Закаты в Рио

      Минхо проснулся рано.       Солнце только начинало подниматься над океаном, окрашивая небо в розовый и золотой, но он уже не мог спать. Он лежал в кровати, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него всё кипит. Не предвкушение праздника — что-то другое. Тревога, которую он не мог объяснить.       Он посмотрел на браслет на запястье. Чёрные и красные бусины тускло блестели в утреннем свете. Он не снимал его с того самого вечера, когда Джисон завязал его на его руке.       — Сегодня, — сказал он себе, но не понял, что имел в виду. Сегодня он увидит Джисона? Сегодня всё решится? Сегодня он наконец признается себе в том, что боится признавать?       Он встал, принял душ, оделся. Выбрал самую простую одежду — шорты, футболку, сланцы. Без попытки быть «корейским принцем» или «свободным тусировщиком». Просто Минхо. Или Minhinho. Он сам уже не знал, кто он.       Выйдя из отеля, он направился к пляжу. Воздух был тяжёлым, влажным, пахло океаном и цветами, которые распускались в скверах вдоль набережной. Город готовился к празднику. На каждом столбе висели гирлянды, из каждого киоска гремела музыка, люди в ярких костюмах репетировали танцы прямо на тротуарах.       Минхо шёл по волне чёрно-белой плитки и думал о Джисоне.       О том, как они встретились. О том, как Джисон написал «Minhinho❤️» на его стакане. О том, как он злился, краснел, пытался сохранить лицо. О том, как Джисон смеялся — громко, свободно, как будто не было ничего важнее этого момента.       Теперь он понимал, что это была не просто бразильская открытость. Это был дар. Джисон дарил ему себя — без условий, без ожиданий, без страха. А он, Минхо, принимал этот дар, но не знал, что с ним делать. Не знал, что дарить в ответ.       Он остановился у киоска, где они познакомились. Теперь там работал Тузан. Увидев Минхо, он кивнул, но не улыбнулся.       — Quer um açaí?       — Não, — Минхо покачал головой. — Ты видел Джисона?       — Нет. Не видел.       — А вчера? Позавчера?       Тузан помолчал, потом сказал:       — Ele vai estar no baile. Ele disse.       — Ты говорил с ним?       — Ele mandou mensagem. Só isso.       Минхо кивнул и пошёл дальше. В груди тяжелело с каждым шагом.       К вечеру улицы заполнились людьми.       Байл должен был пройти в Росинье — на главной площади, которая в обычные дни была просто пустырём, а сегодня превратилась в огромную танцевальную площадку. Гирлянды из лампочек протянули между домами, сцену установили прямо под открытым небом, колонки были размером с небольшой автомобиль.       Минхо пришёл, когда солнце уже садилось. Толпа была плотной, разноцветной, шумной. Люди танцевали везде — на площади, на ступенях, на крышах машин, которые стояли вдоль тротуаров. Дети бегали с воздушными шарами, старики сидели на раскладных стульях и хлопали в такт, девушки в ярких платьях кружились под звуки самбы, которая, казалось, лилась из самого воздуха.       Минхо попытался влиться в этот поток. Он улыбался знакомым, кивал, даже потанцевал немного с какой-то девушкой, которая схватила его за руку и закружила. Но внутри было пусто.       Всё было не так. Музыка была громкой, но не зажигала. Люди были рядом, но не согревали. Даже кашаса, которую он выпил у киоска, показалась пресной, безвкусной.       Он искал Джисона.       Он смотрел в толпу, всматривался в лица, которые мелькали перед ним, и каждый раз сердце пропускало удар, когда ему казалось, что он видит знакомую жёлтую майку, знакомую улыбку, знакомые глаза. Но каждый раз это был кто-то другой.       — Ele vai vir, — сказала Эло, появившись рядом. — Он обещал.       — Я знаю, — ответил Минхо, хотя не знал ничего.       Он отошёл в сторону, к стене ближайшего дома, прислонился спиной к тёплому камню и продолжил смотреть. Толпа жила своей жизнью, и Минхо чувствовал себя чужим в этой жизни. Он был здесь, среди них, он танцевал, пил, смеялся — но всё это было маской, за которой пряталась пустота.       Свобода. Он думал, что нашёл её в этих клубах, в этих ночах, в этом танце. Но теперь он понимал: то, что он принимал за свободу, было просто бегством. Бегством от себя, от своих чувств, от Джисона.       Он закрыл глаза и вдруг почувствовал, что кто-то смотрит на него.       Он открыл глаза и увидел Джисона.       Тот стоял в другом конце площади, в толпе, но Минхо видел его так ясно, как будто между ними не было никого. На нём была та самая жёлтая майка — выцветшая, с надписью «Rio de Janeiro — Cidade Maravilhosa», которую он носил в день их знакомства. Волосы были растрёпаны, на лице — улыбка. Та самая, широкая, солнечная, от которой у Минхо замирало сердце.       — Джисон! — крикнул Минхо, но музыка заглушила его голос.       Он сделал шаг вперёд, потом другой. Толпа расступалась перед ним, но Джисон не двигался. Он стоял на месте, улыбался, смотрел прямо на Минхо, и в его глазах было что-то, что заставляло сердце биться быстрее.       — Джисон! — крикнул Минхо снова, и на этот раз, кажется, Джисон услышал. Он поднял руку, чтобы помахать, и Минхо побежал.       Он бежал через толпу, расталкивая танцующих, не замечая никого вокруг. Он видел только Джисона — его улыбку, его майку, его руку, поднятую в приветствии. Он был так близко. Ещё немного, и он сможет до него дотронуться.       — Джисон! Я...       Он не закончил.       Потому что в этот момент раздался выстрел.

***

      Звук был резким, сухим, непохожим на то, что Минхо слышал раньше. Он пробил музыку, как нож пробивает ткань, и на секунду всё замерло.       А потом начался ад.       Люди закричали. Толпа, которая секунду назад танцевала и смеялась, превратилась в обезумевшую массу, которая металась в разные стороны, давя друг друга, роняя сумки, теряя обувь. Где-то слева раздался ещё один выстрел, потом третий. Кто-то упал рядом с Минхо — девушка в красном платье, её лицо было белым от ужаса.       — Corram! — закричал кто-то. — Polícia! Corram!       Минхо стоял посреди этого хаоса, не в силах пошевелиться. Его тело отказывалось слушаться, ноги приросли к земле, руки висели вдоль тела. Он смотрел, как люди бегут мимо него, как падают стулья, как разбиваются бутылки, как кто-то плачет, кто-то кричит, кто-то зовёт детей.       А потом он увидел Джисона.       Настоящего.       Не того миража в жёлтой майке, который манил его через толпу. Настоящего — в тёмной футболке, с впалыми щеками, с тёмными кругами под глазами. Он стоял в другом конце площади, у сцены, и в руках у него было ружьё.       Минхо не мог дышать.       Джисон стоял, как вкопанный, сжимая оружие, которое, казалось, весило больше, чем он сам. Его лицо было белым, глаза широко раскрыты, губы дрожали. Рядом с ним были другие люди — мужчины в тёмных футболках, с татуировками на руках, с таким же оружием. Они кричали на Джисона, что-то приказывали, толкали его, но он не двигался. Он просто стоял, глядя перед собой пустыми глазами, и Минхо вдруг понял, что Джисон не здесь. Его тело здесь, но сам он — где-то далеко, в том месте, куда он сбегал, когда реальность становилась невыносимой.       — Джисон! — крикнул Минхо, и голос его прозвучал хрипло, чуждо.       Джисон поднял голову. Их взгляды встретились через площадь, через толпу, через этот бесконечный, оглушающий хаос.       В глазах Джисона Минхо увидел всё. Страх. Стыд. Отчаяние. И любовь. Такую огромную, такую болезненную, такую отчаянную, что у Минхо перехватило дыхание.       — Минхо... — прошептал Джисон, и Минхо прочитал это по его губам.       Он сделал шаг к нему. Потом другой.       — Не двигайся! — закричал кто-то, но Минхо не слышал.       Он шёл к Джисону, не замечая, как вокруг свистят пули, как люди падают, как полицейские машины с визгом тормозят у входа на площадь. Он видел только его.       — Минхо, não! — крикнул Джисон, и в его голосе была такая боль, что Минхо споткнулся.       Полицейские окружили группу мужчин. Крики, команды, звон наручников. Кто-то пытался бежать, кто-то бросил оружие, кто-то упал на колени с поднятыми руками.       Джисон не двигался. Он стоял, как статуя, с пустыми глазами, и сжимал ружьё, которое не могло защитить его ни от чего.       — Solta a arma! — закричал полицейский, направляя на него пистолет. — Solta agora!       Джисон посмотрел на оружие в своих руках, как будто видел его впервые. Потом разжал пальцы, и ружьё упало на землю с глухим стуком.       Полицейские набросились на него, заламывая руки, надевая наручники. Джисон не сопротивлялся. Он стоял, глядя прямо перед собой, и Минхо видел, как его лицо искажается — от страха, от боли, от всего, что он держал в себе так долго.       — Джисон! — крикнул Минхо и рванулся вперёд.       Кто-то схватил его за плечо, удержал. Он вырвался, но полицейский уже тащил Джисона к машине.       — Джисон! Я здесь! Я...       Он не договорил. Джисон обернулся. На секунду, на одно короткое мгновение, их взгляды встретились. В глазах Джисона были слёзы. И улыбка — та самая, слабая, болезненная, которая разрывала сердце.       — Minhinho... — прошептал он, и полицейский затолкал его в машину.       Дверь захлопнулась. Минхо стоял посреди опустевшей площади, глядя, как полицейская машина исчезает за поворотом, и чувствовал, как внутри него всё рушится.

***

      Минхо не помнил, как оказался в полицейском участке.       Он помнил только бег. Бег через толпу, через улицы, через весь город, который вдруг стал чужим и враждебным. Он бежал за машиной, которая увозила Джисона, но не мог догнать. Он не знал, куда бежать, но ноги несли его сами.       Он очнулся только в здании полиции, когда какой-то офицер схватил его за руку и спросил, кто он и что здесь делает.       — Я ищу Джисона, — сказал Минхо, и голос его был чужим, хриплым. — Мигеля Джисона Сантьяго. Его привезли сюда. С байла.       Офицер посмотрел на него с подозрением.       — Você é amigo dele?       — Да. Нет. Я... — Минхо запнулся. — Я люблю его. Пожалуйста. Я должен его увидеть.       Офицер хотел что-то сказать, но в этот момент из коридора вышел другой полицейский и кивнул.       — Deixa ele esperar. O interrogatório ainda não acabou.       Минхо провели в комнату ожидания — маленькую, душную, с пластиковыми стульями и автоматом с кофе в углу. Он сел на стул, обхватил себя руками и стал ждать.       Ждать было тяжелее всего.       В голове крутились картины одна страшнее другой. Джисон с ружьём. Джисон в наручниках. Джисон, который смотрел на него сквозь стекло полицейской машины. Джисон, который прошептал «Minhinho» в тот момент, когда его увозили.       «Я не оставлю его, — думал Минхо. — Что бы ни случилось, я не оставлю его. Никогда больше».       Он не знал, сколько прошло времени. Час? Два? Вся ночь? Он сидел, глядя в одну точку на стене, и не мог думать ни о чём, кроме Джисона.       Потом дверь открылась, и в комнату вошёл полицейский.       — Você é o coreano? Amigo do Jisung?       — Да, — Минхо вскочил. — Что с ним? Он...       — Ele foi liberado, — сказал полицейский. — Ele não tinha nada a ver com aquilo. Trabalhava ali, mas não participou. Conseguiu provar.       Минхо почувствовал, как ноги подкашиваются. Он опёрся о стену, чтобы не упасть.       — Где он?       — Vai sair agora. Fica aqui.       Полицейский вышел. Минхо стоял, прислонившись к стене, и чувствовал, как дрожат руки. Он смотрел на дверь, не отрываясь, боясь пропустить момент.       Дверь открылась.       Джисон вошёл.       Он был бледным, измождённым, с красными глазами и следами слёз на щеках. На нём была всё та же тёмная футболка, в которой его забрали, и она висела на нём, как на вешалке. Руки были в синяках, на запястьях — следы от наручников.       Он увидел Минхо и остановился.       Они смотрели друг на друга. Комната была маленькой, но расстояние между ними казалось бесконечным.       — Минхо... — начал Джисон, и голос его сорвался.       Минхо не дал ему закончить. Он шагнул вперёд и обнял его. Крепко, как никогда в жизни. Так, чтобы чувствовать, что он живой, что он здесь, что он не исчез.       Джисон вздрогнул, потом обмяк и уткнулся лицом в плечо Минхо. Его тело сотрясала дрожь, и Минхо чувствовал, как на его футболку падают слёзы.       — Прости, — прошептал Джисон. — Прости меня.       — Ты ничего не сделал, — сказал Минхо, и голос его дрожал. — Ты ничего не сделал, слышишь?       — Я...       — Потом, — Минхо отстранился, но не отпустил. — Потом поговорим. Сейчас... давай просто выйдем отсюда.       Он взял Джисона за руку — ту, на которой был браслет, — и сжал его пальцы. Джисон посмотрел на браслет, потом на Минхо, и в его глазах мелькнуло что-то — надежда, может быть.       — Vamos, — сказал Минхо.       Они вышли из участка вместе. Рука об руку.

***

      Они не пошли в отель Минхо. Не пошли в Росинью. Не пошли ни в одно место, которое было связано с тем, что случилось.       Они пошли на пляж.       Тот самый, где всё началось. Где Джисон впервые назвал его Minhinho. Где они танцевали на закате. Где Минхо впервые почувствовал, что значит быть свободным.       Было уже далеко за полночь. Пляж опустел, только волны шумели в темноте, и луна рисовала на воде серебряную дорожку. Они сели на песок, там же, где сидели в тот первый вечер, и долго молчали.       — Я не стрелял, — сказал Джисон первым. — Я даже не знал, что там будет оружие. Мне сказали просто быть там. Стоять. Чтобы казалось, что нас много. Я не знал...       Он замолчал, сжимая песок в кулаках.       — Я знаю, — сказал Минхо.       — Откуда?       — Я видел твои глаза. Когда началась стрельба. Ты был не здесь.       Джисон посмотрел на него, и в его глазах снова блеснули слёзы.       — Я хотел рассказать тебе. Я хотел... — он запнулся. — Но я не мог. Я не хотел, чтобы ты знал. Чтобы ты смотрел на меня так, как смотрели сегодня в участке. Как на преступника.       — Я никогда не смотрел на тебя так, — сказал Минхо, и голос его был твёрдым. — Я смотрел на человека, которого люблю. И боялся, что потеряю.       Джисон замер.       — Ты... — он не мог закончить. — Ты правда...       — Я написал тебе. В ту ночь. После драки. Ты не прочитал.       Джисон достал телефон. Его руки дрожали, когда он открывал чат. Он смотрел на экран, и Минхо видел, как его лицо меняется — удивление, неверие, боль.       — Я не видел, — прошептал Джисон. — Мой телефон... он разбился в ту ночь. Я купил новый, но... я не восстановил сообщения. Я думал...       Он замолчал, закрыв лицо руками.       — Я думал, что ты меня ненавидишь, — сказал он сквозь слёзы. — После того, что я сказал. После того, как ушёл. Я думал, что ты не хочешь меня больше видеть.       — Я думал, что ты не хочешь меня видеть, — сказал Минхо. — Я думал, что ты бросил меня. Что я был для тебя просто... туристом. Проектом. Корейским принцем, которому нужно показать свободу.       Джисон поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз.       — Ты был не проектом, — сказал он, и голос его дрожал. — Ты был... ты был всем. С первого дня. Когда ты пришёл в мой ларек, такой серьёзный, такой правильный, я... я понял, что хочу показать тебе всё. Всё, что я люблю в этом городе. Всю красоту, всю свободу. Я хотел, чтобы ты увидел, что жизнь может быть другой. Что ты можешь быть другим.       — Я стал другим, — сказал Минхо. — Слишком другим. Я потерял себя. Я потерял...       — Ты не потерял себя, — перебил Джисон. — Ты нашёл себя. Просто... слишком быстро. И я не был рядом, чтобы остановить тебя.       — Ты не должен был останавливать меня. Я сам должен был знать меру. Но я... я никогда не чувствовал ничего подобного. Эта свобода... она опьянила меня. Я думал, что если я буду танцевать, пить, летать, то я буду счастлив. Но без тебя всё это было пустым.       Джисон смотрел на него, не отрываясь.       — Я тоже, — сказал он. — Когда я был с тобой, я был счастлив. По-настоящему. А когда ты начал уходить в эту ночную жизнь, когда ты перестал меня замечать... я думал, что это я виноват. Что я дал тебе слишком много свободы. Что я должен был остановиться.       — Ты хотел сделать меня счастливым, — сказал Минхо. — Ты отдал мне свою свободу. А сам оказался в ловушке.       Джисон опустил голову.       — Мой отец... — начал он. — Он очень болен. Лечение стоит дорого. А у нас и так были долги. Я думал, что смогу справиться сам. Что найду работу, заработаю. Но деньги нужны были сразу. А там, где платят сразу... — он замолчал.       — Ты не должен был проходить через это один, — сказал Минхо. — Почему ты не сказал мне?       — Потому что ты был счастлив! — вырвалось у Джисона. — Впервые в жизни ты был счастлив! Ты танцевал, смеялся, летал! Я не мог... я не хотел разрушать это своими проблемами. Ты заслуживал свободы. Ты заслуживал радости. А я... я просто хотел, чтобы это длилось как можно дольше. Хотя бы три месяца. Хотя бы это лето.       Минхо смотрел на него, и чувствовал, как внутри него всё переворачивается. Он думал, что Джисон бросил его. А Джисон жертвовал собой, чтобы он был счастлив.       — Ты идиот, — сказал Минхо, и голос его дрогнул.       Джисон поднял голову, удивлённый.       — Ты идиот, — повторил Минхо. — Ты думал, что твои проблемы — это не мои проблемы? Что я не хочу о них знать? Что я такой эгоист, что мне плевать на тебя?       — Я не...       — Я люблю тебя, Джисон, — сказал Минхо, и слова эти вырвались из него, как дыхание, которое он задерживал слишком долго. — Я люблю тебя с того самого дня, когда ты написал на моём стакане «Minhinho». Я люблю тебя за то, что ты показал мне, как смеяться. Как танцевать. Как не бояться быть собой. Но я ошибался. Я думал, что свобода — это делать что хочу. А свобода — это быть с тем, кого любишь. И не бояться в этом признаться.       Джисон сидел, глядя на него, и слёзы текли по его щекам. Он не вытирал их.       — Я тоже, — сказал он, и голос его был тихим, сломанным. — Я люблю тебя, Minhinho. С первого дня. С того момента, как ты сказал: «Я здесь не для того, чтобы меня называли милым». Я люблю твою серьёзность, твою улыбку, которую ты прячешь. Я люблю, как ты злишься, когда тебя называют Minhinho, и как улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит. Я люблю...       Он не закончил. Минхо обнял его — крепко, как тогда в полицейском участке, но по-другому. Не от страха потерять. А от радости найти.       — Прости, — прошептал Минхо в его волосы. — За всё. За то, что не заметил. За то, что был слепым. За то, что...       — Ш-ш-ш, — Джисон прижался к нему. — Não precisa. Мы оба натворили дел. Но теперь...       Он отстранился и посмотрел Минхо в глаза. В темноте его лицо было бледным, но в глазах горел огонь — тот самый, который Минхо видел в первый день. Живой. Настоящий.       — Agora a gente se tem, — сказал Джисон. — E isso é o que importa.       Они сидели на песке, обнявшись, и смотрели на океан. Волны накатывали на берег, луна светила, и Минхо чувствовал, как внутри него отпускает что-то, что сжимало его сердце последние дни. Может быть, это была вина. Может быть, страх. А может быть, та самая свобода, которую он искал, но нашёл только сейчас — в объятиях человека, который показал ему, что значит быть живым.       — Джисон, — сказал Минхо.       — М?       — Я хочу помочь твоему отцу. Я хочу помочь твоей семье. Позволь мне.       Джисон замер.       — Минхо, я не могу...       — Ты можешь, — перебил Минхо. — И ты позволишь. Не потому, что я богат. А потому, что я люблю тебя. И потому, что я хочу быть с тобой. А для этого твоя семья должна быть в порядке. Ты должен быть в порядке.       Джисон смотрел на него, и в его глазах боролись гордость и благодарность, страх и надежда.       — Я не хочу быть обузой, — сказал он тихо.       — Ты не обуза. Ты — моя свобода, — сказал Минхо. — И я не отпущу тебя. Никогда.       Джисон улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему. Широко, солнечно, как в тот первый день.       — Combinado, — сказал он.       Минхо взял его за руку, переплёл пальцы, и они сидели так, глядя на океан, который мерно дышал в темноте.       Впереди было ещё много всего. Лечение отца Джисона. Возвращение Минхо в Корею. Решение, что будет с ними дальше. Но сейчас, в эту минуту, они были вместе. И это было важнее всего.       — Minhinho, — сказал Джисон.       — Да?       — Você ainda vai embora. Um dia.       Минхо помолчал.       — Уйду, — сказал он. — Но не без тебя.       Джисон повернулся к нему, удивлённый.       — O que você quer dizer?       — Я не знаю, — честно сказал Минхо. — Но я знаю, что не хочу тебя терять. Мы что-нибудь придумаем. Вместе.       Джисон смотрел на него долго, очень долго. Потом наклонился и поцеловал — мягко, нежно, как в пещере, когда всё только начиналось.       — Juntos, — сказал он, когда отстранился.       — Juntos, — повторил Минхо.       Они сидели на пляже до рассвета. Смотрели, как небо розовеет, как океан меняет цвет, как просыпается город. И впервые за долгое время Минхо чувствовал, что он не бежит. Он просто есть. Здесь. Сейчас. С человеком, которого любит.       И это была настоящая свобода.