Осколки, согретые теплом

Я действительно очень сильно по тебе скучаю… невыносимо.

Тэхён уехал в воскресенье вечером. Командировка отца закончилась, и он хотел забрать сына в Сеул, но Тэхен попросил задержаться еще на неделю. Чонгук стоял на перроне, кутаясь в тот самый свитер, который Тэ оставил ему «на память», и сжимал в кармане билеты на поезд, которые Тэхен купил им на будущее. — Через месяц, — сказал Тэ, целуя его в последний раз — быстро, жадно, будто боялся, что кто-то отнимет. — Ровно через месяц я приеду за тобой. Или ты приедешь ко мне. Отец попросил дать ему время подумать. — А если он не разрешит? — Чонгук пытался не плакать, но голос всё равно ломался. — Тогда я буду просить каждый день, пока он не устанет и не согласится, — Тэхен улыбнулся, но улыбка вышла скомканной, впервые, неуверенной. — Ты же знаешь меня. Я упрямый. Поезд тронулся. Чонгук стоял до тех пор, пока последний вагон не скрылся за поворотом. А потом сел на дальнюю скамейку и плакал на пустом перроне, потому что никто не должен был видеть его слабость. Дома его не ждала кровать, пахнущая Тэ, но ждало одиночество, которое он не заказывал.

Флешбэк

Тэхён вошёл в кабинет отца поздно вечером. Отец сидел в кресле, читал газету и пил чай — привычный ритуал, который не менялся годами. На столе лежали какие-то документы. — Пап, мне нужно поговорить, — сказал Тэ, опускаясь напротив. Чонвон отложил газету. Он был хорошим отцом — строгим, но справедливым. И он очень любил сына. Поэтому, когда Тэхен выпалил: «Я хочу забрать Чонгука в Сеул. Он будет жить со мной. Я буду заботиться о нём», — отец не закричал. Не ударил кулаком по столу. Он просто замолчал. Долго. Очень долго. — Ты уверен? — спросил он наконец, не понимая, что же ему сейчас делать. — Никогда и ни в чём не был так уверен. — Вы оба ещё дети, Тэхён. — Мы будем учиться. Я найду работу. Или ты можешь помочь нам с жильём, а я отдам, когда встану на ноги. Я не прошу денег на развлечения. Я прошу шанс быть с тем, кого люблю. Отец встал, подошёл к окну. Тэ видел, как напряглись его плечи. — Дай мне время подумать. Неделю. Или две. Я не могу решить такое сразу. — Пап… — Я сказал — время. Не дави на меня. Тэ сжал кулаки, но кивнул. Он верил, что отец согласится. Он должен был согласиться. На следующий день состоялся разговор с мамой Чонгука и Намджуном. Тэхен отпросился с нескольких последних уроков, предупредив Чонгука, что ему нужно отлучится, и они встретятся вечером. Мама Чонгука — маленькая, тихая женщина с красивыми как у Чонгука глазами — налила ему чай. Намджун, отчим, сидел напротив, сложив руки на столе. Тэхен уважал Намджуна — тот никогда не пытался заменить Чонгуку отца, но всегда был рядом и только благодаря его заботе у Чонгука сейчас все хорошо со здоровьем. — Я хочу забрать Чонгука с собой в Сеул, — сказал Тэ без предисловий. — Он будет жить со мной. Я обещаю, что с ним ничего не случится. Я буду кормить его, одевать, следить, чтобы он делал уроки… Я люблю его. И он любит меня. Мама заплакала. Не громко — тихо, вытирая слёзы краем фартука. — Он ещё такой маленький, — прошептала она. — Он же ребёнок. — Я тоже ребёнок, — мягко сказал Тэ. — Но мы будем расти вместе. Я не предлагаю вам отдать его навсегда. Я предлагаю ему шанс на нормальную жизнь. Здесь его травят в школе. Вы же знаете, и после моего отъезда у Чонгука не будет кому его защищать. А в Сеуле новая школа, новые люди. Никто не будет знать его историю. Он сможет начать сначала. Намджун молчал долго. Потом спросил: — А если у вас ничего не выйдет? Если вы поссоритесь? Если ты устанешь от него? Куда он пойдёт? — Этого не случится, — твёрдо ответил Тэ. — Ты не можешь знать этого наверняка. — Могу. Потому что я знаю себя. Я не бросаю тех, кого люблю. Намджун переглянулся с мамой. Она всё ещё плакала, но кивнула — едва заметно. — Мы подумаем, — сказал Намджун. — Дай нам время. И дай время себе. Если через месяц ты всё ещё будешь хотеть забрать его… если через месяц ты не передумаешь… мы разрешим. — Месяц? — Тэ растерялся. — Но я хочу сейчас. — Месяц, — твёрдо повторил Намджун. — Это не жестокость, Тэхён. Это проверка. На прочность. Если ваша любовь выдержит месяц врозь, она выдержит всё. Тэхён вышел от них опустошённым. Он позвонил Чонгуку в тот же вечер и сказал, что взрослым нужно время. Что месяц — это не так долго. Что они справятся. Чонгук слушал и кивал в трубку, хотя Тэхен не видел, но знал.

Конец флешбэка.

А потом потянулись недели. В школе Чонгук смотрел в окно, дома — в белый потолок… и считал дни. Первые две недели они звонили каждый день. Тэ рассказывал про школу, про друзей, про то, как отец пока молчит, но не говорит «нет». Чонгук рассказывал также про школу, про то, что его пока никто не обижает, про то, как скучает, как спит в свитере Тэ и не стирает его, потому что боится потерять запах. На третьей неделе звонки стали реже и короче. Тэ говорил, что устал, что много дел, что завтра перезвонит. Чонгук верил. Ждал у телефона, пропуская ужин, делая вид, что делает уроки. На двадцать первый день Тэ не позвонил. Чонгук набрал сам — абонент недоступен. На двадцать второй день — снова недоступен. На двадцать третий — то же самое. Чонгук написал сообщение: «Тэ? Ты где? Всё в порядке?» Ответа не было. Двадцать восьмой день... Чонгук сидел на подоконнике в своей комнате, обхватив колени руками. Свитер Тэ он больше не надевал — он потерял запах, и теперь только напоминал о том, чего больше нет. Он прокручивал в голове всё, что мог сделать не так. Может, он был слишком навязчивым? Слишком плаксивым? Слишком неопытным? Может, Тэ понял, что ошибся, что Чонгук ему не нужен, что вся эта история про любовь была просто игрой гормонов? «Кому я нужен?» — думал он, глядя на серое небо. — «Никчёмный, забитый, странный. Он уехал в большой город, встретил нормальных людей, красивых, весёлых. А я остался здесь. Потому что я — то, что оставляют». Мама пыталась с ним говорить. Чонгук отвечал односложно, не поднимая глаз. Намджун приносил ему чай, садился рядом, молчал. Но Чонгук не открывался. Он снова заперся в себе, как в клетке, которую сам для себя построил. В школе он перестал реагировать на обидчиков. Они обзывали его — он проходил мимо. Они толкали — он падал, вставал и шёл дальше. Без эмоций. Без боли. Потому что боль от того, что Тэ его бросил, была сильнее любой школьной жестокости. Он начал снова ходить по заброшкам. Бродил среди разбитых окон и обвалившихся стен, собирал окурки в банки, находил старые книги. Зачем он это делал? Он и сам не знал. Но там, среди руин, он чувствовал себя на своём месте — таким же сломанным, никому не нужным. Бродячих собак он подкармливал каждый день. Они не спрашивали, почему он грустный. Они просто терлись о его ноги, лизали руки, и Чонгук шептал им: «Вы никогда не уходите. Вы всегда остаётесь». К концу месяца он похудел, под глазами залегли тени, взгляд стал пустым. Он перестал ждать звонка. Перестал надеяться. «Месяц прошёл, — думал он, глядя на два билета, купленных Тэхеном. Дата отъезда уже прошла. — Он не приехал. И не приедет никогда. Потому что я — ошибка, которую можно исправить, просто исчезнув». Тридцать первый день. Намджун больше не может смотреть на страдания пасынка. — Так больше нельзя, — сказал Намджун за завтраком. Мама подняла на него заплаканные глаза. Она видела, что происходит с сыном, но не знала, как помочь. — Я съезжу к нему, — решил Намджун. — К Тэхёну. Узнаю, что случилось. Не мог же он просто так… исчезнуть. Это не похоже на того парня, которого я видел. — А если он и правда бросил Чонгука? — прошептала мама. — Тогда я скажу ему всё, что о нём думаю. Но сначала я должен убедиться. Намджун взял адрес у Чонгука — тот выдавил его, не поднимая глаз, и снова уткнулся в пол. Он не верил, что это что-то изменит. Тэ не захотел его — значит, никакие разговоры не заставят его захотеть обратно. Но Намджун сел в поезд и уехал. Он нашёл квартиру отца Тэ. Дверь открыл бледный, постаревший лет на десять мужчина — тот самый отец, который просил время подумать. — Вы к кому? — спросил Чонвон, но в голосе не было агрессии. Только усталость. — Я Намджун. Отчим Чонгука. Вы не отвечали на звонки. Тэхён не выходит на связь уже больше недели. Моя жена сходит с ума. Чонгук… — он запнулся. — Чонгук умирает. Он очень изменился, снова закрылся в себе. Я хочу знать, что произошло. Отец Тэхена закрыл лицо руками. Плечи его ссутулились. — Он в больнице, — глухо сказал он. — Вторую неделю. Намджун похолодел. — Что значит в больнице? Что с ним? Отец прошел в гостиную, опустился на стул, жестом приглашая Намджуна сесть рядом. — Он вступился за девушку. В клубе. Компания пьяных… они приставали к ней. Тэхён попросил их остановиться. А они… — голос отца сорвался. — Их было пятеро. Они избили его. Били ногами, когда он уже лежал. Били по голове. Он в коме уже двенадцать дней. Врачи не дают гарантий. Намджун сидел, не в силах вымолвить ни слова. — Почему вы не позвонили? — спросил он наконец. — Почему не сказали Чонгуку? — Я не знал, что сказать, — прошептал отец. — Я сам был в шоке. А потом… я думал, что Тэхён очнётся через день-два. Но дни шли. И я не мог заставить себя набрать ваш номер. Я боялся, что вы решите, будто это я виноват. Или что Тэхён специально… что он… — Что он бросил Чонгука, — закончил Намджун. — А Чонгук решил, что он ему не нужен. Что он никчёмный. Что его бросили, потому что он плохой. Чонвон поднял голову — в его глазах стояли слёзы. — Тэхён перед тем, как это случилось… он мне звонил. Сказал: «Папа, скоро закончится месяц, я еду за ним. Я обещал. Ничто меня не остановит». А через час мне позвонили из больницы. Намджун встал. Его трясло. — Я должен вернуться. И сказать Чонгуку. — Не говорите ему, что Тэ в коме, — попросил отец. — Он не выдержит. — А что мне ему сказать? Что его парень просто передумал? — Намджун почти кричал. — Вы понимаете, что Чонгук сделает с собой? Он тает на глазах. Он ходит по свалкам и разговаривает с собаками, потому что люди его предали. Все, кроме Тэ. А теперь и Тэ… Он замолчал. Потом взял себя в руки. — Я позвоню жене. И поеду в больницу. Я должен увидеть его сам. Отец кивнул. Он уже понял, что Намджун — хороший человек. И что Чонгуку повезло с ним больше, чем с родным отцом.

***

Тэхён лежал среди трубок и проводов, бледный, почти прозрачный. Его красивое лицо было в синяках — жёлтых, фиолетовых, зелёных. Губы потрескались, под глазами залегли тени. Он выглядел как сломанная кукла, которую забыли на чердаке. Намджун стоял у стекла, не в силах войти. — Он слышит нас? — спросил он у врача. — Неизвестно. Коме свойственны разные степени глубины. Но мы рекомендуем говорить с ним. Иногда это помогает. Намджун не знал, что сказать Тэ. Он не был его отцом. Не был его другом. Но он был человеком, который любил Чонгука, а значит — косвенно любил и того, кто сделал Чонгука счастливым. — Тэхён, — сказал он, присев на стул у койки. — Ты должен очнуться. Чонгук ждёт тебя. Он думает, что ты его бросил. Он снова в своей клетке, понимаешь? Ты единственный, кто может вытащить его оттуда. Поэтому, пожалуйста… возвращайся. Трубки молчали. Аппарат пищал ровно, без изменений. Но Намджуну показалось — или веки Тэ дрогнули? Возможно это был просто блик света? Он посидел ещё час. А потом набрал номер Чонгука. Трубку сняли не сразу. Тишина. Тяжёлое дыхание. — Чонгук, — сказал Намджун мягко. — Я нашёл Тэ. Молчание. — Он не бросал тебя. Он в больнице. Его избили. Он в коме, но он жив. И он любит тебя. Он ехал за тобой, когда это случилось. В трубке всхлипнули. А потом раздался голос — маленький, сломанный, такой родной: — Я сейчас приеду. Я должен его увидеть. — Я пришлю тебе адрес, — сказал Намджун. — И куплю билет. Только обещай мне: держись. Ради него. Чонгук уже не слушал. Он рыдал, прижимая телефон к уху, и впервые за месяц в его груди затеплилось что-то, похожее на надежду. Тэ был жив. Тэ не бросал его. Тэ любил. И этого было достаточно, чтобы пройти сквозь ад.

***

Чонгук не помнил, как добрался до вокзала. Мама сунула ему в руку рюкзак с самыми необходимыми вещами, билет и деньги на такси. Он не плакал — внутри будто застыло что-то, слишком тяжелое для слёз. В поезде он сидел у окна, сжимая в руке край того самого свитера Тэ, который наконец достал с антресолей. Он пах уже не Тэ — только пылью и домом. Но Чонгук надел его поверх футболки и уткнулся носом в воротник. «Я еду к тебе, — повторял он мысленно. — Я еду, Тэ. Ты только держись. Пожалуйста, держись». Отец Тэ встретил его на вокзале. Чонгук никогда не видел его таким — ссутуленным, с красными глазами, в помятой рубашке, будто он не спал несколько дней. — Ты Чонгук? — спросил он, хотя знал ответ. — Ты очень похож на фото у Тэ в телефоне. Чонгук кивнул, не в силах говорить. — Пойдём, — Чонвон взял его рюкзак. — Сразу в больницу. Ты хочешь его увидеть? — Да, — выдохнул Чонгук. И добавил тихо. — Пожалуйста.

***

Коридор больницы пах антисептиком и тишиной. Чонгук шёл за отцом Тэ, и каждый шаг давался ему через силу. Сердце колотилось где-то в горле. Он боялся того, что увидит. Боялся, что не выдержит. Боялся, что Тэ выглядит… неживым. — Он здесь, — отец остановился перед палатой интенсивной терапии. — Я подожду снаружи. Иди. Сколько нужно. Чонгук взялся за ручку. Дверь открылась беззвучно. И он увидел Тэ. Тот лежал на больничной койке, зажатый со всех сторон аппаратурой. Мониторы пищали ровно, капельницы тянули свои прозрачные нити, трубка в горле помогала дышать. Лицо Тэ было бледным, почти сливалось с подушкой. Синяки уже начали желтеть, но всё ещё выглядели страшно — на скулах, на лбу, на подбородке. Один глаз заплыл, губы потрескались. Чонгук замер на пороге. Всё, что он представлял в своём воображении за эти часы дороги, меркло перед реальностью. Тэхён — его сильный, тёплый, смеющийся Тэхён — лежал неподвижно. Чонгук сделал шаг. Второй. А потом ноги подкосились, и он опустился на колени прямо у кровати, схватил руку Тэ — безжизненную, холодную, с капельницей, впившейся в вену. — Тэ, — прошептал он. — Тэ, это я. Никакого ответа. — Тэхен, пожалуйста. Ты обещал. Ты сказал, что приедешь через месяц. Я ждал. Я каждый день ждал. А ты… — голос сорвался. — Ты не мог просто так не приехать. Я знал. Я знал, что что-то случилось. Но я думал… я думал, что я тебе не нужен. Что ты нашёл кого-то лучше. Прости. Прости меня, за эти мысли. Чонгук прижался щекой к холодным пальцам Тэ. Слёзы текли безостановочно — горячие, обжигающие. — Ты не имеешь права умирать, — всхлипнул он. — Ты слышишь? Не имеешь. Ты сказал, что мы будем жить вместе. Ты сказал, что я твой. Что ты никогда меня не оставишь. А если ты оставишь меня сейчас… если ты уйдёшь… я не переживу. Я правда не переживу, Тэ. Он говорил и говорил — бессвязно, сбивчиво, захлёбываясь слезами. Говорил про школу, про собак, про заброшки, про то, как пересчитывал дни до их встречи. Про то, как перестал есть, потому что без Тэ еда не имела вкуса. Про то, как спал в его свитере, пока тот не перестал пахнуть. — Я привёз его с собой, — Чонгук вытащил свитер из рюкзака, прижал к лицу Тэ, потом к своей груди. — Постираю. Будет пахнуть снова. Только вернись. Пожалуйста. Умоляю тебя. Я согласен на что угодно. Я буду послушным. Не буду спорить. Буду готовить для тебя, даже если ничего не умею. Буду учиться лучше всех, чтобы ты гордился. Только вернись. Монитор пищал ровно. Тэ не шевелился. Чонгук замолчал. Он просто сидел на полу, держал Тэ за руку и смотрел на его лицо, запоминая каждую чёрточку. И ждал. Он не зная, чего — чуда, знака, хотя бы трепета ресниц. В палату заглянул отец Тэ. — Тебе нужно поесть, — тихо сказал он. — Не хочу. — Чонгук, если ты свалишься, кому он будет нужен? Чонгук не ответил. Но через минуту поднялся, поцеловал Тэ в лоб — сухие, потрескавшиеся губы коснулись холодной кожи — и вышел в коридор. Съел полбутерброда, запил водой из автомата и вернулся обратно. Он не ушёл из больницы в тот день. И на следующий тоже. Чонгук придвинул стул вплотную к кровати, положил голову на край матраса, не выпуская руки Тэхена из своей. Медсестра принесла ему плед и подушку, но он не воспользовался — боялся, что если заснёт глубоко, то пропустит момент, когда Тэ откроет глаза. — Тэ, — шептал он в темноте. — Помнишь, как мы в парке ели сахарную вату? Я потом час отмывался. Ты смеялся. А ещё в кино… ты меня лапал под свитером. Я думал, сердце выскочит. Не только от страха. От того, как ты умеешь прикасаться. Как будто я что-то ценное. Не свалка. Не ошибка. А ценное. Тэ молчал. — Ты первый, кто так ко мне относился. Первый, кто сказал, что я красивый. Что я достоин. И я поверил. Понимаешь? Я, который никому никогда не верил, поверил тебе. Потому что ты не врал. Твои глаза не врали. И сейчас, даже когда ты молчишь, я вижу, что ты здесь. Ты внутри. Ты слышишь меня. Я знаю. Чонгук заснул под утро, уронив голову на сложенные руки. И не видел, как монитор на секунду изменил ритм — чуть быстрее, чуть не жровнее. Утром пришел отец Тэ, принёс кофе и сел рядом в коридоре. Чонгук выглядел уставшим — синяки под глазами, бледность, осунувшееся лицо. Но он не жаловался. — Ты на него похож, — вдруг сказал Чонвон. — Не внешне. По-другому. Он тоже никогда не сдавался. Даже когда был маленьким. Упал — встал. Ударили — улыбнулся. Я думал, это пройдёт. Не прошло. Вон, полез за девчонку, которую даже не знал. — Он всегда такой, — тихо сказал Чонгук. — Он не умеет проходить мимо. — Ты его хорошо знаешь. — Я люблю его, — просто ответил Чонгук. — А знать — это уже следствие. Отец замолчал, потом провёл ладонью по лицу. — Я сначала не хотел отпускать его к тебе. Думал, рано. Думал, глупости. А теперь сижу здесь и понимаю: какая разница, рано или поздно? Главное — чтобы он очнулся. И чтобы ты был рядом. Потому что он, когда вас разлучили… он в первый же день сказал мне: «Пап, если ты не разрешишь, я всё равно уеду. Я без него не могу». — Он говорил обо мне? — Чонгук опустил голову, пряча слёзы. — Он только о тебе и говорил. Чонгук то, Чонгук это. Я даже заревновал немного, — Чонвон слабо улыбнулся. — Но теперь я вижу. Ты — это его причина дышать. Не дай ему забыть об этом. Чонгук кивнул, сжал кружку с кофе и вернулся в палату. Чонгук читал Тэ вслух. Сначала новости из ленты — глупые, про погоду, про знаменитостей. Потом начал рассказывать про собак, которых подкармливал на заброшках. — Одну я назвал Тэ-Тэ. Не обижайся. Она белая и пушистая, как ты после душа. Она меня ждёт каждый день… Не знаю, что теперь будет. Я, наверное, останусь здесь. С тобой. Пока ты не откроешь глаза. Даже если это будут годы. Он переплёл свои пальцы с пальцами Тэ и замер. — Ты знаешь, я вчера нашёл в рюкзаке твою зажигалку. Ты её в карман сунул, когда мы курили на крыше в последний раз. Я думал, выброшу. А потом увидел через окно церковь… Зашёл, прикурил от неё свечку в церкви… Я не религиозный. Но я зашёл и поставил. Сказал: «Если есть кто-то на небе, пусть вернёт тебя мне. Я больше ничего не прошу» ... И не курил без тебя ни разу. Тэ не пошевелился. Но Чонгук почувствовал — ему показалось или большой палец Тэ действительно слегка сжал его ладонь? Он замер, боясь дышать. — Тэ? — прошептал Чонгук. — Тэ, повтори. Пожалуйста. Ничего. Чонгук всхлипнул, решив, что почудилось. Но через минуту — снова. Лёгкое, почти незаметное движение. Палец Тэ дёрнулся, пытаясь обхватить его руку. — Сестра! — закричал Чонгук, выбегая в коридор. — Сестра, он шевелится! Он меня слышит! Прибежали врачи. Осмотрели Тэ, проверили реакцию зрачков, задали вопросы, на которые Тэ не ответил. Но старшая медсестра, женщина с добрыми глазами, сказала: — Это хороший знак. Он выходит. Не быстро, но выходит. Продолжайте говорить с ним. Он вас слышит. Чонгук вернулся к койке, взял руку Тэ обеими ладонями, прижался губами к костяшкам. — Ты меня слышишь, — прошептал он. — Я знал. Я всегда знал. Ты меня слышишь, и ты вернёшься. Потому что ты обещал. А ты никогда не нарушаешь обещаний. Он остался в палате и в ту ночь. И в следующую. Спал на стуле, просыпаясь от каждого писка монитора, разговаривал с Тэ о всякой ерунде, смеялся, плакал, кормил его взглядом, когда не мог кормить едой. И на пятый день его пребывания в Сеуле, когда он уже начинал терять счёт времени, Тэхён открыл глаза. Это случилось утром. Чонгук сидел, прикорнув на краю кровати, и вдруг почувствовал, словно прикосновение. Он поднял голову. Тэ смотрел на него. Непонимающе, мутно, с трудом фокусируя взгляд. Но смотрел. — Тэ? — голос Чонгука сорвался на писк. Губы Тэ шевельнулись. Ни звука, только беззвучное движение. Но Чонгук прочитал. «Ты здесь». — Да, — зарыдал Чонгук, падая на грудь Тэ, но тут же отстраняясь, боясь сделать больно. — Да, я здесь. Я здесь, Тэ. Я не уходил. И никогда не уйду. Тэ попытался улыбнуться. Получилась кривая, слабая тень улыбки. Но для Чонгука она была ярче солнца. Он нажал кнопку вызова врача, не выпуская руки Тэ. И когда в палату вбежали сёстры и врачи, он стоял у изголовья, гладил Тэ по щеке и шептал: — Всё будет хорошо. Теперь всё будет хорошо. Я тебя не отпущу. Никогда. Тэ закрыл глаза — не от комы, а просто от усталости, но его пальцы слабо сжимали руку Чонгука. И даже во сне он не отпускал. Чонгук остался рядом. И понял, что это — его место. Не школа, не дом, не заброшки. А здесь, у постели человека, который любит его так сильно, что даже в коме искал его руку. Месяц ожидания закончился. Начиналась новая жизнь.

***

Тэхён открывал глаза медленно, как ныряльщик, который слишком долго был под водой и теперь боится, что лёгкие не примут воздух. Первые несколько часов после пробуждения он то проваливался обратно в сон, то снова выныривал, каждый раз пугаясь яркого света и белых стен. Чонгук не отходил от него ни на шаг. Он сидел на стуле, который теперь придвинул почти вплотную, и держал Тэ за руку. Иногда он засыпал прямо так, положив голову на край кровати, но любое движение Тэ — слабый кашель, попытка повернуть голову — тут же возвращало его к реальности. — Ты здесь, — в который раз прошептал Тэхён, когда сознание наконец прояснилось достаточно, чтобы удержать одну мысль дольше минуты. — Здесь, — кивнул Чонгук. — И никуда не уйду. Даже если ты попросишь. — Не попрошу, — голос Тэ был хриплым, с металлическим привкусом от трубки, которую вытащили накануне. — Никогда не попрошу. Они смотрели друг на друга. Тэ — с трудом фокусируя взгляд, Чонгук — с глазами, опухшими от недосыпа и слёз. И в этом взгляде было всё: боль разлуки, страх потери, облегчение, любовь и обещание больше никогда не расставаться. — Ты глупый, — сказал Чонгук, шмыгая носом. — Зачем ты полез в драку? Их же было пятеро. — Не могу… проходить мимо, — Тэ попытался улыбнуться и поморщился от боли — трещина в скуле давала о себе знать. — Ты же знаешь. — Я знаю, что ты мог умереть, — голос Чонгука сорвался. — Ты понимаешь? Ты мог умереть, Тэ. А я бы так и думал, что ты меня бросил. Что я тебе не нужен. Что я ничтожество. — Не смей, — вдруг твёрдо сказал Тэ, насколько позволяли силы. — Не смей так о себе. Даже в шутку. Даже в страхе. Ты — не ничтожество. Ты — моё всё. Я тебя искал. В этой темноте, в этом сне без снов, я искал тебя. Твой голос. Твои руки. Я не мог проснуться, пока не услышал, что ты плачешь. Твой плач вытащил меня. Чонгук разрыдался, уткнувшись в плечо Тэ, осторожно, боясь причинить боль. Тэ поднял здоровую руку — ту, без капельницы — и положил на затылок Чонгука, перебирая спутанные волосы. — Не плачь, — прошептал он. — Я здесь. Я вернулся. — Больше никогда, — всхлипывал Чонгук. — Никогда не оставляй меня. Даже если тебя будут бить — зови меня. Я прибегу. Я буду драться с ними. Мне всё равно, что я слабее. Я буду защищать тебя. — Будешь, — согласился Тэ, хотя оба знали, что Чонгук в драке — это как щенок против стаи волков. — Но лучше мы будем защищать друг друга. Вместе. Врачи сказали, что Тэхён будет в больнице ещё минимум две недели — сотрясение оказалось тяжёлым, несколько трещин в костях, внутреннее кровотечение, которое успели остановить. Но молодой организм восстанавливался быстро, особенно когда рядом был человек, ради которого хотелось жить. Чонгук поселился у отца Тэ — тот настоял, чтобы мальчик не тратил деньги на гостиницу и не мотался каждый день на другой конец города. Комната Тэ была уютной, заставленной книгами и постерами групп, которые он слушал в средней школе. Чонгук спал на его кровати, обнимал подушку, которая пахла Тэ, и каждое утро ехал в больницу с термосом кофе и свежими новостями. — Ты не устал? — спросил Тэ на пятый день после пробуждения, когда Чонгук помогал ему сесть в постели, подкладывая под спину вторую подушку. — Устал, — честно ответил Чонгук. — Но если я устану и перестану приходить, ты расстроишься и перестанешь выздоравливать. А я хочу, чтобы ты выздоровел. Быстрее. — Зачем? — Тэ прищурился с лёгкой усмешкой. — Чтобы ты наконец перестал быть моей сиделкой? — Нет, — Чонгук покраснел. — Чтобы… чтобы мы могли делать то, что делали в то воскресенье. Только без больничных стен. Тэхён улыбнулся — впервые широко, несмотря на ещё ноющую скулу. Потянулся и поцеловал Чонгука в лоб, касаясь губами всего на секунду. — Договорились. Только ты будешь сверху. Я пока слабый. Чонгук покраснел до корней волос и шлёпнул его по плечу, но внутри всё пело от счастья. Тэ шутил. Тэ целовал его. Тэ возвращался — медленно, но верно.

***

Через десять дней после пробуждения Тэ в больницу приехал Намджун. Он специально взял выходные на работе и примчался в Сеул не только проведать Тэ, но и поговорить. Они сидели в кафетерии больницы: Намджун, Чонвон и Чонгук, которого Намджун настоял позвать. Тэ пока не мог долго сидеть, поэтому остался в палате, но перед разговором Намджун зашёл к нему, обнял осторожно и сказал: «Ты молодец. Держись. Я постараюсь всё уладить». — Я передумал, — начал Чонвон, когда принесли кофе. — Насчёт месяца. Насчёт проверки. Вы оба доказали, что ваша любовь — не каприз. Намджун кивнул. — Я тоже передумал, — сказал он. — Когда увидел, что происходит с Чонгуком без Тэ… я понял, что разлучать вас нельзя. Это не игрушки. Это серьёзно. — Вы разрешите нам жить вместе? — спросил Чонгук, не веря своим ушам. — Да, — сказал Намджун. — Но с условиями. — С любыми, — выпалил Чонгук. — Первое: ты заканчиваешь учебный год в своей школе. Нельзя бросать учёбу на полпути. Тэхён тоже должен восстановиться, так что эти несколько месяцев вы будете на расстоянии, но мы не будем вам мешать видеться. Второе: когда Тэхён встанет на ноги, и ты переедешь, вы будете жить не просто так, а под присмотром. Отец Тэ согласился, что вы будете жить в одной квартире, которую мы поможем оплачивать, пока вы не встанете нормально на ноги, но он будет приходить раз в неделю проверять, как вы. Третье: никаких глупостей, которые могут помешать учёбе. Учёба — прежде всего. Чонгук слушал, кивая, и вдруг расплакался — от облегчения, от того, что всё наконец решено, что никто не будет их больше разлучать. — Я всё сделаю, — пообещал он. — Я буду учиться. Я буду послушным. Я буду… — Ты будешь счастлив, — перебил Намджун. — Это единственное, что нам нужно. Чонвон протянул руку через стол, и Намджун пожал её. Два взрослых человека, которые ещё месяц назад сомневались, теперь смотрели друг на друга с пониманием. — Мы будем помогать, — сказал отец Тэ. — Деньгами, советом, временем. Они ещё дети, но они уже взрослее многих. — Спасибо, — прошептал Чонгук. — Спасибо вам обоим. — Иди к нему, — мягко сказал Намджун. — Расскажи. Он ждёт. Чонгук сорвался с места и побежал по коридору, не замечая удивлённых взглядов медсестёр. Влетел в палату, чуть не сбив капельницу, и рухнул на стул, хватая Тэ за руки. — Разрешили! — закричал он. — Тэ, они разрешили! Я перееду к тебе! Как только закончится учебный год! А до этого мы будем видеться! Тэхен смотрел на него — сияющего, заплаканного, счастливого — и чувствовал, как его собственное сердце, израненное и уставшее, наполняется теплом. — Я же говорил, — тихо сказал он. — Всё будет хорошо. Я никогда тебя не оставлю. Чонгук наклонился и поцеловал его — впервые за всё время болезни, впервые по-настоящему, не в лоб и не в щёку. В губы. Осторожно, боясь сделать больно, но так, как будто в этом поцелуе заключал обещание на всю жизнь. — Никогда, — повторил он, отстраняясь. — И я тебя не оставлю. Даже если ты снова полезешь спасать незнакомых девушек. — Не полезу, — усмехнулся Тэ. — Теперь буду звать тебя. Ты же сказал, что прибежишь. — Прибегу, — серьёзно кивнул Чонгук. — Даже если буду в другом городе. Даже если будет ночь. Даже если буду в душе — прибегу мокрый и голый. Потому что ты — моё всё. Тэ не ответил. Он просто закрыл глаза, чувствуя, как Чонгук переплёл их пальцы, и улыбнулся. Устало, счастливо, спокойно. Впервые за много дней он не боялся заснуть. Потому что знал: когда откроет глаза, Чонгук будет рядом.