Зеркала...

Латгал жил в Чернобыле. Сколько именно — он не помнил. Время здесь потеряло всякий смысл, словно растворившись в радиоактивном воздухе и заброшенных зданиях. Его жизнь была как тень, скользящая по пустым улицам и полуразрушенным туннелям. Парень был маленького роста, и его легко можно было принять за девочку, если не присмотреться внимательнее. Его волосы были выжженного цвета — словно выгоревшие на солнце стебли пшеницы, но с оттенком пепла. Глаза же — это была самая странная его особенность: белки у него были красными, как у человека, который не спал несколько суток подряд, или как у того, кто видел слишком много. Взгляд Латгала был острым и настороженным, будто он постоянно искал угрозу, даже там, где её не было. Он жил в туннеле на полустанке — заброшенном месте, где ржавели рельсы, а стены были покрыты граффити и следами времени. Туннель был его убежищем и одновременно тюрьмой. Здесь он чувствовал себя в безопасности, но никогда не расслаблялся. Его движения были резкими и быстрыми, словно он всегда был готов к внезапной опасности. Он не любил задерживаться на одном месте, постоянно перебегал с одного угла в другой, словно пытаясь убежать от чего-то невидимого. Латгал был членом группировки "Полдень" — небольшой, но жесткой банды, которая контролировала часть Чернобыля. Они выживали здесь, среди руин и радиации, и Латгал был одним из самых проворных и осторожных. Его маленький рост и резкие движения делали его незаметным и опасным одновременно. Он мог быстро исчезнуть из поля зрения, а потом внезапно появиться там, где его меньше всего ожидали. В Окрестностях Юпитера, северной части Зоны, Латгал был призраком — человеком, который забыл, сколько он здесь живёт, но не забыл, как выживать. Его выжженные волосы и красные глаза были знакомы тем, кто знал "Полдень", хотя никто и не хотел это знать из за того насколько Латгал был противным в общении. .... Латгал вернулся в свой туннель на полустанке. Сегодняшний день был особенно тяжелым. Очередная стычка с местными людьми, которые считали его легкой мишенью для своих жестоких забав. Он был не то чтобы стар..ему просто так казалось, хотя возраст не доходил до тридцати лет, его тело болело, а душа устала от бесконечной борьбы за выживание. Единственной его отрадой была Ляля – маленькая, тощая кошка, которую он подобрал несколько месяцев назад. Она была его единственным другом, его единственной семьей. Кошка, которую Латгал еще иногда ласково называл Мур-Мур была существом столь же необычным, сколь и сам Латгал. Ее шерсть, некогда, вероятно, густая и блестящая, теперь представляла собой жалкое зрелище. Плешины зияли на боках, кожа под ними казалась тонкой и пергаментной, а оставшаяся шерсть была тусклой, будто выцветшей от времени и болезней. Глаза Мур-Мур, когда-то, возможно, изумрудные, теперь были мутными, с оттенком серой пелены, и смотрели на мир с какой-то вечной, невыразимой тоской. Она двигалась медленно, с трудом, каждый шаг давался ей с огромной тратой энергии... Латгал опустился на свой импровизированный лежак из старых одеял и мешков. Ляля, как всегда, тут же забралась к нему на колени, мурлыча и ласково бодаясь головой. Он погладил ее шерстку, чувствуя, как тепло ее маленького тела проникает в его озябшие руки. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом сырости, машинного масла и чем-то еще, чем-то неуловимо-металлическим, что всегда витало вокруг старых рельсов. Он опустился на свой импровизированный лежак из старых мешков, отбросив в сторону пустую консервную банку, которая служила ему пепельницей. Его волосы, жесткие и спутанные, давно не знали ножниц. Латгал провел по ним рукой, пытаясь хоть как-то пригладить, но это было бесполезно. Он нащупал в кармане сломанный гребень – когда-то это была часть расчески, но теперь от нее остался лишь один зубчик, да и тот был наполовину отломан. Он попытался причесать свои волосы, но безуспешно. Гребень лишь застревал в колтунах, вырывая отдельные волоски и вызывая неприятное покалывание кожи головы. Латгал вздохнул. В его жизни было мало вещей, которые он мог контролировать, и его прическа явно не входила в их число. Он отбросил гребень в сторону, и тот с тихим стуком ударился о что-то в углу туннеля. И тут он краем глаза заметил предмет, который не должен существовать. Это был не просто предмет. Это было… что-то. Сначала Латгал подумал, что это просто мусор, который принесло ветром или сбросили с проходящего поезда. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее его охватывало чувство иррационального ужаса. Предмет лежал в тени, но даже в полумраке туннеля было видно, что он не похож ни на что, что Латгал когда-либо видел. Он был размером с небольшую коробку, но его форма была неправильной, асимметричной, словно он был вылеплен из чего-то живого, но застывшего в мучительной позе. Цвет его был глубоким, чернильно-черным, но не матовым, а с каким-то странным, влажным блеском, который, казалось, поглощал свет, а не отражал его. И от него исходил запах. Не запах сырости или масла, а что-то другое. Запах, который Латгал не мог определить, но который вызывал у него тошноту и головокружение. Запах чего-то старого, очень старого, и в то же время… свежего. Как будто что-то только что умерло, но его разложение началось миллионы лет назад. Латгал медленно, очень медленно для своей обысноц манеры резкости, потянулся за своим фонариком. Его рука дрожала. Он включил его, и луч света пронзил темноту, упав прямо на предмет. ... Теперь он видел его отчетливее. Поверхность предмета была покрыта чем-то, что напоминало чешую, но не рыбью. Это были тонкие, полупрозрачные пластины, которые, казалось, пульсировали, хотя Латгал знал, что это невозможно. Между пластинами виднелись тонкие, как нити, прожилки, которые извивались и переплетались, образуя сложный, отвратительный узор. И в центре этого узора, там, где, казалось, должна быть какая-то сердцевина, зияло отверстие. Не просто отверстие, а что-то вроде рта, но без зубов. Просто черная, бездонная пустота, которая, казалось, смотрела на Латгала. Из отверстия доносился тихий, едва слышный звук. Звук, похожий на шепот, но не человеческий. Это был звук, который, казалось, проникал прямо в мозг, минуя уши, и вызывал в нем панику. Звук, который говорил о чем-то древнем, о чем-то, что спало под землей миллионы лет и теперь проснулось. Латгал отшатнулся, уронив фонарик. Луч света заплясал по стенам туннеля, создавая причудливые тени, которые, казалось, двигались и тянулись к нему. Он хотел закричать, но его горло было сжато невидимой рукой. Он хотел бежать, но его ноги приросли к земле. Предмет в углу туннеля, казалось, увеличивался в размерах. Или это просто его воображение? Он не знал. Латгал огляделся. Туннель был пуст, как всегда. Никаких следов, никаких признаков присутствия кого-то еще. Он был один. Всегда один. Латгал почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Это было не самое странное. Он знал, что это не самое странное. Он чувствовал это. Он медленно повернулся, его взгляд скользнул по туннелю, и тут он увидел это. В углу его туннеля стояло то, чего тут появиться никак само не могло. Зеркало. Оно было большим, в тяжелой деревянной раме, потемневшей от времени. Стекло было чистым, без единой пылинки, без единой царапины. Оно отражало тусклый свет, проникающий из щелей, и казалось, что оно светится изнутри. Латгал замер. Его сердце, которое только что бешено колотилось, теперь замерло вовсе. Зеркало. Оно напугало его больше, чем непонятный черный комок без рта и похожий на дерьмо. Намного больше. Зеркало. Оно было здесь, в его туннеле, в его убежище, где не должно было быть ничего, кроме пыли, ржавчины и теней. Латгал знал каждый сантиметр этого пространства, каждую трещину в бетоне, каждую паутину в дальнем углу. Он жил здесь, как отшельник, как призрак, как часть самого полустанка. И вдруг – зеркало. Оно стояло там, как будто всегда было здесь, но Латгал знал, что это ложь. Он бы заметил. Он замечал все. Его глаза, привыкшие к полумраку, к игре света и тени, улавливали малейшие изменения. Но это… это было невозможно. Он медленно, снова не резко по своей привычке, словно во сне, подошел к зеркалу. Его шаги отдавались глухим эхом в тишине туннеля. черный сгусток в углу, казалось, наблюдал за ним, ее единственный появившийся глаз следил за каждым его движением. Но сейчас Латгал не обращал на это нечто внимания. Все его тощее существо было приковано к отражению. ... В зеркале он увидел себя. Но это был не совсем он. Это был Латгал, каким он был много лет назад. Молодой, с блестящими, темными длинными густыми волосами, с живыми, полными надежды на то, что латгал не хотел вспоминать и как лиьо обсуждать, глазами. Его кожа была гладкой, без морщин, а плечи – прямыми и сильными. Он был одет в чистую, хоть и простую одежду, а не в лохмотья, которые носил сейчас. Латгал застыл, глядя на свое прошлое. Это было не просто отражение. Это было воспоминание, ожившее перед ним. Он протянул руку, чтобы коснуться своего молодого лица, но его пальцы встретили лишь холодное стекло. «Кто ты?» – прошептал он, его голос был хриплым от долгого молчания. Отражение не ответило. Оно просто смотрело на него, с той же тоской, что теперь поселилась в глазах самого Латгала. Но в этом молодом лице было что-то еще – что-то, чего Латгал давно не чувствовал. Надежда. Он провел рукой по своему настоящему лицу. Кожа была сухой и шершавой, волосы – седыми и спутанными. Он был стар. Он был сломлен. Он был забыт. «Почему ты здесь?» – снова спросил он, обращаясь к зеркалу, к своему прошлому. В этот момент кукла в углу шевельнулась. Латгал вздрогнул и обернулся. Она сидела так же, как и раньше, но ее единственный глаз, казалось, смотрел прямо на него, с каким-то странным, понимающим выражением. «Ты знаешь, что это?» – спросил Латгал, обращаясь к кукле, как будто она могла ответить. Кукла молчала. Но Латгал почувствовал, что она знает. Она была здесь, чтобы показать ему это. Чтобы напомнить ему о том, кем он был. Он снова повернулся к зеркалу. Его молодое отражение смотрело на него с укором. Казалось, оно говорило: «Ты потерял все это. Ты позволил себе стать таким». Латгал почувствовал, как внутри него поднимается волна отчаяния. Он хотел разбить зеркало, уничтожить это напоминание о его упущенной жизни. Но что-то остановило его. Он понял. Зеркало было не просто отражением. Оно было порталом. Порталом в прошлое, в ту жизнь, которую он потерял. И кукла… кукла была его проводником. Он снова посмотрел на свое отражение. Теперь в его глазах появилась решимость. Он не мог вернуть прошлое, но он мог попытаться понять, как он оказался здесь. Как он потерял все. «Я вернусь», – прошептал он, обращаясь к своему молодому отражению. – «Я найду ответ». Он отвернулся от зеркала и подошел к кукле. Она сидела неподвижно, но Латгал чувствовал ее присутствие. Она была частью этого места, как и он. Он осторожно взял куклу в руки. Она была легкой, но казалась наполненной какой-то неведомой силой. Ее единственный глаз смотрел на него, и Латгал почувствовал, как его охватывает странное спокойствие. Он снова посмотрел на зеркало. Его молодое отражение посмотрело на него странно.. Латгал почувствовал, как по его спине пробежали мураши. Он смотрел на свое отражение, и оно смотрело на него. Но не так, как обычно смотрит отражение. Глаза в зеркале были его глазами, но в них не было его усталости, его боли, его отчаяния, либо вообще ничего не было словно оно смотрело без понимания. В них было… что-то другое. Что-то холодное, отстраненное, изучающее,либо опять же ничего..того что он мог подумать Эффект зловещей долины. Латгал не знал этого термина, но он чувствовал его каждой клеточкой своего тела. Это было похоже на то, как смотришь на очень реалистичную куклу, которая почти живая, но не совсем. И эта "не совсем" вызывает неприязнь, отторжение, даже страх. Он попытался улыбнуться. Уголки его губ дрогнули, но улыбка вышла кривой, натянутой. В зеркале его отражение тоже улыбнулось. Но это была не его улыбка. Это была идеальная, симметричная, почти жуткая гримаса. В ней не было ни тени его внутренней борьбы, ни намека на его горький юмор. Это была улыбка, которую можно было бы нарисовать на манекене черным фломастером. Черным....потому что рот внутри отражения был черным. До латгала не сразу дошло. Латгал отшатнулся. Он почувствовал, как его желудок сжался. Это было не его отражение. Это было… что-то другое, использующее его образ, или что это ещё...