Осколки, согретые теплом

…нас было двое:

я и моё желание жить…

Операция назначена на начало лета. Намджун не спрашивал, хочет ли Чонгук. Он просто пришёл в общежитие с папкой документов, где лежали результаты обследований, сделанных в лучшей клинике Сеула. — Ты не обязан, — начал Чонгук, глядя на белую папку, как на взведённый курок. — Знаю, — Намджун сел на край его кровати, единственное свободное место в маленькой комнате. — Но я хочу. И… мне нужно, чтобы ты разрешил. Чонгук молчал, перебирая пальцами край одеяла. В ушах шумело. Денег у мальчика таких нет, а значит, и лечение лишь минимальное. Голос врача из прошлого, равнодушный, как приговор. Теперь этот голос спорил с низким, спокойным голосом Намджуна, который говорил о шансах, о реабилитации, о том, что позвоночник — это не шутка, и в девятнадцать лет ещё можно многое исправить. — Ты боишься? — спросил Намджун, внимательно глядя в глаза парня. Чонгук поднял глаза. Боится? Он боялся клетки. Боялся, что Лава не проснётся после очередного боя. Боялся белого потолка больницы, где его оставили одного. А нож под кожей… это была просто боль. С болью он умел… — Я не умею быть кому-то должным, — сказал он наконец. — Тогда считай, что это аванс, — Намджун улыбнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки, а на щеках появились ямочки. — Когда вылечишься, будешь помогать мне таскать корм для собак. Твоя мать опять принесла с рынка трёх дворняг, сказала, что они её выбрали. Я теперь как грузчик, — улыбался мужчина. Чонгук не сдержал короткого, горлового смешка. Получилось странно, словно лай, переходящий в кашель. Он не смеялся уже так давно, что мышцы лица забыли, как это делать. — Три? — переспросил он. — Три. И одна упрямая такса, которая считает себя моей личной охраной.

***

В клинике пахло не так, как в той, первой больнице. Здесь не было запаха дешёвого антисептика и отчаяния. Здесь было чисто, спокойно, и медсёстры улыбались. Намджун заполнял бумаги, мама сидела рядом с Чонгуком в коридоре и незаметно сжимала пальцы. — Ты только не бойся, — шептала она. — Всё будет хорошо. Мы будем рядом. Я… я никуда не уйду. Я обещаю. Она говорила это, и сама верила, но её голос дрожал. Чонгук чувствовал её страх — острый, солёный запах, который она пыталась скрыть духами. Он осторожно сжал её пальцы в ответ. — Я знаю, — сказал он. — Вы с Намджуном… вы здесь. НаРа всхлипнула, прижалась лбом к его плечу, и они сидели так, пока дверь кабинета не открылась и не вышел врач — высокий мужчина в очках, с усталым, красивым и добрым лицом. — Чон Чонгук? — он посмотрел на него поверх очков. — Меня зовут Ким Сокджин и я буду вашим лечащим врачом. Пройдёмте со мной. Посмотрим, что там у вас внутри. Осмотр был долгим. Снимки, разговоры, какие-то тесты, где нужно было тянуться, наклоняться, терпеть, когда врач нажимает на позвонки холодными пальцами. Чонгук выполнял всё молча, только иногда сжимал челюсть, когда боль становилась острой. — Хорошо, — сказал врач, когда они закончили. — Операция сложная, но мы делали и не такое. Позвоночник у вас — результат старой травмы, которую, к сожалению, вовремя не долечили. Но восстановление возможно. Вам придётся много работать после. — Я привык работать, — ответил Чонгук. Врач посмотрел на него внимательно, потом перевел взгляд на стеклянную дверь, где в коридоре ждал Намджун, что-то отметил в карте. — Ваш отец? — спросила он. — Отчим, — Чонгук поправил доктора, и это слово впервые прозвучало не так чуждо, как раньше.

***

До операции оставалась неделя. Чонгук вернулся в общежитие, но мать уговорила его пожить дома. «Чтобы я тебя хоть немного откормила перед больницей», — сказала она, и в её голосе была такая отчаянная надежда, что отказать было невозможно. Дом, который когда-то был разрушенным скелетом на отшибе, теперь стал другим. Мама и Намджун отстроили его заново. Поставили новый забор, покрасили стены в тёплый персиковый цвет. Во дворе, на месте старых тренировочных вольеров, теперь росли кусты роз и стояли несколько будок, где обитали те самые три щенка, которым подыскивали дом и такса по имени Ккамду, которая действительно считала себя личной охраной Намджуна. Чонгук часто сидел на веранде, пил чай и наблюдал, как собаки играют в саду. Такса приносила ему мячик, требовала бросить, и он бросал снова и снова, пока рука не начинала болеть. В такие моменты он почти не думал о прошлом. Почти. Однажды вечером, когда Намджун задержался на работе, а мама ушла в магазин, Чонгук зашёл в сарай. Тот самый сарай. Его превратили в мастерскую Намджуна — там стояли верстаки, инструменты, пахло деревом и маслом. Но угол, где когда-то была его клетка, оставался пустым. Чонгук подошёл туда и провёл рукой по стене. Он помнил каждую зарубинку. Здесь он выцарапывал дни, когда ждал, что отец принесёт еду. Здесь он прятал бинты, чтобы перевязать Лаву. Здесь, прижавшись к тёплым бокам собак, он впервые услышал, как бьётся сердце мира — глухо, ритмично, жестоко. — Я думал, ты там. Чонгук обернулся. Намджун стоял в дверях, держа в руках пакет с продуктами. В глазах его никогда не было жалости. Только тихая, спокойная готовность быть рядом. — Я подумал, может ты захочешь поговорить, — сказал Намджун, осторожно входя внутрь. — Сарай — это место… тяжёлое для тебя. — Здесь моя стая выжила, — Чонгук опустил руку. — Здесь я научился не сдаваться. Намджун поставил пакет на верстак и подошёл ближе. — Ты не сдаёшься до сих пор. Это я заметил с первого дня. — Вы не испугались, когда я рычал на тех людей из отлова. — Я испугался, — честно признался Намджун. — Но не тебя. Я испугался, что они могут сделать с тобой и с собаками. А потом пришла Лава и легла у моих ног. Она всегда была умнее нас всех. Чонгук кивнул. В горле стоял ком, который он никак не мог проглотить. — Знаете, — сказал он медленно, подбирая слова, которые всегда давались ему тяжело, — я не знаю, как это называется. То, что вы сделали. Для меня. Операция, дом, мама… Я не умею… благодарить. Намджун молчал, и в тишине сарая было слышно, как где-то на улице лают, играя, щенки. — Ты уже поблагодарил, — сказал он наконец. — Тем, что ты здесь. Тем, что ты ешь мамины пирожки. Тем, что ты разрешил мне быть рядом. Для меня этого достаточно. Чонгук опустил голову. Он почувствовал, как глаза защипало, и это было так не вовремя, так глупо — плакать сейчас, перед этим человеком, который смотрел на него с такой спокойной добротой. — Можно я… — он запнулся. — Можно я буду называть вас «отец»? Не сейчас. Когда-нибудь. Когда научусь. Намджун шагнул вперёд и осторожно, словно боясь спугнуть, положил руку ему на плечо. — Когда захочешь. Я подожду.

***

Операция длилась семь часов. Мама сидела в коридоре, обхватив себя руками, и не плакала, только смотрела в одну точку. Намджун принёс кофе, который она не пила, и сидел рядом, иногда поглаживая её по спине. — Если бы я не ушла тогда, — прошептала она в какой-то момент, — ничего бы этого не было. Его бы не запирали. Он бы научился говорить нормально. Он бы… он бы не боялся людей. — Нельзя жить с «если бы», — тихо ответил Намджун. — Ты сделала выбор. Он был ошибочным, потому что, ты даже представить не могла на что он был способен. Но ты вернулась. И ты здесь. Этого не изменить, зато можно изменить то, что будет дальше. — Он не называет меня мамой. — Он назовёт, — Намджун посмотрел на дверь операционной. — Когда будет готов. Он же не торопит тебя, когда ты готовишь ужин и пересаливаешь суп, потому что волнуешься. НаРа слабо улыбнулась. — Ты заметил? — Я всё замечаю, — Намджун взял её за руку. — Я люблю тебя. И люблю его. Мы справимся. Когда дверь открылась, и врач вышел, улыбаясь, НаРа заплакала в голос, и слёзы эти были облегчением. — Операция прошла успешно, — сказал Ким Сокджин. — Всё, что мы планировали, сделали. Теперь восстановление. Будет больно, будет трудно, но он сможет ходить без хромоты, если будет выполнять все предписания. И главное — исчезнут боли в спине. — Он будет, — уверенно сказал Намджун. — Он очень упрямый.

***

Чонгук очнулся в палате. Тело было ватным, спина ныла, но это была другая боль — чистая, не та, старая, что въелась в кости. Рядом, на тумбочке, сидел медвежонок. Кто-то принёс его из рюкзака. Наверное, мама. Он повернул голову и увидел её — она спала в кресле, укрывшись пледом, лицо бледное, под глазами круги. Рядом с ней, на полу, дремал Намджун, прислонившись спиной к стене. Они оба были здесь. Чонгук смотрел на них долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на медвежонка и прошептал в тишину палаты: — Эй. У меня теперь есть семья. Настоящая. Медвежонок молчал, но Чонгуку показалось, что пуговица-глаз блеснула чуть ярче.

***

Реабилитация была адом. Каждое утро начиналось с упражнений, которые заставляли мышцы гореть, а спину — ныть так, что хотелось выть. Чонгук не выл. Он стискивал зубы и делал. Инструктор — молодой парень, с доброй улыбкой, — подбадривал его, не давая расслабляться. — Давай, Чонгуки, ещё раз! Ты сильнее, чем думаешь! — кричал он, поддерживая его, когда Чонгук пытался сделать шаг без опоры. — Я знаю, что я сильный, — хрипел Чонгук, делая очередное движение. — Я выжил в клетке с бойцовыми собаками. Это просто зарядка. Инструктор на секунду замолк, а потом улыбался ещё шире. — Вот это я люблю! Давай, зверь, покажи, на что ты способен! Мама приходила каждый день. Приносила домашнюю еду, хотя в больнице кормили хорошо. Сидела рядом, пока Чонгук выполнял упражнения, и старалась не показывать, как ей больно смотреть на его страдания. Однажды, когда он упал, не удержав равновесия, и ударился коленом, НаРа не выдержала. Она бросилась к нему, обхватила его плечи и зашептала: — Всё, хватит, отдохни, пожалуйста, не надо, я не могу видеть, как ты себя мучаешь… Чонгук не оттолкнул её. Он сидел на полу, тяжело дыша, и чувствовал, как её слёзы капают ему на рубашку. — Если я остановлюсь сейчас, — прошептал он, — я никогда не смогу догнать стаю. Я всегда буду отстающим. Я не хочу быть отстающим. — Ты не отстающий, — всхлипнула мама. — Ты самый сильный… ты всегда был самым сильным… — Тогда помоги мне встать, — попросил он. — Не вместо меня. Рядом со мной. НаРа вытерла слёзы, взяла его за руку и помогла подняться. В этот момент в дверях появился Намджун с коробкой пирожных в руках. Он увидел их — мать и сына, стоящих рядом, опирающихся друг на друга, — и тихо улыбнулся. — Я принёс сладкое, — сказал он, входя. — Думаю, сегодня можно устроить маленький праздник. — Какой праздник? — буркнул Чонгук, вытирая пот со лба. — Ты сделал десять шагов без поддержки. Я видел, — Намджун подмигнул. — До этого было девять. Чонгук посмотрел на него, потом на маму, которая всё ещё держала его за руку, и почувствовал, как внутри расплывается что-то тёплое, живое. — Ладно, — сказал он, кривя губы в подобии улыбки. — Но пирожные должны быть с заварным кремом. Иначе не праздник.

***

Через три месяца Чонгук вышел из клиники. Он шёл сам, без трости, хотя нога ещё немного подволакивалась, и врач сказал, что это пройдёт, нужно просто продолжать заниматься. На улице было лето, пахло цветами и свежестью. У входа его ждала машина. Намджун стоял, как всегда, прислонившись к капоту, и улыбался. Рядом с ним, на поводке сидела Ккамду, которая при виде Чонгука залилась радостным лаем и рванула вперёд, волоча за собой Намджуна. Чонгук опустился на корточки, и собака набросилась на него, облизывая лицо, руки, толкаясь мокрым носом. Он засмеялся — по-настоящему, громко, не скрываясь. — Похоже, она соскучилась, — заметил Намджун, пряча набежавшие непрошенные слезы. — Я тоже, — сказал Чонгук, запустив пальцы в шерсть. — По… дому. — Дом ждёт, — Намджун открыл дверцу. — И мама там приготовила ужин. Говорит, что это должно быть особенное блюдо. Я подозреваю, что она снова пересолит, — Намджун посмотрел на Чонгука, улыбнулся и подмигнул. Чонгук сел в машину, прижимая к себе таксу, которая никак не хотела успокаиваться. Он видел, как Намджун садится за руль, и вдруг понял, что хочет сказать что-то важное. Слова застряли в горле, как всегда, но на этот раз он заставил себя. — Отец, — сказал он. Намджун замер с ключом в замке зажигания. — Что? — Я сказал: отец, — повторил Чонгук, глядя прямо перед собой, потому что иначе он бы не смог. — Я… научился. В салоне было тихо. Такса тихонько сопела, наконец успокоившись у него на коленях. А потом Намджун протянул руку и легонько сжал плечо парня. — Сын, — сказал он, и голос его дрогнул. — Поехали домой. Машина тронулась, и Чонгук смотрел в окно на убегающие назад улицы, на людей, на деревья. Он не знал, что ждёт его впереди — школа, новая жизнь, новые слова, которые ему ещё предстоит выучить. Но он знал одно: он больше не один. Его стая теперь была здесь, с ним. И он был готов бежать с ней, сколько хватит сил.