Закаты в Рио

      Номер матери засветился на экране в семь утра по местному времени. Минхо сидел на кровати в отеле, сжимая телефон в руке, и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он знал, что этот звонок рано или поздно случится. Знал, что не сможет бесконечно откладывать разговор. Но сейчас, после всего, что произошло, после ночи, проведённой на пляже в объятиях Джисона, реальность казалась особенно тяжёлой.       Он вышел на балкон. Океан внизу был спокойным, почти зеркальным, и первые лучи солнца окрашивали воду в розовый. Минхо глубоко вдохнул и нажал «ответить».       — Минхо-я.       Голос матери был спокойным, но Минхо слышал в нём сталь. Ту самую сталь, которая сопровождала его с детства — в каждом «нельзя», в каждом «ты должен», в каждом «подумай о семье».       — Мама.       — Твой отпуск затянулся, — сказала она без предисловий. — Отец ждёт тебя на встрече с партнёрами из Сингапура. Через две недели. Билет я уже забронировала.       Минхо закрыл глаза. Ветер с океана трепал его волосы, где-то внизу кричали чайки, и весь этот звуковой ландшафт казался таким далёким от голоса матери.       — Я не прилечу через две недели, — сказал он.       Тишина. Та самая тишина, которая в его семье была страшнее любых криков.       — Что ты сказал?       — Я сказал, что не прилечу через две недели. Мне нужно больше времени.       — Минхо, — голос матери стал холоднее, — ты представляешь, что ты говоришь? У тебя обязательства. Перед семьёй, перед компанией, перед…       — Перед кем? — перебил он, и в его голосе впервые прозвучало то, чего мать никогда от него не слышала. Не гнев, не каприз. Твёрдость. — Перед вами? Перед компанией? А перед собой я не обязан?       — Не смей разговаривать со мной в таком тоне.       — Мама, — Минхо глубоко вздохнул, стараясь говорить спокойно, — я люблю тебя. Я люблю отца. Я уважаю всё, что вы для меня сделали. Но я не могу вернуться сейчас. Я не могу вернуться и снова стать тем человеком, который живёт по расписанию, который боится сделать шаг влево или вправо.       — Ты сошёл с ума, — сказала мать, и в её голосе Минхо услышал страх. — Этот город… эти люди… они изменили тебя.       — Да, — сказал Минхо. — Они изменили меня. И я благодарен им за это.       Он замолчал, собираясь с мыслями. Потом сказал то, что никогда не осмелился бы сказать раньше:       — Я встретил человека, мама. Человека, который показал мне, что значит быть живым. Не существовать — жить. И я… я не хочу его терять.       Долгое молчание. Минхо слышал, как мать дышит на том конце провода, и знал, что она сейчас делает то, что делала всегда — просчитывает, взвешивает, ищет слабое место, чтобы надавить.       — Ты говоришь о парне, — сказала она наконец. Это не был вопрос.       — Да.       — Бразилец?       — Да.       — Из той… фавелы?       — Да.       Снова молчание. Минхо представил её лицо — идеальная причёска, жемчуг на шее, глаза, которые умеют быть холодными и тёплыми по желанию.       — Ты понимаешь, что это значит? — спросила она. — Твоя репутация. Репутация семьи.       — Пусть говорят.       — Минхо!       — Мама, — он говорил тихо, но твёрдо, — я не прошу твоего разрешения. Я просто говорю тебе, что остаюсь. На время. Я не знаю, насколько. Но я не вернусь сейчас.       — А если я скажу, что ты лишишься всего? — в голосе матери появились нотки отчаяния. — Компании, наследства, имени?       Минхо посмотрел на браслет на своём запястье. Чёрные и красные бусины тускло блестели на солнце.       — Тогда я начну сначала, — сказал он. — Но я не хочу, чтобы так было. Я хочу, чтобы вы поняли. Я не отказываюсь от семьи. Я не отказываюсь от вас. Я просто… выбираю себя. Впервые в жизни.       Мать молчала долго. Так долго, что Минхо уже подумал, что она бросила трубку.       — Твой отец будет в ярости, — сказала она наконец.       — Знаю.       — Ты хоть понимаешь, что делаешь?       — Понимаю, — сказал Минхо. — Я выбираю любовь. И я не думаю, что это плохой выбор.       В трубке послышался вздох — долгий, тяжелый.       — Три месяца, — сказала мать. — Я даю тебе три месяца. Потом ты возвращаешься. И мы поговорим. Обо всём.       Минхо хотел сказать, что трёх месяцев мало. Но он промолчал. Три месяца — это было больше, чем ничего. А там будет видно.       — Спасибо, мама, — сказал он.       — Не благодари, — ответила она. — Я люблю тебя, Минхо-я. Даже когда ты поступаешь глупо.       — Я тоже тебя люблю, мама.       Он сбросил звонок и долго стоял на балконе, глядя на океан. Солнце поднималось всё выше, окрашивая воду в золотой, и Минхо чувствовал, как внутри него разливается тепло. Три месяца. Это было не всё, но это было начало.

***

      На следующий день Минхо проснулся рано. Он не спал почти всю ночь, ворочаясь в кровати и прокручивая в голове разговор с матерью. Но было ещё кое-что, что он должен был сделать. Что-то, о чём он думал с того самого момента, как Лукиньо рассказал ему правду.       Он взял телефон и набрал номер своего финансового консультанта в Сеуле. Было уже поздно в Корее, но консультант ответил после второго гудка — для таких клиентов, как семья Ли, всегда были на связи.       — Мистер Ли, — голос консультанта был вежливым, но в нём чувствовалось лёгкое напряжение. В конце концов, Минхо не звонил ему просто так. — Чем могу помочь?       — Мне нужно перевести деньги, — сказал Минхо. — На счёт в Бразилии. Больницу в Рио. Я пришлю реквизиты.       — Хорошо, сэр. Какую сумму?       Минхо назвал цифру. Консультант замолчал. Молчание затянулось.       — Сэр… вы уверены? Это очень крупная сумма.       — Я уверен.       — Ваши родители знают?       — Пока нет. Но это мои деньги. Моя доля. — Минхо говорил спокойно, хотя внутри всё дрожало. Он никогда не тратил таких сумм без согласования с семьёй. Никогда.       Консультант помолчал ещё немного.       — Хорошо, сэр. Я сделаю перевод сегодня. Вам нужно будет подписать несколько документов. Я пришлю их на почту.       — Спасибо.       Минхо сбросил звонок. Его руки дрожали. Он посмотрел на браслет на запястье, перевёл взгляд на океан за окном. Всё, что он делал сейчас, было неправильным по меркам его семьи. Но это было правильным по его собственным.       Он оделся и вышел.       Джисона он нашёл в доме Лукиньо. Не в доме, а на крыше — там, где они сидели когда-то втроём, где Джисон смотрел на огни фавелы и говорил о свободе.       Сейчас Джисон сидел на том же месте, глядя на те же огни, но выглядел иначе. Не так, как в тот вечер, когда Минхо впервые увидел его на крыше, — весёлым, живым, полным энергии. Сейчас он был тихим, поникшим. Тени под глазами стали глубже, плечи опущены, даже в том, как он держал банку пива, чувствовалась усталость.       Но он улыбнулся, когда увидел Минхо. Слабо, но улыбнулся.       — Oi.       — Oi.       Минхо сел рядом. Они молчали несколько минут, глядя на огни, которые мерцали внизу, как звёзды, упавшие на землю.       — Я перевёл деньги, — сказал Минхо.       Джисон не понял сначала. Он повернул голову, вопросительно глядя на Минхо.       — На лечение твоего отца, — пояснил Минхо. — Всю сумму. Долг оплачен.       Джисон замер. Его лицо побелело так быстро, что Минхо испугался.       — Что?       — Я перевёл деньги в больницу. Весь долг.       Джисон смотрел на него, открыв рот. Его глаза наполнились слезами. Банка пива выпала из рук, расплескавшись по бетонному полу, но он не заметил.       — Não, — прошептал он. — Minho, você não pode…       — Могу. И сделал.       — Mas… isso é muito dinheiro. Eu não posso… eu nunca vou poder…       — Ты не должен мне ничего, — сказал Минхо. — Слышишь? Ничего.       Джисон закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. Он плакал — беззвучно, тяжело, всем телом, как плачут, когда слёзы копились слишком долго.       — Por que? — спросил он сквозь рыдания. — Почему ты это сделал? Почему?       Минхо обнял его. Крепко, как тогда в полицейском участке, но по-другому. Не от страха потерять — от желания защитить.       — Потому что я люблю тебя, — сказал он. — Потому что я не могу видеть, как ты страдаешь. Потому что твоя семья теперь — моя семья. Потому что я хочу, чтобы у нас было будущее.       Джисон плакал у него на плече, и Минхо чувствовал, как его футболка становится мокрой. Он гладил Джисона по голове, по спине, не говоря ни слова. Не было слов, которые могли бы утешить сейчас. Только присутствие.       — Ты сумасшедший, — прошептал Джисон, когда слёзы начали утихать. — Ты совершенно сумасшедший. Никто так не делает. Никто.       — Возможно, — сказал Минхо, улыбаясь.       Джисон поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, глаза красными, нос распух, но он улыбался. Улыбался так, как Минхо не видел его с того самого дня на пляже, до всего этого кошмара.       — Eu te amo, — сказал Джисон. — Eu te amo tanto. Você não faz ideia.       — Я тоже тебя люблю, — ответил Минхо.       Он помолчал, потом сказал то, что держал в себе с утра:       — Я остаюсь. На три месяца. Я договорился с родителями.       Джисон смотрел на него широко открытыми глазами. Слёзы ещё не высохли на его щеках, но в глазах уже загорался свет.       — Três meses?       — Três meses, — подтвердил Минхо. — Это не так много, но…       Джисон не дал ему закончить. Он бросился на него, обнимая так сильно, что Минхо чуть не упал с дивана.       — Três meses, — повторил Джисон, уткнувшись ему в шею. — É muito tempo. É muito, muito tempo.       Они сидели на крыше, обнявшись, глядя на огни фавелы, и Минхо чувствовал, как внутри него разливается тепло. Три месяца. Это было не всё, но это было начало.

***

      Следующие дни прошли в тишине и покое, которых так не хватало последнее время.       Минхо не торопился. Он просыпался поздно, завтракал на пляже, купался в океане. Иногда к нему присоединялся Джисон, иногда — Эло или Тузан, иногда он был один. И это одиночество больше не пугало его. Оно было не бегством, а передышкой.       Он думал о будущем. О том, что будет через три месяца. О том, как скажет отцу правду. О том, как уговорит мать принять его выбор. О том, что Джисон не вписывается в их мир — и что его мир, возможно, тоже не вписывается в Джисона.       Но эти мысли приходили и уходили, как волны. Он научился не держаться за них слишком крепко.       Джисон тоже менялся. С каждым днём он становился светлее, живее, громче. Снова появилась его улыбка — та самая, широкая, солнечная, которая освещала всё вокруг. Он снова шутил, снова смеялся, снова подкалывал Минхо. Но в его смехе иногда проскальзывала нотка, которой раньше не было — благодарность? неуверенность? Минхо не знал. Он просто был рядом.       Через неделю после того разговора на крыше Минхо сидел в отеле с ноутбуком на коленях. На экране была открыта страница авиакомпании, и курсор мигал в поле выбора даты.       Он смотрел на календарь. Три месяца — это середина сентября. Он вернётся в Сеул, встретится с отцом, сядет за стол переговоров. Будет доказывать, что его жизнь — это не только бизнес и репутация. Что любовь — это не слабость.       Но сейчас, глядя на экран, он вдруг понял, что не хочет уезжать в сентябре. Сентябрь был слишком близко. Слишком мало. Он только нашёл Джисона — по-настоящему нашёл, после всего, что случилось. И три месяца казались ему насмешкой.       Он отодвинул курсор дальше. Октябрь. Ноябрь. Декабрь.       Он остановился на середине декабря. Почти полгода с того дня, как он прилетел в Рио. Полгода, чтобы быть с Джисоном. Полгода, чтобы понять, что будет дальше.       Он нажал «купить».       Когда пришло подтверждение, он долго смотрел на экран, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и одновременно пугающее. Он врал матери. Сказал, что вернётся через три месяца, а сам купил билет на полгода. Это было неправильно. Но это было его решение.       Он закрыл ноутбук, вышел на балкон и посмотрел на океан. Внизу, на пляже, играли дети. Где-то играла музыка. Жизнь продолжалась, не спрашивая его разрешения.       Он взял телефон, открыл чат с Джисоном и написал:       «Надень что-нибудь красивое. Сегодня я отвезу тебя на свидание»

***

             Джисон ждал его у киоска, где они познакомились.       Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и золотой, и в этом свете Джисон выглядел так, как в первый день их знакомства — живой, яркий, настоящий. На нём была та самая жёлтая майка. Та, в которой он был в первый день. И цепочки на шее. И фенечки на запястье. И улыбка — широкая, солнечная, настоящая.       — Você tá lindo, — сказал Джисон, глядя на Минхо.       — Ты тоже, — ответил Минхо, чувствуя, как сердце бьётся быстрее.       Они пошли вдоль набережной. Не туда, где обычно гуляли, а дальше, туда, где волны накатывали на камни, где воздух пах солью и цветами, где небо раскрывалось во всей красе. Минхо купил им обоим акаи — тот самый, из киоска, только теперь они пили его не через трубочку, а сидя на камнях, глядя на океан.       — Помнишь, как ты в первый раз попробовал акаи? — спросил Джисон.       — Ты написал на стакане «Minhinho». Я сказал убрать.       — А ты покраснел, — Джисон засмеялся. — Как помидор.       — Я не краснел.       — Краснел. Я видел.       Минхо улыбнулся. Он смотрел на океан, на волны, которые накатывали на камни, и чувствовал, как внутри него разливается спокойствие. Рядом с Джисоном он всегда чувствовал спокойствие. Даже когда всё вокруг рушилось.       — Я думал, ты сумасшедший, — сказал он. — Какой-то парень в жёлтой майке, который называет меня Minhinho.       — А я думал, ты — зазнавшийся принц, — сказал Джисон. — Но я ошибался.       — В каком смысле?       — Ты не зазнавшийся. Ты просто… не знал, каково это — быть свободным.       Минхо повернулся к нему. Солнце садилось за их спинами, и лицо Джисона было подсвечено золотым светом.       — А теперь знаю, — сказал Минхо. — И знаешь, что я понял?       — O quê?       — Свобода — это не когда у тебя нет обязательств. Свобода — это когда ты выбираешь свои обязательства сам.       Джисон смотрел на него, и в его глазах отражался закат.       — Ты быстро учишься, Minhinho.       — У меня был хороший учитель.       Они помолчали, глядя, как волны накатывают на берег. Потом Минхо взял Джисона за руку. Его пальцы дрожали — он не знал, как Джисон отреагирует на то, что он собирался сказать. — Я остаюсь, — сказал он. — На три месяца. Я тебе уже говорил.       — Eu sei, — Джисон сжал его руку.       — Но я хочу, чтобы ты знал: три месяца — это не всё.       Джисон нахмурился, не понимая.       — Я купил билет, — сказал Минхо. — Не на три месяца. На шесть.       Джисон замер.       — O que?       — Я остаюсь до декабря, — Минхо говорил быстро, боясь, что передумает. — Я не сказал матери. Она думает, что я вернусь через три месяца. Но я… я не хочу уезжать. Не сейчас. Не так быстро. Я хочу быть здесь. С тобой.       Он замолчал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Джисон смотрел на него, и его лицо менялось — удивление, неверие, и наконец — радость. Такая огромная, что она, казалось, не помещалась в нём.       — Seis meses? — переспросил он, и голос его дрожал.       — Seis meses, — подтвердил Минхо. — Я остаюсь до декабря.       Джисон смотрел на него несколько секунд, не двигаясь. Потом его лицо расплылось в улыбке — той самой, от которой у Минхо замирало сердце.       — Seis meses, — повторил он, и в его голосе было столько счастья, что Минхо почувствовал, как у него самого наворачиваются слёзы.       Джисон вскочил на ноги, подхватил Минхо на руки и закружил. Минхо вскрикнул от неожиданности, потом засмеялся — громко, свободно, не пряча улыбки.       — Отпусти! — крикнул он, смеясь. — Отсутпи, maluco!       — Никогда! — крикнул Джисон в ответ, кружа его всё быстрее. — Больше никогда! Шесть месяцев! Ты останешься на шесть месяцев!       Он поставил Минхо на землю, и они стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга. Потом Джисон наклонился и поцеловал его. Прямо на пляже, на закате, под крики чаек и шум волн.       Поцелуй был долгим, мягким, настоящим. Поцелуем человека, который вернулся домой после долгого пути.       Из-за камней послышался свист. Они обернулись и увидели Эло, Тузана и Лукиньо, которые сидели на парапете и смотрели на них с широкими улыбками.       — Ai, que fofos! — закричала Эло, хлопая в ладоши.       — Beijo na boca! — добавил Тузан, и все засмеялись.       Минхо покраснел, но на этот раз не стал прятать улыбку. Джисон обнял его за плечи.       — Seis meses, — сказал Джисон, и в его голосе было столько счастья, что Минхо почувствовал, как внутри него разливается тепло.       — Seis meses, — повторил Минхо.       — E depois?       — Посмтрим, — сказал Минхо, поворачиваясь к нему. — Но сейчас… у нас есть полгода.       Джисон улыбнулся.       — Это очень много, — сказал он.       — Да, — ответил Минхо.       Они стояли на пляже, обнявшись, и смотрели, как солнце медленно погружается в океан. Друзья смеялись где-то рядом, волны шумели, и Минхо чувствовал, что всё будет хорошо. Не сейчас, не сразу, но будет.

***

      Прошёл ещё месяц. Или, может быть, два. Минхо перестал считать дни — они слились в один длинный, тёплый, бесконечный момент.       Солнце снова клонилось к закату, когда они собрались в доме Лукиньо.       Стол был накрыт на крыше — так, как Тия Роза любила: скатерть в цветах, тарелки с едой, которые передавали из рук в руки, и огромная кастрюля с фейжоадой в центре. Запах стоял такой, что у Минхо заурчало в животе, едва он поднялся по лестнице.       — Minhinho! — закричала Тия Роза, увидев его. Она подбежала, обняла, расцеловала в обе щёки и сунула в руки тарелку. — Come, filho! Você está magro!       — Я не…       — Come! — хором сказали все, и Минхо сдался.       Они сидели за столом — Тия Роза, её муж, Лукиньо с девушкой, Эло, Тузан, несколько соседей, которые заглянули «на запах», и Джисон, который сидел рядом с Минхо и незаметно подкладывал ему в тарелку лучшие куски мяса.       За столом говорили о том, о чём говорят в хороших компаниях: о погоде, о музыке, о том, что соседка сверху опять завела нового кота, а внизу открылся киоск с самой лучшей тапиокой в мире. Никто не говорил о том, что было. О ночных клубах, о выстрелах на байле, о полицейском участке. Это осталось в прошлом.       Минхо смотрел на Тию Розу, которая рассказывала какую-то историю, жестикулируя так, что чуть не опрокинула стакан. На Лукиньо, который смеялся, запрокинув голову. На Эло, которая что-то шептала Тузану. На Джисона, который смотрел на него с другой стороны стола и улыбался.       И вдруг Минхо понял. Это и есть семья. Не та, в которой он родился, с её правилами и расписаниями, с её холодной красотой и вечными обязательствами. А эта — шумная, тёплая, нелепая, которая принимает тебя таким, какой ты есть, и кормит, пока не лопнешь, и называет filho, даже если ты приехал с другого конца света.       — Tudo bem? — спросил Джисон, заметив, что Минхо задумался.       — Да, — ответил Минхо. — Всё чудесно.       Джисон улыбнулся, и его рука под столом нашла руку Минхо, сжала её, переплела пальцы.       — Я рад, — сказал он.

***

      После ужина они пошли на пляж.       Вся компания — и Тия Роза, которая сказала, что «молодым нужно двигаться», и Лукиньо с девушкой, и Эло с Тузаном, и даже соседские дети, которые прицепились к ним по дороге. Они шли по набережной, смеясь и толкаясь, и Минхо чувствовал себя частью чего-то большего, чем он сам.       На пляже они разулись и побежали к воде. Волны были тёплыми, почти горячими.       — Vem! — крикнул Джисон, который уже был по пояс в воде.       — Я не хочу мочить одежду!       — É só água! Vem!       Минхо не успел ответить — Тузан подкрался сзади и толкнул его в воду. Он упал, смеясь и отплёвываясь, а когда вынырнул, вся компания уже была в океане, плескалась, кричала, смеялась.       Джисон подплыл к нему, обнял за талию.       — Você tá feliz? — спросил он.       — Дп, — сказал Минхо. — Очень.       Они вышли на берег, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом. Сидели на песке, мокрые, счастливые, и смотрели, как небо меняет цвета — от розового к багровому, от багрового к фиолетовому, от фиолетового к тёмно-синему, на котором начинали проступать первые звёзды.       — Помнишь наш первый закат? — спросил Джисон.       — Тот, когда ты украл мою шляпу? — Минхо улыбнулся. — Помню.       — Я тогда подумал: этот парень — особенный. Я не знал, что будет дальше, но знал, что не хочу его отпускать.       — А я подумал, что ты сумасшедший, — сказал Минхо. — И что это лето будет самым странным в моей жизни.       — И что, ошибся?       Минхо посмотрел на океан, на волны, которые накатывали на берег, на небо, которое прощалось с днём.       — Не ошибся, — сказал он. —Было странно. И тяжёло. И страшно. Но… ты оказался самым лучшим.       Джисон взял его за руку.       — Мы многое пережили, — сказал он. — Я думал, что потерял тебя. Думал, что моя свобода стоит твоей. Что я должен отдать всё, чтобы ты был счастлив.       — А теперь?       Джисон повернулся к нему. В закатном свете его лицо было мягким, тёплым, и Минхо видел в нём всё — и ту боль, которую они пережили, и ту радость, которую нашли.       — Теперь я знаю, — сказал Джисон. — Что лучше когда вы вместе выбираете быть счастливыми.       Минхо смотрел на него, чувствуя, как в груди разливается тепло.       — Я думал, что свобода — это когда у меня нет обязательств, — сказал он. — Когда я могу делать что хочу, не думая о последствиях. Но это была не свобода. Это было бегство. От себя. От тебя. От любви.       — А теперь?       — А теперь я знаю, — сказал Минхо. — Свобода — это когда ты выбираешь свои обязательства сам. Когда ты не боишься любить, потому что любовь — это не клетка. Это дом.       Джисон улыбнулся.       Они сидели на песке, глядя на закат. Волны накатывали на берег, смывая следы, которые оставили их ноги. Впереди было ещё много времени. Четыре месяца. Или три. Или два. Минхо перестал считать.       — Minhinho, — сказал Джисон.       — М?       — Você ainda vai embora. Um dia.       Минхо посмотрел на океан, на бесконечную линию горизонта, где небо встречалось с водой. Он думал об этом каждый день. О том, что когда-нибудь этот сон закончится. Что ему придётся вернуться в Сеул, сесть за стол переговоров, смотреть в глаза отцу и говорить слова, которые он никогда не говорил.       — Да, — сказал он. — Но не без тебя.       Джисон повернулся к нему, и в его глазах Минхо увидел всё — и вопрос, и надежду, и любовь.       — Promete?       Минхо взял его за руку, переплёл пальцы, чувствуя тепло, которое стало для него домом.       — Prometo.

      Они сидели на пляже, глядя, как последние лучи солнца исчезают за горизонтом. Небо полыхало багровым и золотым, и этот свет, казалось, был создан специально для них — для двоих, которые нашли друг друга в шумном, жарком, противоречивом городе, который научил их тому, что не умещалось ни в какие учебники.       Волны накатывали на берег. Звёзды зажигались одна за другой. Где-то вдалеке играла музыка — тихая, грустная самба, которая пела о чём-то вечном.       — Это лето… стало для меня очень значимым, — сказал Джисон.       — Для меня тоже, — ответил Минхо.       — E o próximo? O que vai acontecer?       Минхо посмотрел на океан, потом на Джисона.       — Не знаю, — честно сказал он. — Но я знаю что буду с тобой.       Джисон улыбнулся.       Они сидели на пляже, обнявшись, и смотрели, как закат уступает место ночи. Впереди было ещё много времени. Недели, месяцы, может быть, годы. Они не знали, что принесёт будущее. Вернётся ли Минхо в Корею через четыре месяца или останется навсегда. Скажет ли его семья «да» их любви или заставит выбирать.       Но они не боялись. Потому что они знали главное: они есть друг у друга. Здесь. Сейчас. В эту минуту. И этого достаточно.       А закаты в Рио — они особенные. Они не просто провожают день. Они напоминают, что даже после самой тёмной ночи снова наступит рассвет. Что даже после самой сильной бури море успокаивается. Что даже когда кажется, что всё потеряно, можно начать сначала.       Минхо и Джисон сидели на песке, глядя на закат, и не боялись того, что будет завтра. Потому что у них есть сегодня. У них есть сейчас. И они есть друг у друга.       А всё остальное — это просто следующий закат.

Fim