Шельф

      Илья знает, где Холландер окажется через секунду или минуту, в какую сторону двинется его правая нога, какую траекторию примет клюшка в зависимости от того, на какую ногу он перенесет свой вес, – еле уловимое движение мускулов, спрятанное под экипировкой и защитой.       Илья знает, где будет Холландер за секунду до того, как Холландер там окажется или примет финальное решение о точке своего назначения, и Илья встречает его на половине пути, впечатывая в борт – сойдет за приветственное объятие или дружеское похлопывание по плечу? Илье кажется, что достаточно близко к тому.       Холландер отпружинивает от борта, собирает себя в новую версию хоккейного робота (улучшенная стабилизация, оптимизированная аэродинамика, обзор 360 градусов и вся фигня), натягивает на себя одно из своих хоккейных лиц (что-то между 34 и 36 версией натренированного медиа-лука «Я здесь только для того, чтобы играть в хоккей, парни, это всё, что меня волнует»), отталкивается правой ногой, и Илью просто тошнит.       Илья сделает это ещё раз или два, или двадцать два, это всё равно, что тыкать веткой в дохлую птичку – алло, ты там как, живая? Поднимайся, поднимайся, поднимайся! – абсолютно тупое и бесполезное действие, когда уже заметил распоротое брюхо, но невозможно остановить себя от попытки, до последнего надеясь, что вот сейчас она вздохнет, шевельнется и.       И общая сумма реакций от той птички и Холландера примерно одинаковая, то есть равна нулю, и от этого хочется только сильнее вдавить Холландера в борт, выжать хоть один злобный взгляд, хоть одну фразу, хоть одно шипение.       И Холландер молчит, и катит свою – конечно, не его, но вцепился так, будто принёс её из дома, – шайбу, и пялится в пространство своим отсутствующим взглядом, отчаянно, больше всего на свете, пытаясь не смотреть на Илью, притворяясь, что выискивает возможность для паса, и Илья знает, что это полный пиздеж, потому что это знает Холландер.       Илья сегодня тоже молчит, трэшток – это его любимый и нежно обожаемый вид искусства, и сегодня он не намерен тратить ни капли драгоценных подъебок на происходящее вокруг недоразумение. Илья правда считает, что обязанность по выполнению норм трэштока за игру должна быть включена в его контракт, потому что отрабатывает он её так, как будто миллионы ему платят именно за волшебство превращения трехчасового поиска в интернете информации о родственниках крайнего левого нападающего до третьего колена (его бабушка одержима открытками с котятами и позорными фотками со свадеб) в достаточно ёмкую фразу, чтобы успеть крикнуть её на льду и позволить ей залезть под чужую кожу. Илья знает, что иногда нет ничего хуже, чем осознание, что тебя увидели, и он лицемерно любит пользоваться этим знанием во благо – в основном, во благо самого себя. Илья знает в этом толк, он провёл всю свою осознанную жизнь в попытке сделать всё, чтобы его не увидели, или чтобы увидели только то, что он сам хочет показать.       Илья предполагает, что именно завтра будет в хайлайтах и обзорах комментаторов: ожесточенная борьба, жесткие, но не обязательные силовые приёмы, игра в тело, Розанов пытается послать сигнал (боже, лучше бы в космос, с просьбой забрать поскорее). Илья предлагает обязательно добавить в список сноски про незакрытые конфликты (считается за конфликт, если после обоюдной дрочки зовешь парня по имени, а он убегает, не успев стереть сперму с живота? В общепринятой хоккейной квалификации, наверное, нет), давнюю историю и затянувшееся соперничество. Ещё можно про лица франшизы, разные стили игры и обязательно про то, что матчи между Монреалем и Бостоном всегда напряженные.       Напряженные, думает Илья, это как раз то слово, которое хочется услышать. Вполне неплохо подходит под сложившуюся ситуацию.       Они оба играют как полное дерьмо, прилагая все усилия для того, чтобы не играть как дерьмо, но, очевидно, не сегодня.       Они на вбрасывании шайбы, и Холландер буравит своим мертвым птичьим взглядом синюю точку на льду, и Илья, как полный идиот, каким, наверное, и является, смотрит в тёмные пуговицы глаз, и хочет бросить долбанную клюшку на лёд, встряхнуть Холландера за плечи, вытряхнуть его из формы и за уши притащить обратно к себе домой, усадить обратно на диван и сказать, мол, всё хуйня, давай заново. И усадить, и поставить перед ним долбанный сэндвич с тунцом, и не заговаривать о девушках, о семье и Светлане, и говорить только о безопасном хоккее и имбирном эле.       Или нет, откатиться до той версии Ильи, которая попросила Холландера остаться, ровно за секунду до того, как это тупое слово вылетело изо рта, и махнуть рукой, когда Холландер, голый и тоже тупой, соберётся валить в свой унылый гостиничный номер к своему унылому Пайку, чтобы смотреть Принцессу-лебедь и обсуждать лучшие голы в плей-офф 1988 года или что они обычно обсуждают. До той версии, которая была неудобной, нуждающейся и настолько отчаявшейся, чтобы произнести это слово, повторить три раза и поцеловать в плечо, той версии, которая хотела больше времени, и после которой никакого времени не осталось и вовсе.       Или нет, хотя бы до момента, когда тупое холландеровское имя вылетело из тупого рта Ильи, и тупое имя Ильи вылетело из тупого холландеровского рта, или нет, или. Предусматривает ли прошивка Холландера возможность откатиться на сутки назад? Было бы славно, если да. В таком случае, Илья бы перемотал, провел работу над ошибками и в этот раз точно сделал всё правильно. Есть ли тут правильно? Может быть, именно это, всё происходящее, и есть правильно? Илья не уверен, но он, блядь, обожает работу над ошибками и домашку, поэтому оставит это на потом. У него ещё неделя на разбор сцены от кровати до дивана и целый полёт в очередное хрен-знает-куда для подробной, покадровой экзекуции сцены на диване. Илья обожает препарировать свои ошибки, и день ото дня он становится в этом всё лучше и лучше.       Но Холландер продолжает попытки вызвать землетрясение силой мысли, и лёд под их коньками расходится уродливыми, кривыми трещинами, пока на месте катка в Бостоне не остаётся ничего, и между ними не остаётся ничего, и Холландер улетает во Флориду, а потом в Даллас, а потом в Сент-Луис, и Илья остаётся на неделю в Бостоне с огромным ничего вместо катка и с огромным ничего в башке и в груди, и Илья знает об этом, потому что об этом известно Холландеру.       Илья проигрывает вбрасывание, и на секунду разочаровывается, как будто может себе это позволить и как будто в этом есть какой-то смысл.

***

      Светлана под его боком – знакомое переплетение углов и мягких линий. Острые, торчащие ключицы, выпирающие косточки запястий, мягкое облако кудрей – Илья может воссоздать скульптуру её тела из глины по памяти. Он помнит её, запомнил, как любимую игрушку из детства, как складки тяжелых гардин в маминой – родительской – спальне, как шкаф, в котором хранились стопками аккуратно сложенные полотенца и отутюженное (в хорошие времена – отутюженное, во времена чуть похуже – аккуратно сложенное по углам, в совсем плохие – свернутое с божьей помощью) постельное белье. Если открыть этот шкаф, там всегда один и тот же чуть затхлый запах застоявшейся пыли, средства от моли, спрятанного где-то в углу. Если вдохнуть чуть глубже, можно было учуять мамину потерянную молодость и потраченные мечты, они лежали в деревянной коробке выдвижного ящика, под колготками и носками. Мама сдавалась понемногу, отдавала по одной домашней обязанности за раз, по неприметной мелочи, пока плохих дней не стало больше, чем хороших, пока простыни не перестали соглашаться складываться по уголкам, пока пыль от улицы на подоконнике не стала осязаемой.       Илья убирает мысли о маме подальше, в коробку к её мечтам, под колготки и носки, сегодня он не в настроении окончательно убиться.       Света рядом – живая и теплая, именно в той концентрации присутствия, которая ему необходима: она позволяет себя обнимать, лежа на боку, но телефон в руке, она лениво скроллит ленту Твиттера, и Илья не просит большего.       Он не сравнивает Свету с Холландером, потому что это нечестно по отношению к Свете. Илья с сомнением относится к самой концепции честности, но в отношении Светы у него только два пути – честно и нечестно, и последний он себе позволить не может. Утаить – да, возможно, недосказать – обязательно, но это всё ещё можно впихнуть в «честно», поэтому это не считается.       – Ты видел это? – Света протягивает ему телефон через плечо, и Илья отказывается открывать глаза. Света не дожидается ответа, возвращает телефон обратно и продолжает.       – Вся лента в Холландере и Роуз Лэндри. Очень мило. У них бы вышли просто прелестные детишки.       Илью тошнит – опять. Ему, наверное, нужно провериться. Нужно сходить к врачу, сообщить о признаках интоксикации Шейном Холландером, потому что от его упоминания у Ильи сводит челюсть, дрожат руки и сжимается желудок. Когда к Холландеру добавляется Роуз Лэндри, Илья физически сдерживает себя на месте, чтобы не побежать в сторону туалета.       Илья не открывает глаза, мычит что-то одобрительное, что, надеется, сойдет за ответ, который удовлетворит Светлану, потому что он не хочет говорить о Холландере, о Роуз Лэндри, о том, как он носит её сумки с покупками, режет блядский торт, смотрит на неё своим отсутствующим взглядом, как будто в воображении примеряет расстановку сил в пауэр-плей.       Илья притягивает Свету к себе ближе, гладит живот и бедра, кусает за плечо и молится, чтобы этот разговор закончился, потому что он не хочет – не может – об этом говорить.       Потому что вряд ли Шейн Холландер убежал в панике без трусов под джинсами от Роуз Лэндри, когда она назвала его имя. Вряд ли Шейн Холландер рассказал Роуз Лэндри о том, как ему нравится, когда его за запястья прижимают к кровати. И даже если рассказал, как она сможет его удержать?       Илья принес Холландеру концепцию Светланы в его жизни там, на диване, и сказал самое важное, и сказал, она моя подруга детства, и да, мы иногда трахаемся, и да, она знает всё о хоккее, и её отец был вратарем в Бостоне, и пока Холландер смотрит на него, не мигая, Илье хочется заорать, спросить, ты что, блядь, не видишь? Ты правда не видишь, что я тебе даю одну из самых важных частей себя на тарелке, на блюдечке, вот тебе вилка и нож, поковыряйся в моей душе, и Холландер только продолжает смотреть на него, и Илья видит, как крутятся в его голове шестерёнки, двигаются конвейерные ленты, как формируется абсолютно неправильная интерпретация того, что Илья только что пытался ему сказать.       Илья дал Холландеру один из важных кусков себя, и Холландер вдохновился и решил, что ему, конечно, тоже нравятся девушки. Тоже. Конечно.       – Обожаю твои защитные механизмы, – мурлычет Света, запрокидывая голову, обнажая шею, и на её языке это что-то между оскорблением и признанием в любви, – если однажды ты расстроишься и в течение пяти минут ни в кого не засунешь свой член, наверное, планета треснет.       В сексе нет нужды и жара, и Илья позволяет себе быть нежным. Он целует Свету в шею, прихватывает губами грудь и чуть кусает сосок, и не может позволить себе поцеловать её в губы. На мгновение Илье решает, что это нечестно по отношению к Свете, и он не позволяет себе углубиться в мысль, что именно нечестно: то, что он физически не может позволить себе её поцеловать, или то, что он её не целует?       Илья прикасается губами к уголку её рта – извини. Света всё понимает, потому что, конечно, она всё понимает. Конечно. Илья хочет залезть в шкаф, тот, что стоял в родительской комнате, съесть пару шариков средства от моли и смотреть на повторе, как мама складывает чистые, отутюженные простыни снова и снова, и снова, и снова, и снова.

***

      В Монреале в январе, блядь, холодно. Холодно в городе, холодно в номере отеля, холодно в автобусе по дороге на арену, еще холоднее на арене Белл-центра, потому что там сегодня показывает одно из своих лучших выступлений хоккейный робот Шейн Холландер с хоккейным лицом под номером 21 «Мы каждый день выходим на лёд, чтобы показать нашим болельщикам красивый и умный хоккей». Илья делает всё, что от него зависит, чтобы не смотреть на Холландера, потому что знает, что иногда бывают вещи хуже, чем быть увиденным. Иногда хуже всего – это неозвученная просьба быть увиденным, в которой тебе раз за разом отказывают, и Илья знает об этом, потому что Шейн Холландер об этом не знает. Илья отказывает раз за разом, снова оставляет все свои лучшие подъебки на другой раз, когда будет точно уверен, что если откроет рот, то скажет именно то, что собирался сказать.       В клубе ночью тоже холодно, и Илья сдерживает дрожь от контакта своей заледеневшей рубашки (долбанный принт леопарда, должно быть, уже замерз и умер от обморожения) с горячим телом рядом. Кейли, Кейти или Шейла (или он не спросил имя?) целует его в той манере, в которой целуют случайного горячего парня в клубе настолько тёмном, что останется лишь гадать, действительно ли парень горячий или только предполагается, что он горяч, и Илья не против, потому что испытывает аналогичные ощущения. Иногда идея горячего парня ощущается лучше, чем реальный горячий парень. Может, и идея Ильи Розанова всё же лучше, чем сам Илья Розанов.       Илья двигается в темноте, и музыка грохочет у него в груди, и он хочет встать за диджейский пульт, хочет выкрутить катушку на полную, ещё громче, добавить басов, ещё, ещё и ещё, чтобы не услышать имя Кейли/Кейти/Шейлы, если она решит представиться, и не услышать своего вопроса о том, не хочет ли она пойти с ним куда-нибудь в другое место, и не слышать свои тупые мысли хотя бы три минуты сорок секунд, пока длится ебучий ремикс старой попсы.       Напротив, на другом конце танцпола, Холландер показывает своё худшее выступление в роли бойфренда, и бедра Роуз Лэндри горят под его, Холландера, руками, под царапающими ладони пайетками, и Илья знает об этом, потому что об этом знает Шейн Холландер. Холландер смотрит на Роуз Лэндри тем же взглядом, которым просчитывает секунды до момента столкновения шайбы с синей точкой на льду, и проводит руками от её талии до края платья теми же механическими движениями, которыми клеит тейп на клюшку перед игрой, и Илья думает, о, бедняжка. О, бедная, бедная Роуз Лэндри, которой придется вымучить и вытерпеть три минуты сорок секунд худшего выступления хоккейного робота Шейна Холландера в роли бойфренда в его тёплой постели.       Наверное, Холландер отведет её в свою настоящую квартиру, в свою настоящую кровать, на которой застелены его настоящие, хрустящие и отутюженные синие простыни, в которой на стенах висят настоящие фотографии его семьи вместо стоковых постеров, но какой в этом толк, если бедная, бедная Роуз Лэндри никогда не узнает, как Холландер мычит, стонет, дрожит и распадается на части под Ильёй. На секунду Илья даже успевает малодушно обрадоваться, что инвестиционная собственность Холландера для перепиха пару раз в год так и останется его, Ильи, собственностью, что после него туда не ступит нога человека, и здание покроется пылью, состарится и доживёт до аварийной ликвидации без него.       Илья хочет отключить мерцающие вспышки светомузыки, бьющие по глазам, от которых пульсирует мозг, чтобы не видеть холландеровский мертвый птичий взгляд напротив. Илья хочет схватить Холландера за руку, вытащить его на улицу, в этот долбанный монреальский холод, и тащить за собой, как потерявшегося щенка, пешком по замерзшим улицам, пока они не дойдут до долбанной инвестиционной недвижимости для перепихона, и заставить Холландера отмотать время, взять все свои слова назад, особенно те, которые он так и не произнес, и заставить его отмотать назад Роуз Лэндри, и заставить его подать в суд на все газеты и журналы, где публиковали их фотографии, чтобы все эти журналы, газеты, сайты и блоги уничтожили с лица земли.       И Илья не может оторвать взгляд, и смотрит в эти тупые холландеровские глаза, пока целует шею Кейли/Кейти/Шейлы, и идиотский Холландер смотрит на него так, словно Илья мучает его любимого щенка прямо у него, Холландера, на глазах. И Илья хочет оставить Кейли/Кейти/Шейлу, схватить Холландера и напомнить ему, как танцевать с кем-то, кого действительно хочешь, и как это, целовать того, кого действительно хочешь, и как это вообще работает, и Кейли/Кейти/Шейла прижимается к Илье сильнее, и он снова целует её так, как будто имеет это в виду.       Но Холландер продолжает смотреть на него своими настоящими, нормальными глазами, и танцопол под их ногами снова расходится уродливыми, кривыми трещинами, пока на месте Холландера не остается ничего, и между ними снова не останется ничего, и Илья снова проигрывает вбрасывание, снова съедает шарик отравы для моли, простыни снова отказываются слушаться и закручиваются по краям, и мама снова случайно выпивает пузырек абсолютно не тех таблеток, которые не могут вызвать инцидент, и Света снова мимолетно чуть уклоняется от поцелуя в губы, и Холландер снова уходит, и Илья на секунду разочаровывается, как будто может себе это позволить и как будто в этом есть какой-то смысл.