Закаты в Рио

      Прошло три дня с того вечера, когда Минхо впервые попробовал фейжоаду за столом Тии Розы. Три дня, которые изменили больше, чем три года в Сеуле.       Они встречались каждый день. Сначала Минхо говорил себе, что это просто удобно — иметь местного гида, который показывает город не по путеводителю. Потом он перестал себе это говорить, потому что врать самому себе становилось всё труднее.       На второй день после ужина Джисон привёз его в центр города, в Лапу, где старые колониальные здания соседствовали с яркими граффити, а на площади перед аркой да Лапа собирались уличные музыканты. Они пили мате-чай из общей трубочки — Минхо сначала морщился от мысли о том, что делит посуду с незнакомцем, но Джисон просто сунул ему в руки круглую тыкву-калебас и сказал: «Não seja esnobe, Minhinho», и Минхо выпил.       На третий день они гуляли по парку Лаже, где тропические деревья сплетались в зелёный тоннель, а маленькие водопады создавали прохладу даже в самый жаркий час. Минхо сфотографировал Джисона на фоне старинного акведука, и Джисон сказал: «Agora você é turista oficial», и они оба засмеялись.       Браслет Минхо не снимал.       Каждое утро, просыпаясь в стерильной белизне своего номера, он смотрел на чёрно-красные бусины на запястье и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. А потом приходило сообщение от Джисона — всегда с восклицательным знаком, всегда с «Minhinho» в начале, всегда с эмодзи, которые Минхо никогда не использовал сам, но которые почему-то заставляли его улыбаться.       Сегодня сообщение было особенным.       «Minhinho! Hoje tem festa na praia! Большой фестиваль на Ипанеме. Живая музыка, танцы, еда. Никаких отговорок. Vem! 😎🎶»              Минхо посмотрел на экран, потом на себя в зеркало. Он уже не надевал рубашки с длинным рукавом. Сегодня на нём были лёгкие бежевые шорты, простая белая футболка, сланцы. Браслет на запястье. Загар стал заметнее — кожа приобрела золотистый оттенок, который мать, конечно, не одобрила бы.       «Я схожу, потому что это интересно, — сказал он себе. — Культурное мероприятие. Фольклор. Это познавательно».       Он набрал ответ:       «Во сколько?»       Джисон ответил через три секунды:       «Já já. Я заеду через час. Надень то, что не жалко намочить»       Минхо нахмурился.       «Зачем мочить?»       «É segredo! Секрет! Confia em mim 😘»       Минхо посмотрел на смайлик — поцелуйчик, который Джисон ставил в конце каждого второго сообщения. В Корее так не пишут даже близкие друзья. Но здесь, в Рио, всё было по-другому.       Он убрал телефон и пошёл искать вторую футболку — на случай, если первая действительно намокнет.

***

      Ипанема в день фестиваля была похожа на муравейник, в который бросили конфету. Люди текли по набережной сплошным потоком, разноцветным, шумным, пахнущим кокосовым маслом и жареным сыром. На песке были установлены сцены — маленькие, но с мощными колонками, от которых бас уходил в землю и поднимался по ногам, заставляя сердце биться в такт.       Джисон ждал его у входа на пляж, сидя на перилах и крутя в руках кокос. Увидев Минхо, он спрыгнул и побежал навстречу, раскинув руки. Минхо уже перестал вздрагивать, когда его обнимали. Он даже — самую малость — начал привыкать к этому жесту.       — Chegou! — Джисон отстранился, оглядывая его с ног до головы. — Olha só! Ни шляпы, ни рубашки с длинными рукавами. Minhinho, ты становишься почти carioca!       — Не преувеличивай, — сказал Минхо, но уголки губ дрогнули.       — Я? Преувеличиваю? — Джисон прижал руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Eu? Jamais!       Он схватил Минхо за руку и       потащил в гущу толпы.       Фестиваль был громче, чем всё, что Минхо видел до этого. На сцене играла группа — барабаны, гитара, что-то ещё, что он не мог разобрать, но что заставляло ноги двигаться сами по себе. Люди танцевали на песке — не парами, не по отдельности, а все вместе, как единый организм, который двигался в ритме, который Минхо начинал чувствовать всё лучше.       — Vem! — крикнул Джисон, перекрикивая музыку. — Сначала — вода! Жара сегодня.       — Вода? — переспросил Минхо, но Джисон уже тащил его к океану.       Они подбежали к кромке воды, и Минхо остановился, когда волны начали лизать его лодыжки.       — Заходим? — спросил он с сомнением в голосе.       — Claro! — Джисон уже зашёл по колено и обернулся. — Или ты боишься?       — Я не боюсь, я просто…       — Minhinho, — Джисон протянул руку. — Vem pra água!       Минхо сделал шаг вперёд, потом ещё один. Вода была тёплой — почти как воздух, только плотнее, и это ощущение было странным, непривычным. Волны накатывали медленно, но с каждым разом становились выше.       — Нормально, — сказал он себе. — Это просто вода.       В этот момент волна — больше предыдущих — накрыла его с головой.       Минхо вынырнул, кашляя и отплёвываясь, волосы прилипли к лицу, солёная вода попала в нос и глаза.       — Aí, que fofo! — Джисон смеялся так, что держался за живот. — Ты выглядишь как котик, которого искупали против воли!       — Это не смешно, — прошипел Минхо, пытаясь убрать волосы с лица. — Я чуть не захлебнулся!       — Не-не, — Джисон подошёл ближе, всё ещё улыбаясь, но уже мягче. — Я же рядом. Я тебя не отпущу.       Он протянул руку и убрал мокрую прядь с лица Минхо, заправив её за ухо. Движение было таким естественным, что Минхо не успел отстраниться. Пальцы Джисона задержались на его щеке на секунду дольше, чем нужно.       — Вот так, — сказал Джисон тише, чем требовала ситуация. — Melhor assim.       Минхо смотрел на него, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Вода плескалась вокруг, волны накатывали и отступали, а между ними, в этой солёной, тёплой воде, что-то менялось.              — Давай, — Джисон отпустил его лицо и сделал шаг назад, разрывая момент. — Поплыли!       Он нырнул под волну, и Минхо, не думая, последовал за ним.              Они плавали, ныряли, смеялись, когда очередная волна накрывала их с головой. Минхо поймал себя на том, что визжит — по-настоящему, громко, как ребёнок, — когда особенно большая волна накрыла его в тот момент, когда он не ожидал. Джисон схватил его за талию, удерживая на месте.       — Relaxa, — сказал он, и его руки были тёплыми даже в воде. — Я держу тебя.       Минхо посмотрел на него. Вода стекала по лицу Джисона, капли блестели на ресницах, на губах. Он улыбался — той самой улыбкой, от которой у Минхо внутри всё переворачивалось.       — Ты… — начал Минхо и замолчал, потому что не знал, что сказать.       — Что? — Джисон склонил голову.       — Ничего, — Минхо отвёл взгляд. — Давай выходить.              Они вышли на берег, мокрые, запыхавшиеся, счастливые. Солнце стояло высоко, и капли на их коже блестели как тысячи маленьких зеркал.       — Смотри, — сказал Джисон и указал куда-то в сторону.       Минхо повернул голову, и в этот момент Джисон сказал:       — Não, olha pra mim.       Минхо повернулся обратно. Джисон стоял совсем близко — ближе, чем нужно. Он протянул руку и убрал ещё одну прядь волос с лица Минхо, на этот раз заправив её за ухо медленно, очень медленно, и его пальцы задержались на мочке уха.       Солнце било в глаза, слепило, но Минхо не мог отвести взгляд. Он видел каждую веснушку на лице Джисона, видел, как капли воды скатываются по его шее, видел, как его губы приоткрываются, когда он делает вдох.       Джисон наклонился ближе. Минхо чувствовал его дыхание на своих губах — солёное, тёплое.       — Minhinho… — прошептал Джисон.       Минхо сделал шаг назад.       — Мы… — голос сорвался, и он прочистил горло. — Мы должны присоединиться к остальным. Эло и Тузан, наверное, уже ищут нас.       Джисон замер на секунду, потом улыбнулся — но улыбка была не такой широкой, как обычно.       — É, — сказал он. — Vamos.       Они пошли по песку, и между ними было расстояние, которого не было в воде.

***

      Эло и Тузан нашли их у киоска, где продавали кокосы и кайпиринья. Эло сидела на пластиковом стуле, попивая что-то оранжевое из трубочки, а Тузан спорил с продавцом о счёте.       — Minhinho! — закричала Эло, увидев их. — Ты обгорел!       Минхо потрогал своё лицо. Кожа действительно горела.       — Eu tenho SPF, — сказал он, и Эло рассмеялась.       — SPF não resolve tudo, кореец. Надо было шляпу носить.       — Шляпу украли, — сказал Минхо, бросив взгляд на Джисона.       — Шляпа нашла нового владельца, — парировал Джисон, плюхаясь на песок рядом с Эло. — Это судьба.       Тузан закончил спор, взял четыре стакана с кайпиринья и раздал всем.       — За здоровье корейского принца! — объявил он, поднимая стакан.       — Я не принц, — сказал Минхо, но уже без прежней резкости.       — Принц, принц, — отмахнулся Тузан. — Bebe!       Минхо сделал глоток. Кайпиринья был крепче, чем тот, который ему давали на пляже в первый раз. Лайм был нарезан крупными кусками, сахар не растворился до конца, и напиток обжигал горло.       — Maneiro! — крикнул кто-то рядом, и Минхо невольно повторил:       — Maneiro!       Все засмеялись. Джисон смотрел на него с выражением, которое Минхо не мог прочитать.       — Ещё? — спросил Тузан, поднимая бутылку.       Минхо посмотрел на свой стакан. Он был почти пуст. Когда он успел выпить?       — Ещё, — сказал он, и это слово прозвучало неожиданно громко.       Тузан налил. Минхо выпил. Потом ещё. Потом музыка стала громче, или ему только казалось. Потом он поймал себя на том, что смеётся — громко, запрокинув голову, над чем-то, что сказала Эло, хотя не помнил, что именно.       — Minhinho, — Джисон оказался рядом, его голос звучал как сквозь вату, но при этом был почему-то очень чётким. — Ты пьян?       — Я не пьян, — сказал Минхо, и это была ложь, потому что мир слегка покачивался, но качался в такт музыке, и это было приятно. — Я просто… relaxado.       — Relaxado, — повторил Джисон, и в его голосе была улыбка. — Isso é bom.       Музыка сменилась на что-то быстрее, и Минхо почувствовал, как ноги начинают двигаться сами. Он начал танцевать — неумело, неловко, совсем не так, как танцевали вокруг него, но ему было всё равно.       — Olha ele! — закричала Эло. — Корейский принц танцует!       — Я не принц! — крикнул Минхо в ответ, и его голос утонул в общем смехе.       Джисон встал рядом, двигаясь в ритме легко и свободно, как всегда. Но сегодня Минхо не чувствовал себя неуклюжим рядом с ним. Сегодня он чувствовал себя… частью. Частью этого шума, этого хаоса, этой невероятной, пьянящей жизни.       — Vem! — крикнул Джисон, показывая какое-то движение.       Минхо попытался повторить — passinho, который он видел в первый день на пляже. Ноги запутались, он потерял равновесие и рухнул в песок.       Сначала была тишина — секунда, когда он думал, что сейчас все будут смеяться над ним. А потом все засмеялись, но не над ним — вместе с ним. Джисон рухнул рядом, хохоча так, что из глаз потекли слёзы.       — Você viu a cara dele? — крикнул он кому-то.       Минхо лежал на песке, глядя в небо, которое кружилось над ним, и смеялся. Смеялся так, как не смеялся никогда в жизни. Без оглядки, без контроля, без страха показаться глупым.       Джисон перестал смеяться первым. Он повернулся на боку, опираясь на локоть, и посмотрел на Минхо сверху вниз. Солнце стояло за его спиной, и вокруг головы горел ореол.       — Você é tão lindo quando ri assim, — сказал он тихо, почти шёпотом, но Минхо услышал.       Он перестал смеяться. В груди стало тесно, а в горле пересохло, хотя минуту назад он пил кайпиринья.       — Джисон…       — Chega, — Джисон встал, отряхивая песок, и протянул ему руку. — Хватит толпы. Я покажу тебе место, где Рио по-настоящему тихий.       Минхо взял его руку, и Джисон поднял его с такой лёгкостью, будто он весил не больше кокоса.       — Vamos, — сказал Джисон, не отпуская его ладони.

***

      Мотоцикл Джисона петлял по набережной, потом свернул к скалам Арпоадора — тому месту, где океан встречался с камнями, создавая маленькие, скрытые от глаз бухты. Минхо сидел сзади, держась за Джисона, и чувствовал, как ветер сушит его мокрые волосы, как ночная прохлада оседает на коже, разгорячённой солнцем и кайпиринья.              Джисон остановился у тропинки, которая спускалась между скалами. Никаких указателей, никаких фонарей — только луна, которая освещала путь серебристым светом.       — Aqui, — сказал Джисон, заглушив мотор. — Пешком дальше. Идёшь?       Минхо кивнул. Голова всё ещё кружилась — то ли от алкоголя, то ли от чего-то другого.       Они пошли по тропинке вниз, между скалами, которые смыкались над головой, создавая тоннель. Воздух стал прохладнее, влажнее, пахло водорослями и солью. Где-то вдалеке шумел океан, но здесь, в этом каменном коридоре, звук был приглушённым, почти интимным.       Тропинка вывела их к маленькой пещере — скорее, гроту, который открывался прямо на океан. Свод был невысоким, но достаточно просторным, чтобы можно было сесть. Песок внутри был мягким, прохладным, а стены из гладкого камня блестели во влажном воздухе. Вход в пещеру выходил на открытое море — отсюда был виден весь горизонт, чёрный, усыпанный звёздами, и луна, которая рисовала на воде серебряную дорожку.       — Как ты нашёл это место? — спросил Минхо, садясь на песок.       — Я здесь вырос, — Джисон сел рядом, оставляя между ними совсем немного места. — Когда мне нужно было спрятаться от всего, я приходил сюда. Здесь никто не найдёт.              — От чего ты прятался?       Джисон помолчал, глядя на океан.       — От всего, — сказал он тихо. — От проблем, от долгов, от мыслей о том, что будет завтра. Здесь, в этой пещере, есть только я и море. И ничего больше.       Минхо смотрел на его профиль — острый подбородок, линия скул, подсвеченная луной, тени под глазами, которых он раньше не замечал.       — Ты говорил, что твои родители живут недалеко, — сказал Минхо. — Почему ты не с ними?       Джисон не ответил сразу. Он взял бутылку кайпиринья, которую захватил с собой (когда Минхо не видел), сделал глоток и передал Минхо.       — Сложно, — сказал он наконец. — У них… свои проблемы. Долги, работа, здоровье. Я лучше сам. Так им легче.       — Легче?       — Когда меня нет, им не нужно думать ещё и обо мне. А я… я не хочу быть обузой.       Минхо смотрел на него, и в груди что-то сжималось. Он знал это чувство — не быть обузой. Не доставлять проблем. Быть идеальным, чтобы никого не беспокоить.       — Я понимаю, — сказал он.       Джисон повернулся к нему, и в его глазах отражалась луна.       — Понимаешь?       — Мои родители… — Минхо запнулся, но продолжил: — Они тоже ждут от меня многого. Я должен быть идеальным. Нельзя ошибаться, нельзя сомневаться, нельзя показывать слабость. Я… я никогда не был свободен. До этого лета.       — А сейчас? — спросил Джисон.       Минхо посмотрел на океан, на лунную дорожку, которая тянулась к горизонту.       — Сейчас… я не знаю. Я чувствую себя так, будто впервые дышу полной грудью. И это пугает.       — Почему?       — Потому что это не может длиться вечно, — сказал Минхо, и в его голосе появилась горечь, которой он не хотел показывать. — У меня есть жизнь в Сеуле. Обязательства. Семья. Я не могу просто… остаться здесь. Танцевать на пляже и есть фейжоаду в доме Тии Розы.       Джисон молчал. Тишина между ними была тяжёлой, как влажный воздух перед грозой.       — А если бы мог? — спросил он наконец. — Если бы не было       обязательств? Остался бы?       Минхо повернулся к нему. В полумраке пещеры лица были размытыми, но глаза — глаза Джисона блестели, и в них было что-то, что заставляло сердце биться быстрее.       — Я не знаю, — честно сказал Минхо.       Джисон кивнул, и его улыбка была грустной.       — É, — сказал он. — Eu também não sei.       Они сидели молча, глядя на океан, который дышал ровно и спокойно, как спящий зверь. Волны накатывали на камни внизу, и их шум заполнял пещеру, создавая ощущение, что они находятся в самом сердце мира, далеко от всего, что было раньше.       — Minhinho, — сказал Джисон, и его голос был тише, чем шум волн.       — М?       — Можно я скажу кое-что?       Минхо повернулся к нему. Джисон сидел совсем близко — их плечи почти касались.       — Говори.       — Я никогда не видел никого таким… живым, как ты сегодня, — сказал Джисон, и его слова падали в тишину, как камни в воду. — Когда ты танцевал, когда смеялся, когда упал в песок… я смотрел на тебя и чувствовал что-то. В груди. Я никогда не чувствовал этого раньше.       Минхо перестал дышать.       — Джисон…       — Я знаю, что ты уедешь, — перебил Джисон, и его голос дрогнул. — Я знаю, что у тебя есть жизнь, семья, всё это. Но сегодня, сейчас… можно мне просто…       Он не закончил фразу. Вместо этого он протянул руку и коснулся лица Минхо — щеки, скулы, губы, — кончиками пальцев, легко, как будто боялся спугнуть.       Минхо смотрел в его глаза и чувствовал, как мир сужается до размеров этой пещеры, до шума волн, до касания пальцев на его губах.       — Можно? — прошептал Джисон.       Минхо не ответил. Он наклонился вперёд и закрыл глаза.       Их губы встретились.       Поцелуй был мягким — сначала, почти невесомым, как прикосновение ветра. Губы Джисона пахли солью и лаймом, и на вкус они были такими же, как океан — солёными, тёплыми, живыми.       Минхо чувствовал, как рука Джисона скользит на затылок, пальцы запутываются в его волосах. Как другая рука ложится на поясницу, притягивая ближе. Как их дыхание смешивается в одно, как сердца стучат в унисон — слишком быстро, слишком громко.       Поцелуй углубился, и Минхо почувствовал, как внутри что-то ломается — последняя стена, которую он строил годами. Он ответил — не так, как учили, не правильно, не сдержанно, а так, как хотелось. Жадно, неумело, искренне.       Джисон издал звук — что-то среднее между вздохом и смешком, — и его губы растянулись в улыбке, не прерывая поцелуя.       И в этот момент Минхо отстранился.       Он сидел, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как лицо горит, как всё тело дрожит от напряжения, которого он не мог       объяснить.       — Я… — начал он и замолчал.       Джисон не двигался. Он смотрел на Минхо, и его глаза были тёмными, как океан ночью.       — Это слишком быстро, — сказал Минхо, и его голос был хриплым. — Я не знаю, что делаю. Я… никогда…       Он не договорил. Джисон понял.       — Nunca? — тихо спросил он.       Минхо покачал головой. В двадцать три года Ли Минхо, наследник империи, никогда не целовался по-настоящему. Были дежурные поцелуи на мероприятиях, были вежливые прикосновения губ к щеке. Но не так. Не всерьёз. Не до потери дыхания.       Джисон посмотрел на него, и в его взгляде не было насмешки — только мягкость и что-то ещё, что Минхо боялся назвать.       — Então, — сказал Джисон, и его губы снова тронула улыбка. — Тогда не думай. Просто чувствуй.       Он не стал приближаться снова. Он просто сидел рядом, их плечи касались, и его рука лежала на песке рядом с рукой Минхо, не касаясь, но так близко, что чувствовалось тепло.       Минхо смотрел на океан, на лунную дорожку, которая дрожала на волнах, и думал.       Он думал о том, что сегодня утром был Ли Минхо, наследник, человек с планом и контролем. А сейчас он сидит в пещере на краю мира, с солёными губами и браслетом на запястье, и чувствует, как внутри разрастается что-то новое — пугающее и прекрасное.       «Я теряю контроль, — подумал он. — И мне это нравится».       Он повернул голову и посмотрел на Джисона. Тот смотрел на океан, и в свете луны его лицо было спокойным, почти безмятежным. Но Минхо заметил тень, которая легла на его губы, когда он думал, что на него не смотрят.       — О чём ты думаешь? — спросил Минхо.       Джисон повернулся к нему, и тень исчезла, сменившись привычной улыбкой.       — О том, что завтра Тия Роза делает пирог с гуавой, — сказал он. — И что ты должен его попробовать.       Минхо знал, что это не всё. Но он не стал спрашивать.       — Хорошо, — сказал он. — Завтра.       Они сидели в пещере, слушая океан, и каждый думал о своём. Минхо — о том, что это лето изменило его навсегда, и он не знает, сможет ли вернуться к прежней жизни. Джисон — о том, что этот парень уедет, а он останется здесь, с этой пещерой, с этим океаном, с браслетом, который когда-нибудь, возможно, будет носить сам, чтобы вспоминать.       Но сейчас, в эту минуту, они были вместе. И этого было достаточно.