Осколки, согретые теплом

Даже в самой тёмной ночи можно найти того, кто станет твоей звездой.

После больницы Чонгук вернулся в школу другим. Не снаружи — снаружи всё осталось по-прежнему: серая толстовка, опущенная голова, хромота, которая теперь почти исчезла, но привычка осталась. Другим было внутри. Там, под рёбрами, где раньше пульсировала тупая боль от каждого взгляда, теперь поселилась странная, непривычная тишина. Операция выпрямила позвоночник, но не выпрямила его душу, не залечила шрамы. Первые дни после возвращения свора вела себя тихо. Без него, видимо, стало скучно, но и поводов для травли пока не находили. Джинён, вожак местной своры школьных отморозков, только косился исподлобья, проверяя, не изменилось ли что-нибудь в их главной жертве. Чонгук делал вид, что не замечает. Он сидел на своём месте — задний ряд, у стены, — и слушал, как тикают часы над доской. — Слышали? У нас новенькие со следующей недели будут в классе, — говорил кто-то впереди. — Говорят, из Сеула, из какого-то лицея с уклоном. У одного вроде отца в командировку отправляют временно в наш город, вот богатенький сынок и решил развеяться. А с ним и двое его друзей, за компанию. Чонгук слушал краем уха, не поднимая головы. Страх шевельнулся где-то в солнечном сплетении, холодный и липкий. Новенькие. Ещё больше чужих людей. Ещё больше глаз, которые будут смотреть на него, как на диковинку. Или как на пустое место… В тот вечер, сидя в своей комнате в общежитии, он достал медвежонка и долго смотрел на него, разглаживая пальцами ухо с аккуратной заплаткой. — Что мне делать? — спросил он у игрушки тихо, почти беззвучно. — Может, забрать документы? Всё равно никто не ждёт, что я закончу эту школу. Пойду куда-нибудь на склад, коробки переставлять. Или в доставку. Лишь бы не видеть их. Медвежонок молчал, как всегда. Чонгук положил его на подушку и лёг рядом, глядя в потолок. За стеной кто-то громко смеялся. Он закрыл глаза и представил Лаву — старую, мудрую, как она кладёт голову ему на колени, и от этого воспоминания становилось чуть теплее.

***

Новенькие пришли в понедельник, с начала новой четверти. Директор собственной персоной открыл дверь и пропустил вперёд троих парней, и класс, обычно шумный, мгновенно затих. Чонгук не хотел смотреть. Он упёрся взглядом в крышку парты, изучая царапины, оставленные поколениями учеников. Но когда директор начал представлять их, любопытство оказалось сильнее. Он поднял глаза. Первым представили Ким Тэхена. Чонгук взглянул и… забыл, как дышать. Парень стоял, слегка расставив ноги, руки в карманах, с лёгкой, почти ленивой улыбкой. Волосы цвета спелой пшеницы, кожа медового отлива, глаза — тёплые, янтарные, такие светлые, что казалось, они светятся изнутри. Но самое главное — в них не было той холодной отстранённости, которой обычно встречали новенькие чужую территорию. Тэхен окинул класс спокойным, изучающим взглядом, и Чонгук почувствовал, как этот взгляд скользит по рядам, ни на ком не задерживаясь, и всё равно ему становится не по себе. — Чон Чонгук, — прошептал кто-то, толкая его локтем. — Рот закрой. Он дёрнулся, опуская голову, и услышал, как свора тихо заржала. Щёки вспыхнули. Вторым был Чон Хосок — с улыбкой, похожей на солнце, широкой, открытой, такой, что даже самые угрюмые в классе невольно потянулись к нему. Третий — Мин Юнги: спокойный, сдержанный, с лицом, на котором ничего нельзя прочитать. Они заняли места на задних рядах. Тэхен сел через проход от Чонгука, бросил рюкзак на соседний стул и, кажется, даже не посмотрел в его сторону. «Срочно забрать документы, — лихорадочно пронеслось в голове Чонгука. — Срочно, пока не поздно. Ещё трое. Ещё трое людей, которые будут проходить мимо. Или хуже — которые начнут смеяться». Он так сильно вцепился в ручку, что побелели пальцы. На перемене класс облепил новеньких. Чонгук остался на месте, вжавшись в стену, наблюдая из-под чёлки, как Тэхен непринуждённо смеётся, отвечая на вопросы. Джинён и его свора мгновенно попытались наладить контакт — вожак всегда чует чужую силу. И Тэхен, как ни странно, не отталкивал их. Он был дружелюбным, открытым, но в нём чувствовалась та спокойная уверенность, которая не позволяет собой командовать. — Он родом из Тэгу? — услышал Чонгук чей-то шёпот. — Говорят, его отец какой-то очень важный в Сеуле. — Да плевать, какой отец, ты видел его? Он же модель. Чонгук опустил взгляд на свои руки. На потрескавшуюся кожу вокруг ногтей, на старые шрамы на пальцах — следы бинтов, которые он наматывал слишком туго. Что он мог предложить? Молчание. Сломанную спину. Плюшевого медведя в рюкзаке. «Ты не нужен им, — прошептал внутренний голос голосом отца. — Ты никто». Он зажмурился, прогоняя голос, который очень часто всплывал в его голове.

***

Две недели прошли как в тумане. Чонгук делал вид, что новеньких не существует. Он приходил на занятия последним, уходил первым, по коридорам перемещался вдоль стен, сливаясь с серой краской. Тэхен быстро стал своим для всех — душой компании, тем, кто организует походы в кафе и собирает вокруг себя людей. Хосок подпевал ему своей энергией, а Юнги держался чуть в стороне, но его присутствие тоже ощущалось — спокойное, надёжное. Чонгук замечал их краем глаза, но никогда не смотрел прямо. Потому что если смотреть прямо, можно случайно встретиться взглядом с Тэхеном, а в этих глазах цвета мёда было что-то такое, от чего внутри начинало ныть под ложечкой. Он не знал, как это назвать. Тоска? Зависть? Или то глупое, запретное, что он когда-то чувствовал, глядя, как щенки играют в солнечном свете, зная, что его клетка всегда в тени. Всё изменилось в коридоре на третьем этаже. Чонгук спешил на последнюю пару, когда его догнали. Он услышал шаги сзади — слишком быстрые, намеренные. Не успел сжаться, как чья-то рука толкнула его в плечо, и он, не удержав равновесия, врезался плечом в стену. Очки слетели, звякнув о кафель. Жизнь в клетке, в темноте, холоде и антисанитарии практически с рождения, испортила и его зрение. — Ой, извини, не заметил, — голос Джинёна, притворно-ласковый. — Ты такой маленький, прямо не видно. Свора прыснула. Чонгук опустился на корточки, нащупывая очки. Без них мир расплывался в цветные пятна, и это было даже легче — не видеть их ухмыляющихся лиц. Он нащупал дужку, потянулся за вторым стеклом, и в этот момент рядом встали дорогие кроссовки. — Эй. Голос низкий, спокойный. Чонгук замер, не поднимая головы. Он узнал бы этот голос из тысячи. — Ты чего его трогаешь? Джинён хмыкнул, но в его голосе появились нотки неуверенности: — Да ладно, это же просто Чонгук. Мы всегда так. Он не против, правда? Чонгук сжал дужку очков так сильно, что она впилась в ладонь. «Не против» — это слово, которым они прикрывали всё. Годы «не против». А что он мог сказать? Кто бы его услышал? — Просто Чонгук, — повторил Тэхен, и в его голосе появилась сталь. — Это человек. Отвали от него. Тишина. Чонгук чувствовал, как воздух стал плотным, будто перед грозой. Джинён что-то пробурчал, и шаги своры удалились, быстро, сбивчиво, словно они убегали. — Эй, ты как? — кроссовки переместились ближе. Чонгук услышал, как Тэхен присел рядом. — Нормально, — выдавил он, надевая очки. Мир снова обрёл чёткость, и первое, что он увидел, было лицо Тэхена в нескольких сантиметрах от своего. Тёплые глаза, лёгкая озабоченность на лице. — Очки целы? — спросил Тэхен. — Да. — Вставай. Чонгук поднялся, стараясь не смотреть ему в глаза. Он чувствовал себя голым, раздавленным, и в то же время где-то глубоко внутри теплилось что-то, похожее на… надежду? Он тут же задавил её. Надежда — это роскошь, которую он не мог себе позволить. — Спасибо, — бросил он и, не дожидаясь ответа, почти побежал по коридору, спиной чувствуя взгляд.

***

После того случая свора стала осторожнее. Джинён больше не толкал его открыто, но взгляды стали злее, а «случайные» подножки и «нечаянно» разлитый кофе никуда не делись. Но появилось кое-что новое: Тэхен начал смотреть на него. Чонгук чувствовал этот взгляд, когда сидел на уроках. Если он поворачивал голову, Тэхен отводил глаза, но на его губах играла странная полуулыбка, от которой у Чонгука начинала кружиться голова. Однажды, когда Чонгук после уроков вернулся в класс, где оставил рюкзак так как был в медпункте — очередной «несчастный случай» на физкультуре: кто-то запустил мяч ему в лицо, разбив нос. Чонгук вошел в класс и застал Тэхена, который сидел на его месте, на заднем ряду, и листал его тетради. — Извини, — Тэхен не выглядел смущённым. — Я ждал, пока все уйдут. Хотел поговорить с тобой. Чонгук остановился в дверях, готовый в любой момент исчезнуть. — О чём? — О тебе. Тэхен закрыл тетрадь и посмотрел на него в упор. В глазах его не было насмешки, только спокойное, твёрдое любопытство. — Ты не дурак, — сказал он. — Я видел твои домашние работы. Ты решаешь задачи, которые никто в классе не может решить. Но ты молчишь. Ты никогда не поднимаешь руку, не отвечаешь у доски, даже когда учитель тебя вызывает. Почему? Чонгук пожал плечами, вцепившись в край толстовки. — Не умею говорить. — Говорить ты умеешь. Я слышал, как ты сказал «спасибо» в коридоре. — Этого недостаточно. — Для чего? Чонгук замолчал. Он не мог объяснить. Не мог передать словами, как язык сворачивается в комок, как страх сжимает горло каждый раз, когда он открывает рот перед людьми. Как слова, которые он когда-то забыл в клетке, теперь возвращались к нему обрывками, чужими, неправильными. — Почему тебе это интересно? — спросил он вместо ответа. Тэхен задумался, потирая подбородок. — Потому что ты единственный в этом классе, кто не пытался быть моим другом. — Я ни с кем не пытаюсь дружить. — Я заметил, — Тэхен встал, подошёл к нему. Чонгук инстинктивно отступил на шаг, но спина упёрлась в дверной косяк. — Ты всегда один. Ты ни с кем не разговариваешь. Ты как… тень. Но я видел, как ты кормил бездомную собаку у ворот вчера. Ты отдал ей свой бутерброд. Чонгук замер. Он думал, что никто не видел. — Она была голодной. — Ты тоже был голоден. У тебя же больше ничего не было. — Собаки важнее, — вырвалось у Чонгука, и он тут же пожалел об этом. Слишком много. Слишком лично. Но Тэхен не засмеялся. Он смотрел на него странно, словно пытался прочитать что-то, скрытое за словами. — Почему? — спросил он тихо. — Потому что они никогда не уходили. В коридоре прозвенел звонок. Чонгук выскользнул из класса, не оборачиваясь.

***

В тот вечер он не пошёл в столовую на ужин. Сидел в комнате, обхватив колени руками, и пытался унять дрожь... Тэхен подошёл слишком близко. Слишком близко. Люди, которые подходят близко, всегда причиняют боль. Он знал это. Он выучил это на собственной шкуре. Медвежонок сидел на подушке. Чонгук взял его, прижал к груди. — Он просто играет, — прошептал он. — Ему скучно. Он найдёт себе кого-нибудь повеселее, и всё вернётся... И он почти поверил в это. Но Тэхен не уходил. На следующее утро он ждал его у входа в общежитие. — Провожу, — сказал Тэхен, как будто это было само собой разумеющимся. — Не надо. — А я всё равно пойду. Чонгук не знал, что делать. Он попытался ускорить шаг, но Тэхен легко шёл рядом, засунув руки в карманы, насвистывая какую-то мелодию. У ворот школы их встретила свора. Джинён бросил взгляд на Тэхена, на Чонгука, скривился, но ничего не сказал. С того дня проводы стали привычкой. Тэхен появлялся у общежития каждое утро, а после уроков ждал у выхода. Сначала Чонгук пытался сбегать через запасной выход, но Тэхен каким-то образом всегда его находил. — Как ты это делаешь? — спросил он однажды, когда Тэхен перехватил его у чёрного хода. — У тебя походка особенная, — пожал плечами Тэхен. — Я слышу её за сто метров. Чонгук не знал, что на это ответить. Никто никогда не запоминал его походку.

***

Разговоры начинались с малого. Сначала Тэхен просто говорил о своём: о музыке, которую слушает, о собаке, которая осталась в Тэгу у бабушки, о том, как ему надоела школьная столовая. Чонгук молчал, иногда кивал. Но потом, сам не заметил, как начал отвечать. — У тебя есть собака? — спросил Тэхен однажды, когда они сидели на скамейке перед общежитием. — Была, — Чонгук помолчал. — Лава. Она умерла несколько лет назад. — Мне жаль. — Она была старая. Она… она спасла мне жизнь. Тэхен не стал спрашивать, как. Он просто кивнул и через минуту сказал: — Мою первую собаку звали Ынги. Тоже старая была. Когда она умерла, я неделю не выходил из комнаты. Чонгук посмотрел на него с удивлением. Тэхен — громкий, уверенный, всегда в центре внимания — говорит о том, как прятался от мира из-за собаки? Это было… неожиданно. — Ты понимаешь, — сказал Чонгук. Это было не вопросом. Утверждением. — Понимаю, — Тэхен улыбнулся, и в улыбке его не было привычной бравады. — Животные лучше людей. Они не предают. Они просто любят. Чонгук почувствовал, как что-то внутри него ослабевает, отпускает. Будто он всю жизнь держал дверь закрытой, а теперь кто-то осторожно постучал. — Хочешь зайти? — спросил он, кивая на дверь общежития. В комнате Чонгука было тесно, пахло дешёвым стиральным порошком и чем-то горьковатым, как осенние листья. Тэхен огляделся, не выказывая ни удивления, ни жалости. А потом его взгляд упал на подушку. Медвежонок сидел на ней, прислонённый к стене. Пуговица-глаз блеснула в тусклом свете. Чонгук похолодел. Он знал, что сейчас будет. Сейчас Тэхен засмеётся, или скривится, или спросит, не в детский ли сад он собрался. Он уже протянул руку, чтобы спрятать игрушку, но Тэхен его опередил. Он осторожно взял медвежонка, повертел в руках. Рассмотрел аккуратные швы на лапе, заплатку на ухе, пришитую пуговицу. Чонгук замер, не дыша. — Ты сам это сделал? — спросил Тэхен. Голос его был тихим, без тени насмешки. Чонгук кивнул, сжавшись на стуле. Он чувствовал, как кровь приливает к щекам, как горло сдавливает спазм. Сейчас. Сейчас начнётся. — Когда мне было плохо… он был единственным, кто меня защищал, — выдавил он, ненавидя себя за эту слабость, за то, что слова выходят хриплыми, почти звериными. — Я знаю, это глупо. Для парня… для такого, как я… — Это не глупо, — Тэхен аккуратно поставил медвежонка на место, поправил уголок одеяла. — Ты нашёл способ выжить. Это не глупость, это… сила. Чонгук поднял на него глаза. Тэхен смотрел на него без тени насмешки, и в его взгляде было что-то твёрдое, но одновременно бесконечно нежное. — А кто тебя защищает сейчас? — спросил он. Сердце Чонгука пропустило удар. В голове промелькнуло: «Ты». Но он не мог этого сказать. Слова застряли в горле. — Никто, — прошептал он. — Я сам. Тэхен медленно кивнул, словно проверяя что-то внутри себя. Потом подошёл, сел на пол рядом со стулом, положив голову на колени Чонгуку — также, как когда-то делала Лава, когда хотела сказать: «Я с тобой». — Тогда я буду рядом, — сказал Тэхен, и голос его был таким спокойным, словно он говорил о погоде. — Пока ты не научишься защищать себя сам. А может, и после. Чонгук не знал, что делать. Он сидел, окаменевший, боясь пошевелиться. Голова Тэхена была тяжёлой и тёплой на его коленях. Сквозь ткань джинсов он чувствовал дыхание, ровное, спокойное. — Я не… — начал он и запнулся. — Я не умею. Дружить. Я не знаю, как. — А я умею, — Тэхен поднял голову и посмотрел на него снизу-вверх. — Я тебя научу. Если ты позволишь. Чонгук смотрел в эти янтарные глаза, чувствуя, как что-то внутри него — что-то, что он считал мёртвым — начинает оттаивать. Медленно, болезненно, как пальцы после долгого холода. — Позволю, — прошептал он. Тэхен улыбнулся, и эта улыбка была совсем другой, не той, что для класса, не той, что для своры. Тёплой. Настоящей. Только для него.

***

Дружба с Тэхеном была похожа на изучение нового языка. Чонгук учил заново: …что значит, когда человек касается твоего плеча; …что значит, когда он смеётся над твоими словами, но не зло, а потому что ему весело; …что значит сидеть рядом в полной тишине и не чувствовать потребности что-то говорить. Тэхен оказался не таким, каким выглядел со стороны. За маской души компании скрывался человек, который тоже умел молчать. Который иногда, когда думал, что никто не видит, смотрел в окно с тоскливым выражением, и тогда Чонгук узнавал в нём что-то родное. — Я перевёлся сюда только на несколько недель, — сказал он как-то вечером, когда они сидели на крыше общежития. — Отца отправили в командировку. Он не хотел оставлять меня одного. — А мама? — спросил Чонгук. — Мама умерла, когда мне было десять. Чонгук повернулся к нему. Тэхен смотрел на закат, и профиль его был очень красивым и очень печальным. — Мне жаль. — Давно было, — Тэхен пожал плечами, но голос его дрогнул. — Просто… иногда я думаю, что если бы она была жива, я был бы другим. Меньше притворялся бы. — Притворяешься? — А ты не замечал? — Тэхен усмехнулся. — Весёлый парень Ким Тэхен. Душа компании. Всеобщий любимчик. Это же не я. Это маска. Без неё… без неё я просто одинокий парень, который переезжает из города в город, потому что у отца работа такая. Чонгук молчал, переваривая услышанное. Он знал про маски. Он сам носил и не одну — маску немого, маску пустого места. Но под ней был он, Чонгук, который чувствовал боль, который помнил запах крови и прелой соломы, который до сих пор просыпался по ночам с криком, зажав рот рукой. — Я тоже притворяюсь, — сказал он. — Я притворяюсь, что мне всё равно. Что я не слышу, как они смеются. Что я не чувствую, когда они толкают меня. Что я… что я человек. — Ты человек, — Тэхен повернулся к нему, и в глазах его была такая уверенность, что у Чонгука перехватило дыхание. — Самый настоящий человек. Просто ты забыл, как это — быть человеком среди людей. — Научишь? — спросил Чонгук, и в голосе его прозвучала такая робкая надежда, что он сам испугался. — Научу, — Тэхен накрыл его ладонь своей. — Только ты тоже научи меня кое-чему. — Чему? — Быть собой.

***

Ночные кошмары всё чаще возвращались… неожиданно, слишком реально… слишком страшно. Чонгуку приснилась клетка. Железные прутья, холодный пол, запах крови. Лава лежала в углу, неподвижная, с открытыми глазами. Он звал её, тряс, а она не просыпалась. А потом появился отец с цепью в руках. Чонгук проснулся с криком, вцепившись в одеяло. Сердце колотилось так, что казалось, грудная клетка сейчас разорвётся. Он сидел на кровати, тяжело дыша, и не мог понять, где находится. Комната была незнакомой. Холод кошмара всё еще не отпускал его и только свет от уличного фонаря хоть как-то держал его в сознании. Дверь открылась без стука. Тэхен стоял на пороге в пижамных штанах и футболке, взъерошенный, с заспанными глазами. — Я слышал, — сказал он тихо. — Можно войти? Чонгук кивнул, не в силах говорить. Тэхен подошёл, сел на край кровати. Осторожно, как напуганного зверька, погладил его по спине. — Это был тот самый сон? — спросил он. Чонгук не рассказывал ему про клетку, но Тэхен, кажется, понимал больше, чем ему говорили, а может просто ему рассказали одноклассники историю мальчика и стаи. Чонгук кивнул. Его трясло. Вчера Тэхен предложил Чонгуку остаться на ночь в их с отцом съёмной квартире, так как отец на два дня уезжал в другой город, и не хотел срывать сына со школы. — Хочешь, я останусь? — Тэхен произнёс это так просто, как будто предлагал чашку чая. — Да, — выдохнул Чонгук. — Пожалуйста. Тэхен лёг рядом, поверх одеяла. Они лежали в темноте, не касаясь друг друга, но Чонгук чувствовал его тепло, его дыхание, его присутствие. И постепенно дрожь утихла. — Ты в безопасности, — прошептал Тэхен. — Здесь нет клетки. Нет отца. Ты в безопасности. Чонгук не знал, когда он повернулся и уткнулся лицом в плечо Тэхена. Не знал, когда тот обнял его, прижимая к себе так крепко, словно хотел защитить от всех кошмаров мира. Он только чувствовал, как ровно бьётся чужое сердце, и под этот ритм его собственное успокаивалось. — Не уходи, — прошептал он куда-то в ткань футболки. — Не уйду, — ответил Тэхен. Они заснули так, в обнимку, и Чонгуку впервые за много лет ничего не снилось.

***

На следующее утро они проснулись от звука будильника. Чонгук первым открыл глаза и понял, что лежит, прижавшись к груди Тэхена, а рука того всё ещё обнимает его за плечи. Он замер, боясь пошевелиться. Щёки горели. Что теперь будет? Тэхен проснётся, увидит, как они лежат, и… Тэхен проснулся. Посмотрел на Чонгука сонным взглядом, потом на их положение, потом снова на Чонгука. И улыбнулся. — Доброе утро, — в голосе Тэхена не было ни смущения, ни неловкости. — Доброе, — прошептал Чонгук, чувствуя, как сердце ухает вниз. — Ты как? Спина не болит? Чонгук моргнул. Он совсем забыл про спину. А ведь она должна была болеть после такой позы. Но не болела. Совсем. — Нет, — удивился он. — Значит, я хорошая подушка, — Тэхен подмигнул и потянулся. — Ладно, вставай, опоздаем. С того дня они спали в одной кровати, когда Тэхен оставался в общежитии. Сначала Чонгук думал, что это только из-за кошмаров, но Тэхен приходил каждый вечер, даже принёс с собой подушку и каждый раз говорил: «Подвинься, здесь тесно». А потом просто ложился рядом. Чонгук привык засыпать под звук его дыхания. Он больше не прижимал к груди медвежонка по ночам. Медвежонок сидел на полке, наблюдая за ними пуговичным глазом, и Чонгук иногда ловил себя на мысли, что игрушка больше не нужна. Теперь у него было живое тепло. Однажды вечером, когда они лежали в темноте, Чонгук вдруг спросил: — Почему ты выбрал меня? Тэхен молчал так долго, что Чонгук уже решил, что он не ответит. Но потом он услышал тихое: — Потому что ты настоящий. Ты не притворяешься. Ты просто… есть. И я устал притворяться рядом с теми, кто ждёт от меня чего-то. А ты не ждёшь. Ты просто принимаешь. — Я ничего не даю тебе взамен, — прошептал Чонгук. — Ты даёшь мне покой, — Тэхен повернулся к нему. В темноте его глаза блестели. — Ты даже не представляешь, как это много. Чонгук хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он сделал то, чего никогда не делал раньше. Он протянул руку и коснулся лица Тэхена — щеки, скулы, уголка губ. Пальцы дрожали. Тэхен замер. Его дыхание участилось. — Что ты делаешь? — спросил он шёпотом. — Не знаю, — честно ответил Чонгук. — Я… я хочу понять, какой ты. Не как все. А как… как ты есть. — И какой я? — Тёплый, — выдохнул Чонгук. — Настоящий. Он убрал руку, испугавшись собственной смелости. Но Тэхен перехватил его ладонь, переплёл пальцы и прижал к своей груди. Сердце билось слишком быстро. — Я боюсь, — признался Чонгук. — Я никогда… я не знаю, что это. — Я тоже боюсь, — ответил Тэхен. — Но, может, это нормально? Бояться, когда что-то начинается в первый раз. — А что начинается? — Я не знаю, — Тэхен приблизился, и Чонгук почувствовал его дыхание на своих губах. — Но я хочу узнать. Их первый поцелуй был нестрастным и нетребовательным. Он был осторожным, как прикосновение к ране, которая только начала заживать. Губы Тэхена были мягкими, тёплыми, и они пахли мятной зубной пастой. Чонгук не знал, что целоваться — это так... Не больно. Не страшно. А… правильно. Когда они отстранились, Чонгук дрожал, но не от холода. — Это… это можно? — спросил он, глядя в глаза Тэхену. — Нам можно? — А кто нам запретит? — Тэхен улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли привычной маски. — Мы сами решаем, что нам можно. Он обнял Чонгука, прижал к себе, и они снова лежали в темноте, но теперь между ними было что-то новое. Что-то, что нельзя было назвать дружбой, но и любовью было рано. Чувство, только зарождающееся, хрупкое, как первый лёд. — Я не знаю, как это называется, — прошептал Чонгук в его плечо. — Не надо называть, — ответил Тэхен. — Просто чувствуй. На полке сидел медвежонок. Пуговица-глаз блестела в лунном свете. Он больше не был щитом. Но он оставался напоминанием: даже в самой тёмной ночи можно найти того, кто станет твоей звездой. Теперь у Чонгука был Тэхен. И они оба наконец-то перестали быть одинокими.

***

В классе что-то изменилось. Свора отступила. Не сразу, но когда стало ясно, что Тэхен готов не просто заслонять Чонгука собой, но и отвечать на любую подлость с холодной, пугающей решительностью, Джинён потерял интерес. Обижать того, у кого есть защитник, было неинтересно и небезопасно. Им нужна была лёгкая мишень, а Чонгук перестал быть таким. На переменах они с Тэхеном сидели на заднем ряду. Каждый раз к ним подсаживались Хосок и Юнги. Хосок что-то весело рассказывал, а Юнги молчал, но Чонгук чувствовал, что тот одобряет его присутствие. Однажды, когда Тэхен вышел, Юнги повернулся к Чонгуку и сказал: — Ты ему нужен. — Что? — Чонгук растерялся. — Тэхену. Ты ему нужен. Не думай, что ты ему что-то должен. Он просто… с тобой он становится настоящим. Чонгук смотрел на Юнги, не зная, что ответить. Но тот уже отвернулся, погрузившись в телефон. Когда Тэхен вернулся с двумя стаканчиками кофе, Чонгук взял свой и улыбнулся — робко, неуверенно, но искренне. — Спасибо. — За что? — удивился Тэхен. — За то, что ты есть. Тэхен моргнул, потом его лицо расплылось в той самой тёплой, настоящей улыбке, которую Чонгук теперь видел только для себя. — А вот за это спасибо тебе, — сказал Тэхен, касаясь его руки под столом. И Чонгук подумал, что, может быть, он всё-таки умеет говорить. Главное, чтобы было кому слушать.