в путеводителях.       Минхо молчал. В голове боролись две силы: одна — воспитанная годами контроля и дисциплины, которая требовала держаться плана, держать дистанцию, помнить, кто он есть. Другая — новая, слабая, но настойчивая, которая вспоминала закат на пляже, тепло чужих рук на пояснице и улыбку, которая не требовала ничего взамен.       — Это не очень удобно… — начал он.       — Minhinho, — перебил Джисон, и в голосе появилась та самая хитринка, которая вчера заставила Минхо танцевать. — Ты боишься, что тебе понравится?       Минхо закрыл глаза.       «Это всего лишь еда, — сказал он себе. — Только поесть и обратно».       — Хорошо, — сказал он. — Только поесть. И обратно.       — Claro! — радость в голосе Джисона была такой искренней, что Минхо невольно улыбнулся уголком губ. — Я заеду за тобой через час. Надень что-нибудь… как бы сказать… удобное. И не бери путеводитель. Он тебе там не понадобится.       Звонок завершился, и Минхо остался сидеть перед закрытым ноутбуком, глядя на свою идеальную рубашку и брюки.       Он переоделся в шорты и футболку.

***

      Джисон встретил его у выхода из отеля, сидя на старом мотоцикле, который, судя по виду, повидал лучшие дни. На нём была выцветшая жёлтая майка, шорты, и вместо шлема — кепка, надетая задом наперёд.       — Vem! — он похлопал по сиденью позади себя. — Так быстрее.       Минхо остановился на тротуаре, разглядывая транспорт.       — Мы поедем на этом?       — А ты хотел на такси? — Джисон усмехнулся. — В фавелу на такси? Minhinho, таксисты туда не ездят, если только клиент не заплатит в три дорого. А я не миллионер. Садись.       — Я не умею ездить на мотоцикле.       — А танцевать ты тоже не умел, — Джисон протянул руку. — Садись. Держись за меня. И не бойся.       Минхо посмотрел на протянутую руку, на мотоцикл, на Джисона, который улыбался так, будто они собирались на пикник, а не в одну из самых известных фавел Рио. Потом он вспомнил, что вчера тоже делал то, чего не умел. И ничего страшного не случилось.       Он сел на мотоцикл, неловко положил руки на плечи Джисона, но тот схватил его за запястья и обмотал его руками вокруг своей талии.       — Так держаться надо. Крепко. Не отпускай, — сказал он, и в голосе мелькнуло что-то, что Минхо не успел разобрать.       Мотор взревел, и они вписались в поток машин, которые двигались по набережной по своим, только им известным правилам. Ветер бил в лицо, волосы Минхо разметались, и он подумал, что его идеальная укладка окончательно и бесповоротно уничтожена. Почему-то его это не волновало.       Они ехали мимо пляжей, мимо отелей, мимо статуй и пальм. Потом свернули вглубь, и город начал меняться. Дома стали выше, улицы — уже, краски — ярче. На стенах появились граффити: лица, животные, абстрактные узоры, которые складывались в истории, которые Минхо не умел читать.       Джисон вел мотоцикл уверенно, лавируя между машинами, приветственно кивая прохожим, которые что-то кричали ему вслед. Минхо чувствовал, как напряжение уходит из плеч, как его тело привыкает к ритму дороги, к теплу чужой спины, к ветру, который нёс запахи, которых не было на набережной Копакабаны.       Здесь пахло не солнцем и океаном. Здесь пахло жизнью. Жареным мясом, специями, цветами, которые росли в горшках на балконах, и чем-то сладким, возможно, гуавой или маракуйей.       Они въехали в Росинью, и Минхо перестал понимать, где находится. Узкие, извилистые улочки поднимались вверх по холму, дома лепились друг к другу, создавая лабиринт, в котором, казалось, легко заблудиться. Люди сидели на порогах, дети бегали с мячом, где-то играла музыка — негромкая, но настойчивая.       Джисон остановил мотоцикл у небольшого дома, выкрашенного в бирюзовый цвет. Стены были покрыты граффити — яркими птицами и цветами, которые, казалось, летели и росли прямо из штукатурки. Над дверью висела гирлянда из сушёных цветов, а на подоконнике стояли горшки с базиликом и розмарином.       — Chegamos, — Джисон заглушил мотор и спрыгнул с мотоцикла. — Добро пожаловать… ну, почти в мой дом.       Минхо слез следом, чувствуя, как ноги дрожат после поездки.       — Почти?       — Это дом Лукиньо, — Джисон потёр затылок, и в его голосе впервые за день появилась нотка неловкости. — Мои родители живут… в другом месте. А здесь я часто бываю. Тия Роза — мама Лукиньо — она как вторая мать для всех нас.       — Понятно, — сказал Минхо, хотя понял не всё. Но спрашивать не стал.       Джисон уже открыл калитку и крикнул вглубь дома:       — Tia Rosa! Chegamos! Я привёз корейского принца!       — Não me chame de príncipe! — крикнул Минхо по-португальски, и Джисон обернулся с широкой улыбкой.       — О, ты учишь португальский! Já está virando carioca! Уже становишься местным!       Из дома вышла женщина.       Ей было, наверное, лет пятьдесят, хотя в Бразилии возраст по-прежнему оставался для Минхо загадкой. Она была невысокой, полноватой, с тёплой, смуглой кожей и волосами, собранными в пучок на затылке. На ней был цветастый передник, а в руках — полотенце, которым она вытирала руки.       — Meu Deus! — воскликнула она, увидев Минхо. — Это и есть твой кореец, Джисон?       — Тия Роза, это Минхо, — Джисон подошёл к ней и поцеловал в щёку. — Minhinho, это Тия Роза, лучший повар во всей Росинье.       Тия Роза не стала ждать, пока Минхо сделает первый шаг. Она подошла к нему, обняла — крепко, по-матерински, так, что он почувствовал запах чеснока и кофе, въевшийся в её кожу, — и поцеловала в обе щёки.       — Bem-vindo, filho! — сказала она, отстраняясь и оглядывая его с ног до головы. — Да какой же он красивый! Джисон, ты не говорил, что он такой lindo! И худой! Ты ешь, filho! У нас сегодня фейжоада, ты должен попробовать!       — О, я не…       — Come mais, filho! — Тия Роза уже тянула его за руку в дом, не слушая возражений. — В моём доме никто не уходит голодным!       Минхо бросил взгляд на Джисона, который шёл сзади, прикрывая рот рукой, чтобы скрыть смех.       — Спасибо, — сказал Минхо по-португальски, и Тия Роза обернулась с сияющими глазами.       — Говорит по-португальски! Meu Deus, que fofo!       Внутри дома было… всё. Минхо не мог подобрать другого слова.       Маленькая гостиная была заставлена мебелью, которая, казалось, помнила несколько поколений. Диван с выцветшей обивкой, кресло-качалка, которое скрипело при каждом движении, телевизор в углу, на котором шло какое-то шоу. Стены были увешаны фотографиями — люди, которых Минхо не знал, но которые смотрели на него с улыбками, такими же широкими, как у Джисона.       Запах, который он почувствовал ещё на улице, здесь стал почти осязаемым. Густой, насыщенный аромат чёрных бобов, которые томились на медленном огне, смешивался с запахом жареного мяса, чеснока, лука и чего-то копчёного. Минхо почувствовал, как желудок издаёт звук, который он не мог контролировать.       — Видишь? — Тия Роза рассмеялась. — Голод пришёл! Садись, filho!       За большим деревянным столом уже сидели люди. Лукиньо — Минхо узнал его по вчерашнему батлу — махнул рукой. Рядом с ним сидела девушка, которую Минхо не видел раньше, с длинными тёмными волосами и серьгой в носу. Двое детей — мальчик лет десяти и девочка чуть младше — спорили из-за пульта от телевизора. Мужчина в выцветшей футболке — видимо, отец Лукиньо — читал газету, но отложил её, когда увидел Минхо.       — É coreano? — спросил он, с интересом разглядывая гостя.       — Coreano, — подтвердил Джисон, усаживая Минхо на свободный стул. — Но мы его зовём Minhinho.       — Minhinho? — дети перестали спорить и уставились на Минхо. Девочка хихикнула, мальчик повторил имя, пробуя на вкус.       Минхо чувствовал, как краснеет. Вокруг было слишком много людей. Слишком много взглядов. Слишком много тепла. В его семье ужины проходили в тишине, прерываемой только вежливыми вопросами о делах и здоровье. Здесь говорили все одновременно, перебивали друг друга, смеялись, передавали тарелки через стол, не глядя, попадут они адресату или нет.       Тия Роза вынесла из кухни огромную кастрюлю, от которой поднимался пар, и поставила в центр стола.       — Fogo! — объявила она. — Ешьте, пока горячее!       Минхо посмотрел на кастрюлю. Внутри была густая, почти чёрная масса, в которой угадывались куски мяса, колбасы, и чего-то ещё, что он не мог определить. Рядом появились тарелки с белым рисом, с фарофой — поджаренной мукой, которая пахла маслом и чесноком, с нарезанными апельсинами, с какой-то зеленью.       — Это всё… одно блюдо? — спросил он тихо у Джисона.       — Фейжоада, — Джисон уже накладывал себе огромную порцию. — Чёрные бобы с мясом. Это наша главная еда. Её готовят по субботам. Вся семья собирается за столом. И соседи. И друзья. И случайные корейцы, которые захотели настоящего Рио.       — Я не случайный…       — Ты самый случайный, Minhinho, — Джисон пододвинул к нему тарелку. — Теперь ешь. И не вздумай отказываться от добавки. Tia Rosa обидится.       Тия Роза уже накладывала ему еду, не спрашивая, сколько он хочет. Ложка риса, потом фейжоады, потом фарофы, потом зелени, потом ломтик апельсина.       — Come mais, filho! — сказала она, пододвигая полную тарелку. — Ты слишком худой!       — Я не…       — Ешь! — хором сказали Джисон и Тия Роза.       Минхо взял ложку.       Первый же глоток заставил его замереть. Вкус был… огромным. Он не знал, как это описать иначе. Чёрные бобы, которые томились часами, впитали в себя вкус всех видов мяса — говядины, свинины, копчёных колбасок, которые Тия Роза добавляла по секретному рецепту. Фарофа добавляла текстуру — хрустящую, маслянистую, которая идеально контрастировала с мягкостью бобов. А апельсин — кисло-сладкий, свежий — разрезал тяжесть блюда, заставляя возвращаться за новым куском.       — Gostou? — Тия Роза смотрела на него с надеждой. — É muito bom, — сказал Минхо, и это было так честно, как он, возможно, никогда не говорил о еде.       Тия Роза всплеснула руками.       — Viu? Viu? Я же говорила! Ещё, filho!       — Но я только начал…       — Ещё!       Ему подложили добавки, пока он не доел первую порцию. Потом ещё. Потом Лукиньо спросил, хочет ли он попробовать кайпиринья домашнего приготовления, и Минхо сказал «да», хотя планировал только поесть и уйти. Потом дети подсели к нему и начали показывать свои рисунки, и он смотрел на яркие каракули, изображающие, кажется, футбольное поле и солнце, и улыбался, не пряча улыбку.       За столом говорили о футболе, о новостях, о том, что соседка сверху опять поссорилась с мужем, а внизу открылся новый киоск с акаи, где дают скидку в первый день. Минхо не понимал половины — португальский был слишком быстрым, сленг слишком местным, — но он чувствовал. Чувствовал, как этот шум, этот хаос, эта невероятная, почти ошеломляющая теплота обволакивает его, как одеяло, которое слишком жаркое, но скинуть которое не хочется.       В какой-то момент он поймал себя на мысли, что улыбается. Не уголком губ, не вежливо, не с оглядкой на то, кто может это увидеть. А просто улыбается, потому что на другом конце стола дети спорят о том, кто первый попробует пудинг, который Тия Роза обещала на десерт, а Лукиньо корчит рожицы своей девушке, а отец семейства пытается читать газету, но то и дело отвлекается, чтобы вставить своё слово в разговор.       И за всем этим наблюдал Джисон. Сидел напротив, держал в руках банку пива, и смотрел на Минхо с выражением, которое Минхо не мог прочитать.       — Что? — спросил Минхо, поймав его взгляд.       — Nada, — Джисон покачал головой и улыбнулся. — Просто смотрю.       — На что?       — Как ты становишься Minhinho.       Минхо хотел возразить, но не нашёл слов.

***

      После ужина, когда Тия Роза начала убирать со стола, а отец семейства ушёл смотреть новости, Джисон взял Минхо за руку и вывел на маленькую веранду, которая прилепилась к задней стене дома, как ласточкино гнездо.       Отсюда открывался вид, от которого у Минхо перехватило дыхание.       Огни Росиньи спускались по склону холма, как гигантская новогодняя ёлка, которую кто-то забыл разобрать. Каждый дом, каждая комната, каждое окно горело своим светом — белым, жёлтым, иногда синим от телевизора. Где-то внизу играла музыка, где-то смеялись дети, где-то лаяла собака. А на горизонте, между холмами, виднелся океан — чёрный, с серебристой дорожкой от луны.       — Красиво, — сказал Минхо, не скрывая восхищения.       — Это настоящий Рио, — Джисон сел на старенький диван, стоявший на веранде, и похлопал по месту рядом. — Не тот, который показывают в туристических буклетах. А тот, который живёт. Дышит. Иногда задыхается. Но всегда поднимается.       Минхо сел рядом, оставляя между ними небольшое расстояние. Лукиньо вышел следом с тремя банками пива, одну протянул Джисону, вторую Минхо, третью оставил себе.       — Tua mãe fez uma feijoada incrível hoje, — сказал он Джисону, открывая банку. — Sempre faz, — ответил Джисон. — Por isso que a gente ama ela.       Лукиньо кивнул, глотнул пива и перевёл взгляд на Минхо.       — Тебе понравилось, кореец?       — Очень, — честно сказал Минхо. — Я никогда не пробовал ничего подобного.       — Это потому что в ресторанах не готовят так, как дома, — Лукиньо усмехнулся. — В ресторанах всё правильно. А дома — с душой.       Они сидели втроём, глядя на огни фавелы, и Минхо чувствовал, как напряжение, которое он носил в себе все эти годы, понемногу отпускает. Не исчезает, нет. Но становится меньше. Легче.       — Расскажи о своей семье, — сказал он вдруг, обращаясь к Джисону.       Джисон замер на секунду, потом сделал глоток пива.       — Мои родители живут недалеко, — сказал он, и в голосе появилась нотка, которой Минхо раньше не слышал. — Но здесь мне проще. Тия Роза… она как мать. Всегда накормит, всегда приютит.       — А почему не с родителями? — спросил Минхо, и Лукиньо бросил на Джисона быстрый взгляд.       — Сложно, — Джисон улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. — Бывают… обстоятельства. Но всё нормально. Я справляюсь.       Минхо хотел спросить больше, но что-то в голосе Джисона остановило его. Стена. Не такая, как у него самого, но похожая.       — А у тебя? — спросил Джисон, поворачиваясь к нему. — Расскажи о своей семье.       Минхо помолчал. Слова давались тяжело — он никогда не говорил о семье с посторонними.       — У меня всё было всегда… по-другому, — сказал он наконец. — Тихо. Спокойно. Правильно.       — Звучит скучно, — заметил Лукиньо.       — Так и было, — Минхо удивился собственной честности. — Каждый день по расписанию. Каждое слово по правилам. Я никогда… не видел такого, — он обвёл рукой веранду, дом, огни внизу, — чтобы люди просто… жили. Без плана. Без страха ошибиться.       — А ты боишься ошибиться? — спросил Джисон тихо.       Минхо посмотрел на него. В темноте глаза Джисона блестели, отражая огни города.       — Да, — сказал он. — Боюсь.       Джисон молчал несколько секунд, потом протянул руку и коснулся запястья Минхо, где утром был браслет.       — А где фигейра?       — Снял.       — Зачем?       — Она не подходила к моему… образу.       Джисон посмотрел на него, и в его взгляде была такая мягкость, что Минхо стало трудно дышать.       — Minhinho, — сказал Джисон, и его голос был тише, чем обычно. — Ты знаешь, что такое фигейра?       — Амулет от сглаза.       — Да. Но не только. Она ещё… — он запнулся, подбирая слова, — показывает, что ты открыт. Что ты позволяешь чему-то войти в твою жизнь. Когда ты носишь её, ты говоришь миру: «Я готов».       — К чему готов?       — К тому, что будет, — Джисон улыбнулся, и в улыбке была та же мягкость. — К хорошему. Или к плохому. Но ты не закрываешься.       Минхо смотрел на его руку, которая всё ещё лежала на его запястье, чувствуя тепло пальцев.       — Ты веришь в это?       — Верю, — Джисон убрал руку и откинулся на спинку дивана. — Здесь, в фавеле, мы все верим. Потому что если не верить… то на что надеяться?       Лукиньо, который до этого молчал, допил пиво и встал.       — Пойду, помогу матери убрать, — сказал он. — Вы тут… разговаривайте.       Он ушёл, оставив их вдвоём.       Тишина между ними была не неловкой, а какой-то… тёплой. Как воздух после заката, который всё ещё хранит тепло ушедшего дня.       — Почему ты приехал в Рио? — спросил Джисон. — Правда. Не «отдохнуть», не «посмотреть мир». Почему?       Минхо долго молчал, собираясь с мыслями.       — Я хотел увидеть, — сказал он наконец, — как живут люди, у которых нет того, что есть у меня. Мне казалось, что я пойму, что у меня есть всё. А я понял, что у меня… ничего.       — Как это?       — У меня есть деньги, дом, имя, — Минхо говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Но у меня нет… этого. — Он обвёл рукой веранду, дом, огни. — Тепла. Шума. Людей, которые обнимают тебя, даже если видят первый раз. Которые зовут «filho» и кормят, пока не лопнешь.       Джисон слушал, не перебивая.       — Я думал, что свобода — это когда у тебя нет обязательств, — продолжил Минхо. — А здесь я вижу людей, у которых полно обязательств, но они… свободны. Как вы.       — Мы не свободны, Minhinho, — Джисон покачал головой. — У нас есть долги, проблемы, заботы. Много всего. Но мы не позволяем этому… как ты говоришь… закрыть нас.       — Как вы это делаете?              Джисон повернулся к нему, и в полумраке его лицо казалось почти серьёзным.       — Мы просто… делим. Если у меня есть проблема, я говорю о ней. Если у меня есть радость, я делю её. Если я не знаю, что делать, я спрашиваю. Здесь никто не один. Даже когда кажется, что ты один.       Минхо смотрел на него, и внутри, в груди, что-то сжималось. Тепло, которое он чувствовал за ужином, теперь превратилось в жар, который поднимался к горлу.       — Ты… — начал он и замолчал.              — Что?       — Ты всегда такой? — спросил Минхо. — Открытый. Громкий. Живой.       Джисон улыбнулся, и в этой улыбке не было игривости, которая обычно сопровождала его подколы.       — Не всегда, — сказал он. — Но когда я рядом с тобой… почему-то хочется быть таким.       Минхо не нашёлся, что ответить. Он просто сидел, чувствуя тепло, которое исходило от Джисона, и думал о том, что сегодня утром он был уверен: «это всего лишь отпуск, всё временно». А сейчас он не был уверен ни в чём.       Джисон смотрел на него чуть дольше обычного, и в его взгляде было что-то, что заставило сердце Минхо биться быстрее. Но он не отводил глаз. Не прятал улыбку.       — Пойдём, — сказал Джисон, вставая. — Провожу тебя. Уже поздно.       Они спустились вниз, попрощались с Тией Розой (которая заставила Минхо взять с собой контейнер с остатками фейжоады «на завтра»), и вышли на улицу.

***

      Джисон довёз его на мотоцикле до отеля, но на этот раз Минхо держался за него крепче, чем утром. Или ему только казалось.       Они остановились у входа, и Минхо слез, чувствуя, как ночная прохлада оседает на разгорячённой коже.       — Спасибо, — сказал он. — За сегодня.       — Não há de quê, — Джисон улыбнулся, и в свете фонарей его лицо было тёплым и открытым. — Приходи завтра. Тия Роза будет готовить тапиоку. Она делает лучшую в Рио.       — Я подумаю, — сказал Минхо, но они оба знали, что он придёт.       Джисон кивнул, завёл мотор, но прежде чем уехать, обернулся.       — Minhinho, — сказал он, и голос его был тише, чем обычно.       — Да?       — Надень завтра браслет. Хорошо?       Минхо посмотрел на него, потом кивнул.       — Хорошо.       Джисон улыбнулся, развернул мотоцикл и исчез в потоке машин, оставив после себя только звук мотора и запах выхлопных газов, смешанный с чем-то сладким, возможно, тем самым асаи, который он продавал в своём киоске.       Минхо постоял ещё минуту, глядя вслед, потом развернулся и пошёл в отель.

***

      В Росинье Джисон вернулся через полчаса. Он поставил мотоцикл на привычное место, поднялся на веранду, где всё ещё горел свет, и сел на диван, с которого не вставал.       Лукиньо вышел через несколько минут, держа в руках две банки пива. Одну протянул Джисону, вторую оставил себе.       — Проводил? — спросил он, садясь рядом.       — Проводил.       — И как?       — Нормально.       Лукиньо посмотрел на него, и в его взгляде была та самая тревога, которая мелькала раньше.       — Migão, — сказал он серьёзно. — Ты слишком близко его подпускаешь.       Джисон не ответил, глядя на огни фавелы.       — Он турист, — продолжил Лукиньо. — Богатый парень из Кореи. У него там семья, бизнес, жизнь. А у нас тут… свои дела. Ты не забыл?       — Не забыл, — тихо сказал Джисон.       — Тогда зачем? — Лукиньо повернулся к нему. — Зачем ты водишь его сюда? Знакомишь с Тией Розой? Смотришь на него так, будто…       — Будто что? — Джисон повернулся к нему, и в его глазах не было привычной игривости.       Лукиньо замолчал, потом вздохнул.       — Будто он для тебя больше, чем просто турист, — сказал он.       Джисон смотрел на него несколько секунд, потом отвёл взгляд.       — Relaxa, irmão, — сказал он, и его голос снова стал лёгким, почти беззаботным. — Это просто… интересно.       — Интересно, — повторил Лукиньо, но в голосе не было уверенности.       Они сидели молча, глядя на огни, которые мерцали внизу, как живой организм. Где-то играла музыка — медленная, грустная самба, которая рассказывала о чём-то, что нельзя выразить словами.       Джисон допил пиво, поставил банку на пол и откинулся на спинку дивана.       — Иди спать, — сказал он Лукиньо. — Я ещё посижу.       Лукиньо хотел что-то сказать, но передумал. Он встал, хлопнул Джисона по плечу и ушёл в дом.       Джисон остался один. Он сидел на диване, глядя на огни фавелы, на океан на горизонте, на статую Христа, которая светилась вдалеке, и думал о парне в белой рубашке, который сегодня впервые попробовал фейжоаду и улыбнулся так, будто только что открыл что-то важное.       Он думал о том, как Минхо сидел на веранде, сжимая в руках банку пива, и говорил о том, что у него «ничего». О том, как он смотрел на огни и не скрывал удивления. О том, как его пальцы дрожали, когда он держался за него на мотоцикле.       — Minhinho… — прошептал Джисон в темноту.       Он достал телефон, открыл чат с Минхо и посмотрел на последнее сообщение: «Хорошо». Одно слово. Без смайликов, без эмоций. Но Джисон знал, что за этим словом стояло больше, чем Минхо хотел показать.       — Não faz assim comigo… — тихо сказал он, глядя на экран.       Телефон погас. Огни фавелы мерцали внизу. Где-то играла музыка. А Джисон сидел на диване, сжимая в руке холодную банку, и чувствовал, как внутри разрастается что-то, чему он не давал имени. Потому что если назвать это, то станет страшно. Страшно потерять. Страшно, что это окажется правдой. Страшно, что завтра Минхо не наденет браслет. Или наденет, но это ничего не изменит.       Он закрыл глаза, и перед внутренним взором встало лицо Минхо, который сидел на веранде и говорил о свободе так, будто она была чем-то недосягаемым.       «Я покажу тебе, — подумал Джисон. — Я покажу тебе, что свобода — это не то, что можно получить или потерять. Свобода — это когда ты просто… позволяешь себе быть».       Он открыл глаза, посмотрел на звёзды, которые только начинали проступать на небе, и улыбнулся.       — Завтра, Minhinho, — сказал он тихо. — Завтра я покажу тебе ещё.             А в отеле на Копакабане Минхо сидел на кровати, держа в руках браслет из чёрного и красного бисера, и смотрел на него так, будто видел впервые.       Он надел его на запястье, повертел, рассматривая, как бусины поблёскивают в свете ночника.       — Я готов, — сказал он себе, повторяя слова Джисона. — К тому, что будет.       Он не знал, что будет. Не знал, правильно ли он поступает. Не знал, что скажет мать, когда увидит браслет. Не знал, куда его заведёт это лето.       Но впервые за долгое время он не боялся не знать.       Он просто позволил себе быть.