Шельф

      Объясни, как будто мне пять, хочет начать Шейн, и слова застревают где-то в промежутке от первого кольца трахеи до выступа гортани.       Кровать кажется бесконечной, распластавшейся по комнате сбившимися складками темно-синей простыни-океана с пиками подушек-ледников, и температура окружающего воздуха – сколько? – может быть, около минус сорока градусов по Цельсию зимой. Может быть, около минус шести летом, но лето не имеет значения, потому что лета в их системе координат не существует.       И они в этой системе Северного Ледовитого океана – кто? – может быть, два полярных медведя, дрейфующих на льдине, которых снимают дроном с попутных ледоколов, чтобы выложить короткую нарезку на Ютуб. Это даже не видео про животных, неожиданно ставших друзьями. Нет ничего странного в двух полярных медведях, поэтому им этот вариант, очевидно, не подходит.       Розанов – кто? Илья? Сомнительно – лежит на спине, и его локоть упирается Шейну под рёбра, и его голова еле касается плеча Шейна, и его грудь вздымается в попытке успокоить дыхание, и Шейн физически видит волны пара, поднимающиеся от горячего тела. Розанов всегда горячий, пылающий, и сейчас ощущается рядом как раскаленная лава, которая должна плавить льды, ледники, тысячелетнюю мерзлоту, прожигая под собой дыру до шельфа, простирающегося на километры океана под ними.       Объясни так, будто мне пять, хочет начать Шейн, как там должно было быть правильно?       Нет, уточняет он сам себе, не так. Объясни, как предполагалось, что мы будем делать всё, что делаем, и это останется простым, и это останется кэжуал, и это не станет проблемой, потому что, кажется, некоторые проблемы назревают.       У него остается – сколько? Пять минут, сорок пять секунд, полтора часа? Шейн никогда не может сказать точно, – пока они переводят дыхание, пока вспоминают, как их зовут, во сколько завтра вылет, пункт назначения.       Возможно ли успеть задать все интересующие вопросы, накопившиеся за последние – сколько? Год, два, пять лет? – за время от последнего поцелуя во время секса до момента, пока один из них не вспомнит о необходимости уходить? О том, что завтра ранний вылет, завтра нужно быть в Торонто, Нью-Йорке, может, в Бостоне, а может хрен знает где, но главное, что не здесь.       Что важнее, возможно ли получить на эти вопросы ответы, успеть выжать их суть из сухих реплик, перевернуть сказанное с помощью кривого зеркала или успеть нагреть бумагу, на которой написаны ответы исчезающими чернилами, переработать, перемолоть сказанное, усвоить и почувствовать удовлетворение. Шейн не уверен, и вопросы остаются там, в гортани, у перстеневидного хряща.       Розанов целует его в плечо, мажет губами по кости, и Шейн хочет сказать, поговори со мной. Поговори, пока у меня плавятся кости, пока меня сводит с ума жар от тебя рядом и холода воздуха вокруг нас. Объясни, как будто мне пять, что происходит в твоей голове, о чем ты сейчас думаешь, и морщится от того, что это даже в его мыслях звучит как избитый троп из сопливых мелодрам, что точно не о них и не про них.       О чём ты сейчас думаешь? О том, что будешь брать завтра в самолете – чай или кофе, о том, сколько раз ошибся во время последнего матча, о том, сколько раз можно кончить за час, о том, как было охуенно – сколько? Три, пять, пятнадцать? – минут назад. О том, что простыня смялась и складка неприятно лежит под лопаткой, о том, что твой локоть сейчас проделает во мне дырку, сквозь рёбра, до мяса, и нужно будет вызывать неотложку, и будет неловко, потому что придется объяснять характер травмы и то, что к ней привело. Нарезку из такого видео точно можно было бы выложить на Ютуб с подписью «животные, которые неожиданно стали друзьями». Потом пресса, неловкие конференции, прощальная панихида, и тебе придется скорбеть по мне всю жизнь – или сколько? Три, пять, пятнадцать минут? Типа, Боже, это был отличный трах, покойся с миром, мужик, – и это все равно будет приятнее, чем эта тянущаяся, вязкая неопределенность от момента последнего толчка до момента, пока кто-то не вспомнит, что пора в душ, и собираться, и ранний вылет, и.       Шейн держит Розанова за запястье, не сжимает, больше – что? Осязает, ощущает присутствие, – проводит большим пальцем вверх-вниз, от запястья до большого пальца, и это ощущается интимнее, чем всё, что происходило в этой же комнате буквально только что, и это ощущается так, как будто это уже слишком, уже не кэжуал и не просто.       И Шейн хочет сказать, попросить уточнить, что происходит в твоей голове? Какое первое слово в твоих мыслях с утра, какое первое ругательство вырывается изо рта, когда ударяешься мизинцем об угол косяка, переводишь ли ты предложения с русского на английский в голове до того, как позволяешь им вылететь изо рта, на каком языке ты думаешь, на каком языке начинает закручиваться мысль в твоей голове, когда ты позволяешь ей обрасти мышцами и костями, стать реальной, осязаемой. Позволяешь ли ты хоть на минуту, хоть на секунду этой мысли, о нас, о возможности, чтобы это были мы, стать реальной. Позволяешь ли ты этой мысли зародиться, позволяешь ли ты этой фразе в голове завершиться, проговариваешь ли её до конца, или осекаешься на середине, до того, как она приобретет понятные черты, до того, как успеет тебя испугать.       Может, думает Шейн, поэтому им так тяжело разговаривать, потому что между ними четыре языковых барьера, и Розанову перед тем, как ответить, нужно перевести вопрос с английского на русский, свой ответ – с русского на английский, а Шейну, перед тем, как спросить, нужно перевести со своего, шейновского, тревожно-демонического, на английский, а потом перевести ответ Розанова с английского на человеческий, потому что, честно, Шейн не помнит ни одного его ответа, что Розанов бы произнес, и Шейн бы подумал, да, точно, он именно это и имел в виду, потому что, честно, Шейн без понятия, что Розанов имеет в виду, и дело не в том, что Шейн не понимает его слова. Его – Розанова – слова все имеют смысл по отдельности, они складываются в предложение, вылетают из его – Розанова – рта, скрученного в усмешке, и на воле превращаются из слов в неопознанный объект, шляпу фокусника с двойным дном, под которым должен быть спрятан кролик или голубь. А, может, и того, и другого забыли в этой шляпе сто лет назад, и это двойное дно лучше никогда больше не открывать.       Розанов переворачивается, перекатывается на бок, и Шейн переворачивается за ним, как привязанный, как будто, так и должно быть, и как будто иметь возможность лежать в объятиях после секса – это обыденно и просто, как будто можно позволить себе быть маленькой ложкой, и это не событие мирового масштаба. Как будто фото их, сплетенных на одной кровати, вот так, может утечь в сеть и не создать – что? Прецедент, резонанс? Скандал? – катастрофу.       Розанов вытягивается сзади вдоль его тела, и прижимается щекой к его спине, и кладет свою руку ему, Шейну, на грудь, и Шейн думает, что, наверное, сейчас умрет. Это, конечно, неточно, но ощущения примерно такие. Как будто это нормально, как будто это просто, как будто это кэжуал.       – Ты так громко думаешь, – говорит Розанов, и его голос оседает у Шейна на загривке, – что я сейчас оглохну.       Шейну хочется глупо съязвить в ответ, сказать, так тебе и надо, или, еще хуже, да и пожалуйста, или, что еще хуже, невелика потеря, и он только мотает головой, и этого, вроде как, достаточно.       Поговори со мной, хочет сказать Шейн, спроси про мои планы на завтра, спроси, успел ли я поужинать после игры, что я смотрю на Ютубе, какое количество времени занимает дорога от дома до арены, когда я поеду в гости к родителям, спроси у меня что-то, как будто я реальный человек, как будто это нормально, как будто это обыденно, как будто после душа ты не уедешь без прощального поцелуя в отель, в другой город, в другую страну, а останешься, как будто завтра мы соберемся в магазин, потому что закончился кофе, как будто можем поругаться из-за незакрытого тюбика зубной пасты на раковине.       Поговори со мной, хочет сказать Шейн, расскажи, какой посмотрел последний фильм, в полете, в одиночестве своей квартиры, с друзьями или с кем-то, кого притащил домой из клуба, расскажи, что тебе нравится слушать во время тренировки, во время поездки на своей тупой спортивной машине, скинь ссылку на свой плей-лист в Спотифай. Расскажи последнюю сплетню об игроке из другой команды, нелепую историю из раздевалки так, как будто мы обсуждали это тысячу раз, и, ты не поверишь, что этот чел снова учудил, и Шейн бы ответил, что, да уж, этот чел в своем репертуаре.       Розанов вздыхает ему в спину, и Шейну хочется схватить его руку, так и лежащую на его груди, поднести к зубам и укусить, поторопить, и сказать, что ему, Шейну, пора спать, и прекратить это изучение невозможных событий, перестать обдумывать статистические риски, избавиться от мысли, что это может быть нормальным, обыденным, обычным.       Шейну хочется сказать, объясни, блядь, как будто мне пять, как это должно было сработать, в какой момент времени, начиная от стука в дверь до первого прикосновения губ, мы решили, что это может сработать. В какой из десятков раз нам показалось, что это хорошая идея. Объясни, блядь, как будто мне пять, решали ли мы что-то, или это было безумным выбором, который мы продолжаем совершать, и которого становится мало, и который заставляет чувствовать себя как полное дерьмо, и.       И Розанов продолжает его целовать – плечи, загривок, спина – сухие мазки губами по остывающей коже, и над ними клубятся пары испаряющейся воды, и Розанов на ощупь как кипяток, и потому что температура воздуха у Северного Ледовитого океана всё ещё около минус сорока, и они всё ещё главные претенденты для нарезки видео с названием вроде «животные, которые неожиданно стали - кем? Друзьями?», точнее, которые никем так и не стали, и не могут стать, и.       Останься, хочет сказать Шейн, останься, и мы включим фильм или не включим и будем лежать вот так, посреди Северного Ледовитого океана, потому что, очевидно, с Северного Ледовитого океана не вылетают самолеты в Торонто, в Нью-Йорк, в Бостон или хрен знает куда, куда угодно, потому что полярным медведям не нужно никуда лететь, потому что ледокол по расписанию ещё не скоро, и       останься.       Шейн позволяет этому слову жить в гортани, где-то в промежутке от первого кольца трахеи до выступа, оно маленькое и ненужное, оно будет немного саднить в горле, но Шейн запьет его водой и проглотит позже, как таблетку, застрявшую в горле, но пока позволяет ему остаться. Потому что оно маленькое и ненужное, потому что оно не может причинить больше неприятных ощущений, чем сломанная ключица, чем трещина в ребре, чем ощущение, что может произойти что-то большее, и что всё это, происходящее – когда? Сейчас? Год, два или три назад? – может быть чем-то или что он может хотеть, чтобы это стало чем-то, или.       – Мне пора спать, – говорит Шейн, и позволяет этим словам вылететь изо рта прямо над паром, висящим над ними. Шейн произносит свои слова, которые должен произнести, и чувствует, как Розанов останавливается, замирает над незаконченным поцелуем в плечо, и кивает за его спиной, и говорит, что, конечно, ему тоже пора, ведь у него завтра ранний вылет.       Слова Розанова тоже маленькие и бесполезные, как и слова Шейна, но их действительно нужно произнести, потому что они часть их социального конструкта, потому что им нужна точка, которая сигнализирует, что момент интимной близости окончен, и они больше не могут друг к другу прикасаться, и что они снова становятся двумя чужими друг для друга людьми, внезапно оказавшимися в одной комнате, в одной кровати.       Розанов отделяется от Шейна, отлепляется, со звуком, как будто это расставание доставляет ему физическое неудобство, как будто нужно приложить усилие, силу, чтобы разъединиться, и Шейн остается в своём океане, один, без нежелательных друзей, и хочет сказать уходящему Розанову в спину, потребовать, как капризный ребенок, объясни, как будто мне пять, почему я каждый раз хочу сказать, что это последний раз, и не говорю, и почему ты позволяешь этому продолжаться, и разве ты не чувствуешь себя так, будто находишься в агонии, и разве тебя это не убивает тоже, и.       И Шейн оставляет эти слова себе, как и все остальные, и они маленькие, как горошины, и они закатываются под матрас, и ночами мешают ему спать, и он это принимает, и позволяет им – тоже – остаться.       Шейн вытягивается на спине посредине кровати и смотрит на Розанова, как пленку в обратной перемотке, как он из – кого? Приятеля по перепиху, участника лав-хейт секса, любовника, Ильи? – снова превращается в Розанова. Как он в обратном порядке натягивает одежду, как облачается в броню, как ещё раз проходится руками по влажным кудрям, зачесывая их назад, и Шейну хочется разрушить этот порядок, взлохматить волосы руками, выбросить всю эту чертову одежду в окно и сказать, мол, извини, ты теперь совсем голый и никуда не можешь уйти, прости, пожалуйста.       Розанов подбирает с пола тангл, дурацкую пластиковую игрушку-антистресс, выпавший из кармана наспех стянутых джинсов, потому что у него, наверное, много стресса в жизни. Не то чтобы Шейн был в курсе. Не то чтобы они об этом разговаривали.       Что конкретно между «на колени» и «блядь, да, вот так» можно считать диалогом? Что нужно сказать между секундой поворота дверной ручки и шорохом расстегивающихся молний, чтобы это могло стать диалогом? Шейн не уверен, что хоть в одном из трех языков, что они делят на двоих, могут найтись такие слова. По крайней мере, не из тех, что они действительно могут друг другу произнести.       Шейн задает миллион вопросов в своей голове, и не находит ни одного ответа.       Розанов крутит в руках свой тангл, ярко-розовый, и он закручивается пружиной в его пальцах, детали вертятся и крутятся, и улыбка Розанова скручивается на его губах, привычно, обыденно, и.       И Розанов наклоняется к Шейну, и целует, как будто прощается с утра, уходя на работу, больше нежный клевок, чем поцелуй, и Шейн позволяет своим губам задержаться напротив горячих губ Розанова только на секунду дольше, чем предполагал, и говорит:       – Напиши, как доберешься до отеля, – и хочет ударить себя в плечо, потому что они так не делают, потому что ему все равно, как Розанов доберется до отеля, и вся его, розановская, жизнь, за исключением этой пары часов раз в несколько месяцев, не имеет к Шейну никакого отношения. И Шейн не добавляет, и напиши, когда сядешь в самолет, когда приземлишься, когда закончится игра, когда будешь дома, когда тебе станет скучно, когда подумаешь обо мне, когда увидишь на улице милую собаку, когда у тебя в квартире закончится кофе, и скинь ссылку на свой плей-лист для грустных дней в Спотифай, и.       И рот Розанова изгибается в тихое «О», и он говорит: «Окей», как будто это нормально. Как будто это обычно, как будто это кэжуал, как будто он информирует все свои интрижки о том, что безопасно добрался до места назначения.       Шейн кладет свою руку на шею Розанова, большой палец устраивается в точке между челюстью и ухом, в маленькой впадине, как будто он там и должен находиться, как будто это его место, и Шейну хочется искусать это дурацкое, тупое, красивое лицо или поцеловать, или никогда больше не видеть, или видеть каждый день своей жизни так, вживую, и иметь возможность провести большим пальцем по родинке на щеке, не придумывая для этого оправдания и не задаваясь вопросом, не слишком ли это.       – Ох, Холландер, – тянет Розанов, и губы растягиваются в улыбке, и Шейну хочется оставить её себе, положить в тумбочку и запереть на ключ, – ты будешь скучать по мне?       И Шейн пожимает плечами, и бросает привычное «В твоих мечтах», и целует, и позволяет себе ещё на секунду остаться в этом месте, на этой льдине, и представить, что это все обыденно, что это всё просто, что это всё имеет какое-то значение.