Осколки, согретые теплом

… и жизнь вновь приобретает краски, и любовь ощущается всем естеством и больше не хочется вспоминать ни о чём, что с тобой происходило до этого момента.

Чонгук проснулся первым. Первые лучи солнца ещё только-только пробивались сквозь тонкие шторы, рисуя на стене золотистые полосы. В комнате было тихо, тепло, ещё пахло сном, лёгкими нотками дорогого парфюма Тэхена… и чем-то ещё — чем-то чуть уловимым, что принадлежало только Тэхену. Рука младшего лежала на груди Тэ, нога — переплетена с его ногами. Чонгук замер, чувствуя, как под ладонью равномерно вздымается и опускается чужая грудь. Тэ спал. Его длинные, чуть влажные ресницы отбрасывали тень, не касаясь щёк, губы были приоткрыты, и в этом было что-то настолько родное, что у Чонгука перехватило дыхание. «Что я делаю?» — паника накрыла резко, словно холодная волна затопила сердце, но тёплые воспоминания вчерашнего дня не отпускали парня. Вчера был самый замечательный день в жизни Чонгука. Вечеринка у Хосока, где Чонгук впервые чувствовал себя не лишним. К нему впервые пришло осознание, что он также важен, как и каждый из них. Потом квартира Тэхена. Смешной фильм, который они смотрели сидя на полу, балуясь и шутя. Затем чай и долгий разговор о том, что так беспокоило младшего. Чонгук помнит с каким вниманием Тэхен слушал его, будто каждое слово Чонгука имело значение. И три слова: "Я тебя люблю…" А потом они просто устали и уснули в одной кровати. Но сейчас, утром, когда чужая близость стала осязаемой, Чонгуку стало страшно. Он попытался незаметно выскользнуть. Медленно, очень медленно приподнял руку, отодвинул ногу… Тэ вздохнул. Дёрнулся во сне. И когда Чонгук уже почти отполз на свой край кровати, тёплая ладонь вдруг легла ему на бедро, сжимая чуть сильнее, чем нужно для простого прикосновения. — Ты куда? — голос Тэ был хриплым со сна, низким, и от этого звука у Чонгука внутри всё перевернулось. — Я… просто хотел… — Чонгук не договорил. Потому что увидел. Утро у Тэ, как и у него самого, начиналось с очевидной физиологической реакции, скрытой тканью пижамных штанов и чуть одеялом. Чонгук покраснел до корней волос, открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел. Тэ двигался быстрее. Он уложил Чонгука на спину одним плавным движением, навис сверху, опираясь на локти. Их носы почти соприкасались. — Ты дрожишь, — тихо сказал Тэ. — Испугался? Чонгук кивнул. И тут же покачал головой. — Я не знаю, — выдохнул он. — Я просто… никогда… — Я тоже, — перебил Тэ. — Не с тобой. Но я хочу. А ты? Чонгук смотрел в его глаза — тёмные, тёплые, без капли давления. И понял, что боится не Тэхена. Боится собственного желания, которое сейчас разливается под кожей горячим мёдом. — Да, — прошептал он. — Я тоже хочу. Тэ улыбнулся той своей улыбкой, от которой у Чонгука всегда подкашивались колени. А потом наклонился и начал целовать. Сначала — нежно. Так нежно, что Чонгук почти заплакал. Тэ раскрывал его губы своими, медленно, будто спрашивая разрешения на каждом миллиметре. Язык скользнул внутрь, и Чонгук выгнулся, не умея, не зная, как правильно, но Тэ вёл — мягко, терпеливо. Он оглаживал языком нёбо Чонгука, вычерчивая там какие-то невидимые узоры, и от этого по спине бежали мурашки. Поцелуи спускались ниже. Висок — короткое, горячее касание. Челюсть — Чонгук запрокинул голову, открывая шею. Шея — Тэ прикусил кожу там, где бился пульс, и тут же зализал, прошептав: «Прости, не сдержался». — Не проси прощения, — выдохнул Чонгук, сжимая пальцами простыню. Ключицы. Тэ целовал каждую косточку, каждую ямочку, чередуя невесомые касания с глубокими, почти жадными поцелуями. И когда он добрался до груди, до твёрдых горошинок, то ли от холода, то ли от возбуждения — Чонгук уже не различал. Он впервые за этот час вдохнул полной грудью. А потом снова забыл, как дышать. — Дыши, — приказал Тэ, отрываясь на секунду. — Я не хочу, чтобы ты потерял сознание,— нежная, хитрая улыбка коснулась уголков губ Тэхена. — По крайней мере, не от этого. Чонгук хихикнул и тут же захлебнулся стоном, потому что Тэхен обхватил губами сосок, провёл языком, и мир сузился до одной точки. Плоский живот. Ребра, которые выпирали, и Чонгук ужасно стеснялся своего тела, но Тэ целовал каждое, шепча: «Ты красивый. Ты самый красивый, самый нежный». А потом поцелуи спустились ниже. Головка коснулась губ Тэхена через ткань, и Чонгук замер, вновь задохнувшись. Смущение накрыло с головой — липкое, жаркое, почти болезненное. Он попытался закрыться руками, но Тэ перехватил их, прижал к кровати. — Посмотри на меня, — попросил он. Чонгук посмотрел. В глазах Тэ не было насмешки. Не было пошлости. Только желание и какая-то бесконечная нежность, от которой снова хотелось плакать. — Я боюсь, — признался Чонгук. — Я не знаю, как… что если я сделаю что-то не так? — Единственное, что ты можешь сделать не так — это передумать в последний момент, потому что решил, что недостоин. А ты достоин, Чонгук. Всего самого лучшего, самого настоящего. И когда Тэхен взял головку в рот, Чонгук не смог сдержать крик. Это было слишком. Язык, влажность, ритм — Тэ будто знал его тело лучше, чем он сам. Чонгук выгнулся, вцепился в волосы Тэхена, то отталкивая, то притягивая обратно. Слёзы текли по щекам — от стыда, от удовольствия, от того, что его впервые в жизни кто-то хотел настолько, что готов был вот так доказывать это. В комнате были слышны только стоны — его стоны, прерывистое дыхание, влажные звуки поцелуев. А потом он кончил, разрыдавшись в голос.

***

Вода лилась сверху тёплым водопадом. Чонгук стоял, прислонившись лбом к прохладной плитке, и чувствовал, как Тэ намыливает ему спину. — Ты как? — спросил Тэхен, проведя большим пальцем по позвоночнику. — Не знаю, — честно ответил Чонгук. — Как будто меня переехало поездом. Но в хорошем смысле. Тэхен усмехнулся, развернул его к себе. Шампунь смывался с волос, стекал по лицу, и Чонгук смотрел на старшего сквозь мыльную пелену. — Ты правда не уйдёшь? — спросил он вдруг. — Сейчас. После того, что было. Ты не… не подумаешь, что я слишком… лёгкий...? — Ты? Лёгкий? — Тэ приподнял его лицо за подбородок. — Гуки, ты только что доверил мне своё тело в первый раз. Это не лёгкость. Это самое тяжёлое, что можно сделать — открыться так, без защиты, без оглядки. Чонгук шмыгнул носом. — Но ты через неделю уезжаешь в Сеул. Тэхен замер. Вода стекала по его плечам, по груди, и Чонгук вдруг понял, что запоминает каждую родинку, каждую линию, потому что боится забыть. — Да, — тихо сказал Тэ. — Уезжаю. — И я останусь здесь. Один. — Нет, — твёрдо ответил Тэ. — Не один. Чонгук поднял на него заплаканные глаза. — Что значит «нет»? Ты не можешь меня забрать. Моя мама, Намджун… твой отец… мы даже не… у нас ничего нет. Совсем ничего. — Есть я, — уверенно сказал Тэхен. — И есть ты. Остальное — просто задачи, которые можно решить. Он выключил воду, накинул на Чонгука одно полотенце, второе на себя и повёл обратно в комнату. Усадил на кровать, сам сел напротив, взяв его руки в свои. — Слушай меня внимательно, Чонгуки, — начал Тэхен. — Я не знаю, что будет через год. Через пять лет. Но я знаю, что будет через месяц. Я поговорю со своим отцом. Поговорю с твоими. Я скажу им, что люблю тебя. Что не оставлю. Что если ты поедешь со мной, я буду заботиться о тебе. Учиться, работать — не важно. Но ты будешь рядом. — А если они не разрешат? — голос Чонгука дрожал. — Тогда я буду приезжать каждые выходные. Каждый день, если получится. Я буду писать тебе, звонить, присылать посылки с дурацкими плюшевыми игрушками и СМСки с пожеланиями доброго утра и спокойной ночи. Но я никогда — слышишь? — никогда тебя не брошу. Чонгук снова разрыдался уже открыто, без стеснения. Тэ притянул его к себе, обнял, укачивая, как ребёнка. — Тише, тише, — шептал Тэ. — Мой хороший. Мой маленький. Я здесь. Я никуда не уйду. — Но ты же уезжаешь, — всхлипывал Чонгук. — Физически — да. Но не сердцем. И не душой. А через месяц — я обещаю — я приеду за тобой. Чонгук поднял голову, шмыгая носом и вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Ты правда так меня любишь? Тэхен посмотрел на него. Долго. Серьёзно. — Я люблю тебя больше, чем умею говорить. И я буду доказывать это каждый день, если ты позволишь. Чонгук выдохнул. Впервые за всё утро — ровно, глубоко. — Позволю, — улыбнулся младший. — Но только если ты перестанешь быть таким идеальным. Это бесит. Тэхен рассмеялся — звонко, счастливо, запрокинув голову. А потом снова поцеловал Чонгука. Нежно. По-домашнему. Так, как будто у них впереди была вечность. И, возможно, так оно и было. Но, а пока, их вечность имела чёткие границы.

***

Воскресенье — единственный день, когда можно было никуда не спешить. Завтра школа, домашние задания, взгляды одноклассников, но это всё было где-то далеко, в другой жизни. А пока — за окном светило солнце. В маленькой комнате с неубранной постелью, был только Тэхен и запах их геля для душа, смешавшийся в один. — Я голоден, — признался Чонгук, кутаясь в слишком большой свитер Тэ, который тот сам на него натянул. — Я приготовлю завтрак, — сказал Тэ так просто, будто они делали это каждое утро уже много лет подряд. Чонгук поплёлся за ним на кухню, сел на стул, поджав ноги, и наблюдал. Тэхен двигался по кухне уверенно: включил плиту, достал яйца, масло, хлеб. Его пальцы — длинные, красивые — ловко разбивали яйца, помешивали омлет, переворачивали тосты. — Ты смотришь, — заметил Тэ, не оборачиваясь. — Потому что красиво, — ответил Чонгук и сам удивился своей смелости. Тэ обернулся, подошёл, навис над стулом, опираясь руками на спинку. Поцеловал Чонгука в макушку, потом в лоб, потом долго, медленно — в губы. Омлет чуть не подгорел. — Отлипни от меня, повар, — прошептал Чонгук, но сам притянул Тэ ближе за ворот футболки. Завтрак съели, сидя на одном стуле. Буквально — Тэ сел, посадил Чонгука к себе на колени, и они кормили друг друга кусочками омлета, пачкая губы и тут же слизывая. Чонгук хихикал, краснел, прятал лицо в шее Тэ и не верил, что это всё происходит с ним. — Мы так весь день просидим? — спросил он где-то после третьего поцелуя. — А ты против? — Тэ запустил пальцы в его ещё влажные волосы. — Нет, — признался Чонгук. — Но хочется ещё. Погулять. Чтобы все видели, что ты… мой. Тэхен улыбнулся той самой улыбкой — хитрой, тёплой, обещающей. — Тогда одевайся. Только свитер не снимай. Он мой, значит, и ты мой. *** Осень ещё не до конца сдала свои позиции: солнце грело, но ветер уже пах снегом. Чонгук шёл, засунув руки в карманы чужой куртки — Тэ настоял, что его куртка теплее. На самом деле она была велика на два размера, и Чонгук утопал в ней, как пингвинёнок. — Я похож на пугало, — бурчал он. — Ты похож на моё пугало, — поправил Тэ и переплёл их пальцы на ходу. В парке было людно. Семьи с детьми, парочки, старушки с хлебом для голубей. Чонгук сначала сжимался, когда кто-то смотрел в их сторону, но Тэ каждый раз легонько сжимал его ладонь и шептал: «Не смотри на них. Смотри на меня». Они купили сахарную вату — одну на двоих. Тэ откусывал с одной стороны, Чонгук — с другой, и в конце концов их губы встретились посреди белого облака, липкие, сладкие, смеющиеся. — Мы ведём себя как герои дорамы, — засмеялся Чонгук, вытирая сахар с носа Тэ. — А что в этом плохого? — Тэ лизнул его палец. — Я хочу быть твоим героем дорамы. Каждый день. Чонгук снова покраснел до ушей и уткнулся ему в плечо. Затем было кино. Они опоздали на десять минут, потому что в фойе Тэ зажал Чонгука в углу за колонной и целовал так долго, что мимо прошла ни одна группа подростков с попкорном. — Тэхен, там уже реклама закончилась, — простонал Чонгук, пытаясь отдышаться. — Плевать. — А если кто увидит? — А если я хочу, чтобы все видели? В зале было темно. Они сели на последний ряд — Чонгук специально выбрал места подальше от всех. Фильм был какой-то романтический, но Чонгук не запомнил ни кадра. Потому что всё это время Тэхен держал его за руку, поглаживал большим пальцем внутреннюю сторону запястья, а потом его рука скользнула выше, под свитер, и Чонгук замер, боясь издать звук. — Тэ, — прошептал он умоляюще. — Тэ, мы в кино. — Я знаю, — голос Тэ был хриплым, и его дыхание обжигало ухо. — Поэтому будь тише. Он провёл пальцами по животу Чонгука — едва касаясь. От позвонков до пупка и обратно. Чонгук закусил губу, схватил руку Тэ, сжал, но не отодвинул. — Ты с ума сошёл, — выдохнул он. — По тебе, — согласился Тэ и поцеловал его в шею — там, где билась бешеная жилка. Когда зажегся свет, Чонгук сидел с горящими щеками и смотрел строго перед собой. Тэ выглядел абсолютно невозмутимым, только глаза блестели слишком ярко. — Ты ненормальный, — сказал Чонгук, когда они вышли из зала. — Но я твой ненормальный. После кино они договорились встретиться в кафе у парка с друзьями. Чонгук волновался: а вдруг всё, что было вчера — лишь сладкий сон и сегодня друзья Тэхена его отвергнут? А вдруг они будут смеяться? А вдруг кто-то скажет что-то про них? Про Тэ? Чонгук хотел отдёрнуть руку, но Тэ не позволил. Друзья сидели за столиком в том же составе, что и вчера, словно и не расставались. Они пили колу и спорили о баскетболе, рассказывали какие-то истории. Когда Тэ и Чонгук вошли, держась за руки, на секунду повисла тишина. Чонгук испугался, а когда поднял глаза — увидел теплые улыбки. И даже Юнги краешком губ улыбнулся, затем снова уставился в телефон. Чонгук выдохнул. Страх отступил. Потому что друзья улыбались — искренне, тепло. Не задавали лишних вопросов. Тэхен и Чонгук присоединились к друзьям, и они проболтали до вечера. Смеялись, заказывали пиццу, играли в настолки. Тэ всю дорогу держал Чонгука за коленку под столом, и тот пинал его ногой, шипел «прекрати», но внутри разливалось счастье. Когда стемнело, они разошлись. Хосок на прощание хлопнул Тэ по плечу и сказал: «Только без глупостей. Он ещё маленький». Чонгук возмутился: «Я не маленький!», на что Юнги заметил: «Для глупостей точно маленький». Тэ промолчал. Но его рука на талии Чонгука говорила сама за себя. *** Придя снова в квартиру Тэхена они включили свет только в прихожей. В комнату пробирались в полутьме, наощупь. Чонгук вдруг застыл у порога. — Тэ, — голос его дрогнул. — Что? — Ты правда этого хочешь? Не потому, что утром… не потому, что гормоны. А потому что я? Тэ подошёл, взял его лицо в ладони. В темноте его глаза блестели — влажные, серьёзные. — Чонгук, я хочу тебя с того самого дня, как заглянул в твои глаза. В ту минуту у меня возникла лишь одна мысль в голове, а потом она затопила моё сердце: я хочу быть тем, кто будет тебя утешать. Быть тем, кто всегда будет рядом, тем, кто никогда не позволит вернуться даже во снах в тот кошмар. Тем, кто будет любить, ласкать, целовать. И да, заниматься с тобой любовью. Всем телом, а не только губами. Чонгук всхлипнул — нервно, счастливо. — Я боюсь, что будет больно. — Я буду очень аккуратным, — пообещал Тэ. — Если скажешь «стоп», я остановлюсь сразу. Без вопросов. — А если я не скажу «стоп»? — Тогда я покажу тебе, как это бывает, когда двое любят друг друга. … Поцелуй был другим, чем утром. Глубже. Медленнее. Тэ раздевал его так, будто снимал обёртку с самого дорогого подарка — благоговейно, с замиранием. Он смотрел, как стекают капли с мокрых волос Чонгука, после душа и любовался, провожая и слизывая каждую капельку. Тэхен аккуратно стянул полотенце с бёдер младшего. Чонгук стоял перед ним — обнаженный, дрожащий, прекрасный — и смотрел куда угодно, только не в глаза. — Красивый, — выдохнул Тэ. — Боже, какой же ты красивый. Они легли на кровать. Тэ целовал каждый сантиметр — долго, терпеливо, смазывая гелем, который купил в аптеке ещё неделю назад (тогда он не знал, но надеялся). Один палец. Чонгук напрягся, закусил кулак. Тэ шептал: «Дыши. Просто дыши. Я здесь». Второй палец. Чонгук выгнулся, но не от боли — от странного, пугающего удовольствия, которое разливалось где-то глубоко внутри. — Тэ, — позвал он, когда терпеть ожидание стало невозможно. — Тэ, пожалуйста. Я готов. — Ты уверен? — Ни в чём в своей жизни я не был уверен так сильно. Вход был медленным, до скрежета зубов. Чонгук вцепился в плечи Тэ, предательские слёзы вновь затопили его глаза от боли, от нежности, от того, как Тэ целовал его мокрые щёки и повторял: «Люблю. Люблю. Люблю. Моё солнце. Мой маленький». Когда боль ушла, осталось только тепло. И ритм — сначала робкий, потом смелее. И руки Тэ везде — в волосах, на талии, на затылке. И губы, не замолкающие ни на секунду. — Ты моё всё, — шептал Тэ. — Я никогда тебя не оставлю. Даже если весь мир будет против. Даже если придётся украсть тебя. Даже если… — Заткнись и целуй меня, — попросил Чонгук, и Тэ заткнулся. А потом была тишина. Только их дыхание, ставшее одним. И финальная судорога, когда Чонгук вскрикнул в губы Тэ, и мир взорвался белым светом за закрытыми веками… Они лежали в темноте, переплетённые, липкие от пота и друг друга. Чонгук плакал — в третий раз за день — но теперь от того, что не знал, как вместить в себя столько счастья. — Я боюсь уснуть, — прошептал он. — А вдруг это сон? — Тогда это и мой самый долгий и счастливый сон в моей жизни, — ответил Тэ, накрывая их одеялом. — И я не хочу просыпаться. Чонгук уткнулся носом в его шею, вдохнул — пахло потом, гелем, любовью. И закрыл глаза. … А завтра будет понедельник. Школа. Разговоры с родителями. Тэ уедет через неделю. Но сегодня — сегодня у них есть эта ночь. И они не будут тратить её на страхи. — Тэ? — Мм? — Я тебя люблю.... До самой далекой звезды. Тэ усмехнулся, поцеловал его в макушку. — А я — до конца вселенной. И даже дальше. Они уснули под утро, и снились им одни и те же сны — о будущем, о Сеуле, о доме на двоих и о том, как это бывает, когда два сердца бьются в унисон.