Хираэт/Hiraeth

2 мая 1998 года       Гермиона тяжело дышит, пока они бегут на второй этаж, направляясь прямо в девичий туалет. Рон, на несколько шагов опережавший её, находит раковину с вырезанным на кране змеиным барельефом. Гермиона громко чертыхается. Как они откроют проход в Тайную комнату и саму комнату без Гарри?       Она уже открывает рот, чтобы сказать Рону, что надо повернуть назад, как он начинает шипеть. Тихие шёпоты, подражание змее, похожее на то, как она слышала парселтанг Гарри, только менее уверенное и с парой запинок. Она смотрит на него в шоке, не в силах осмыслить это новое открытие.       Рон поворачивается к ней с самодовольной улыбкой: — Гарри говорит во сне, — говорит он.       Гермиона смеётся, не веря своим ушам, и притягивает его к себе в крепких объятиях. — Ты иногда просто потрясающий, Рон.       Когда она отступает, он отворачивает лицо в сторону, и его щёки заливает румянец. Она предпочитает не комментировать это, понимая, что сейчас не время и не место. У них есть дела.       Раковина сдвигается, открывая широкую трубу, достаточно большую, чтобы пролез человек. Гермиона смотрит с изумлением. Бросив взгляд на Рона, она вспоминает, что он уже видел всё это раньше, пять лет назад. По крайней мере, он сможет показывать дорогу.       Он садится, свесив ноги в пустоту, оглядывается на неё с усмешкой и ныряет в отверстие, скользя вниз и исчезая из виду. Гермиона испуганно вскрикивает, а затем напряжённо вслушивается в поисках признаков жизни. — Давай, Гермиона, тут холодно! — кричит он снизу. Голос эхом отражается от того места, где он приземлился.       Она делает глубокий вдох, глядя в тёмный крутой спуск. Вздыхает. С чего бы ей начинать осторожничать сейчас? Прижимая руки к телу, она отталкивается от края и скользит вниз по туннелю. Стены склизкие, пока она проносится по ним, поворачивая и извиваясь в темноте, не видя, где окажется. Когда впереди показывается тусклый свет, она различает лицо Рона, освещённое его палочкой, а затем её ноги обо что-то ударяются, и она с размаху падает лицом на сырой пол.       Рон помогает ей подняться, пока она стонет, растирая лоб. — Ты как? — спрашивает он.       Она пытается улыбнуться: — Мог бы и предупредить насчёт приземления, Рон, — говорит она, понимая, что смягчающие чары избавили бы её от боли, которая сейчас пульсирует в каждой косточке.       Он виновато чешет затылок: — Прости, — бормочет он.       Она игриво толкает его в плечо, и он улыбается в ответ, снова беря на себя инициативу и ведя по туннелю. Гермиона зажигает свою палочку, чтобы видеть, куда они идут. — Должно быть, здесь всё почистили после второго курса. В прошлый раз это место было завалено камнями и крысиными черепами, — бормочет он.       Гермиона вздрагивает, радуясь, что ей не пришлось смотреть на черепа мёртвых грызунов. Она следует за Роном вплотную, разминая на ходу затекшие мышцы. Почти натыкается на него, когда он внезапно останавливается. Грейнджер заглядывает ему через плечо и видит стену с вырезанными на ней двумя змеями. — Это… — начинает она. — Она уже открыта, — говорит он, заметно бледнея. — Может, её оставили открытой после того, как василиск умер? Всё равно некого было запирать, — пытается рассуждать она, и голос её дрожит — она и сама с трудом верит в свою логику.       Они нервно переглядываются, а затем осторожно шагают вперёд, держа палочки наготове.       Глаза обводят пространство, и Гермиона не может сдержать восхищения. Жуткое, но прекрасное зрелище: высокие колонны с обвившими их змеями, и в воздухе повисла сырая мгла. Они идут по дорожке, стараясь ступать как можно тише, не видя, какая опасность может ждать впереди.       Сделав ещё несколько шагов, Гермиона резко вдыхает. Никакая картинка не сравнится с реальностью: отсюда скелет василиска кажется вдвое больше, чем она представляла. Она не представляет, как можно было встретиться с ним живым, и в очередной раз ничуть не завидует Гарри.       Она делает шаг ближе к туше, но Рон останавливает её, выставив руку. — Послушай, — шепчет он.       Она слушает, сосредоточившись на звуках, а не на зрении. На миг закрывает глаза. Слабый шум, хруст, скрежет. Она распахивает глаза, пытаясь понять, откуда он доносится. Они делают маленькие осторожные шаги, шум становится громче, а затем раздаётся мерзкий треск, а после глухой удар — будто тело рухнуло на землю. Её глаза расширяются. Кто здесь с ними? Зачем кому-то ещё понадобилось быть в Тайной комнате?       Следующая нога Рона опускается в лужу воды, звук эхом разносится в мёртвой тишине огромного зала. Не успевают они среагировать, как другой обитатель комнаты ослепляет их мощным Люмосом. — Кто здесь? Не смейте двигаться, я убью вас, прежде чем вы успеете взмолиться о пощаде, — кричит голос.       У Гермионы кровь стынет в жилах. Она никогда не забудет этот голос. Голос женщины, которая пытала её, ведьмы, что преследовала её в кошмарах, той, что навсегда изуродовала её руку. Рон нервно смотрит на Гермиону, его тело тоже оцепенело от страха.       Хотя их самих ослепили, ведьма видит их лица отчётливо: — О, кого же мы тут имеем? Две трети Золотого трио: Уизли и маглорождённая ведьма, — произносит она нараспев.       Гермиона хмурится из-за выбранного прозвища, озадаченная корректным термином вместо оскорбления, что украшает её предплечье. — Неужели забыли меня? Беллатрикс, большая злая ведьма, глава дома Блэк? — насмешливо спрашивает она, по-детски надув полные губы. — Ч-что вы здесь делаете? — запинаясь, спрашивает Рон. — Сразу к делу, да? Нет у меня причин рассказывать паре детишек о том, чем я занимаюсь. Так что лучше вы расскажите, зачем вы здесь? — её палочка угрожающе нацелена на них.       Гермиона разглядывает ведьму перед собой. Никто не станет отрицать её красоту. До Азкабана она, должно быть, была сногсшибательна, а сейчас выглядит немного истощённой: кожа тусклая, зубы испорчены. Но Гермиона всё равно заворожена ею — опасная, притягательная внешность: острые скулы, тяжёлые веки. Даже в таком состоянии её тело сохранило все изгибы, которые подчёркивает чёрное платье — манящее, но совершенно непрактичное для битвы.       Она поднимает взгляд, тёмные глаза вонзаются в её карие. Гермиона понимает, что её поймали на разглядывании, но Беллатрикс не комментирует.       Не желая показывать слабость, Гермиона берёт себя в руки: — Полагаю, судя по тому, что у вас в руке, мы здесь за одним и тем же. Но вопрос: вам-то это зачем? — она гордится, что голос не дрогнул, даже если руки трясутся.       Беллатрикс сжимает челюсть и крепче сжимает зуб Василиска, явно злясь. Гермиона удивлена, что та не убивает их прямо здесь. Рон паникует, видя, как нарастает её гнев, и выхватывает палочку с криком: «Инкарцеро!» Пожирательница оказывается связанной у них под носом — её внимание было сосредоточено на наблюдательной маглорождённой.       Стоя на коленях, Беллатрикс борется с верёвками: — Как ты посмел?! Немедленно отпусти меня! — визжит она.       Хотя Гермиона не уверена, что это было правильно — ведь Беллатрикс ещё не применила к ним ни одного наступательного заклинания, — она защищает Рона: — Вы должны понимать, почему мы вам не доверяем. Даже если вы здесь, хотя могли бы убивать невинных снаружи, вы всё равно его ближайшая союзница, женщина, которая делает за него всю грязную работу. Дайте нам причину не обездвиживать вас и не проклинать ещё сильнее.       Беллатрикс закатывает глаза и фыркает, словно сама мысль о том, что двое подростков могут её обездвижить, смехотворна, даже когда она стоит на коленях с привязанными к телу руками. Тёмная ведьма вздыхает: — Похоже, игра окончена. Сегодня последний день; полагаю, вы всё равно скоро всё узнаете. Я просто думала, что к тому моменту буду уже мертва.       Рон и Гермиона обмениваются недоумёнными взглядами. — У нас мало времени, так что я объясню коротко. Я давно уже не на стороне Волан-де-Морта — Гермиона смотрит недоверчиво и собирается что-то сказать, — не перебивай меня! — рявкает Беллатрикс.       Гермиона закрывает рот и поднимает руки в защитном жесте. — Как я и сказала: да, очевидно, когда-то я была на его стороне, меня воспитали убеждённой в чистоте крови, меня растили как его рабыню. Я верила во всё это долгое время, пока не попала в Азкабан. У меня было четырнадцать долгих лет на размышления, я гнила там, я знала, что он вернётся, но на тёмной стороне нет верности. Я поняла, что ни один маглорождённый не испортил мне жизнь так, как какой-нибудь чистокровный. Всё, чему меня учили, было ложью. Я пыталась напомнить себе, за что я ненавижу магглов и маглорождённых, но не смогла. Всё, о чём я могла думать, — это мои сёстры, моя племянница и племянник; никто из них не хотел в этом участвовать. Я знала: когда он вернётся, я должна буду играть роль. Роль, способную обмануть одного из самых могущественных волшебников всех времён, ради моей семьи, — заканчивает она.       Гермиона пытается переварить услышанное, ища обман, но видя в её глазах только правду.       Рон, видимо, не согласен; он поднимает руку с палочкой: — Дерьмо! Ты безумна, ты пытала Гермиону! Ты на всю жизнь изуродовала её и чуть не убила! — выплёвывает он в ярости.       Беллатрикс реагирует мгновенно: её теперь освобождённые магией руки взлетают, она без палочки связывает его руки за спиной, а затем быстро накладывает заклинание немоты. Гермиона делает шаг вперёд, защищаясь, но Беллатрикс выхватывает палочку и наставляет её на Гермиону: — Стоять! Если не хочешь оказаться в том же положении. Мерлин, просто послушайте. Я не привыкла быть на правильной стороне, мне никогда не приходилось оправдываться, — она в раздражении проводит рукой по волосам.       Гермиона не может не поверить ей, но её ноющий шрам требует объяснений: — Хорошо, говорите, — она скрещивает руки на груди.       Гермионе клянётся, что уголок губ Беллатрикс чуть приподнимается, прежде чем та снова начинает говорить: — Признаю, моё душевное здоровье после Азкабана было под вопросом, и я до сих пор не скажу, что полностью здорова, даже после сотен часов у менталиста, с которым меня заставила встречаться Цисси. Но мои новые убеждения остались со мной. С ним было покончено, с ролью его приспешницы — тоже. Когда семья напомнила мне, зачем я это делаю, и я приступила. Какой способ лучше, чем подражать Северусу? Он, возможно, обманул Тёмного Лорда, но я не дура. Вы скоро узнаете, что он работал шпионом Дамблдора; если его план сработает правильно, ваш друг мистер Поттер к тому времени, как вы его найдёте, будет знать правду и сможет объяснить всё подробнее. Я видела Северуса насквозь, но вместо того чтобы раскрыть правду своему хозяину, я попросила его о помощи — как бы мне это ни претило. Волан-де-Морт доверял мне больше, чем ему, что оказалось полезно: я могла передавать важную информацию дальше Северусу, а он — Дамблдору. Теперь… о том дне в поместье Малфоев. Дамблдор ясно сказал мне: чтобы преуспеть в этом задании и не подвергать опасности семью, я должна вести себя точно так же, как до Азкабана, — даже хуже. Я не могла колебаться ни перед одним приказом Волан-де-Морта и не могла выдавать слишком конкретные сведения, иначе стало бы очевидно, что предательница — я. В поместье Малфоев я запаниковала, когда увидела вас троих. Это никогда не входило в планы — чтобы вас поймали. Мне пришлось импровизировать. Я знала, как вы добыли меч, но должна была подчеркнуть, почему мой сейф так важен, не говоря вам прямо. Я не думала, что эти два простака поймут намёк, поэтому выделила тебя.       Лицо Рона выражает возмущение от слова «простаки».       Гермиона изо всех сил пытается осмыслить эту информацию, не в силах решить, что правда, а что нет: — Но зачем вы меня пытали? Почему не сказали мне прямо, и я бы сыграла свою роль? В комнате же никого не было! — кричит она, и слёзы гнева подступают к глазам при воспоминании о том дне.       Беллатрикс выглядит почти виноватой: — Признаю, я вырезала надпись у тебя на руке, эта боль была настоящей, и это единственное, за что я извинюсь. Но я не жалею об этом. Я должна была сделать всё убедительно, я должна была пометить тебя чем-то, что нельзя легко удалить. Всё остальное, что ты помнишь, — ложь. Я использовала Обливиэйт, чтобы изменить твои воспоминания; ты не помнишь, но я сказала тебе, как действовать, и ты подчинилась. Мне нужно было, чтобы ты думала, будто всё это произошло, и чтобы все в поместье слышали. Я вынуждена была изменить твои воспоминания, потому что твои навыки окклюменции никакие.       Гермиона краснеет от стыда из-за своего недостаточного мастерства, но вспоминает остальное: — Вы серьёзно? Как вы посмели играть с моим разумом? Я давала согласие на это? — резко бросает она, хотя и видит иронию в своих словах. — Нет, не давала. Но для меня это не имело значения. Ты для меня никто, я сделала это, чтобы спасти свою семью, которая для меня важнее всего. Ты можешь вернуть свои настоящие воспоминания, если захочешь, — говорит она с раздражающим самодовольством. — Конечно, я хочу вернуть свои настоящие воспоминания! — кричит Гермиона.       Беллатрикс закатывает глаза, поднимает палочку и наводит на лоб другой ведьмы. Гермиона задерживает дыхание, когда Беллатрикс произносит заклинание. Она чувствует чьё-то присутствие в своём разуме, оно немного навязчиво, но движется уверенно, очень… по-беллатриксовски. Пустой экран её сознания заполняется настоящим воспоминанием того дня. Беллатрикс оставляет её одну, в общих чертах объясняет, что происходит, но не вдаётся в детали, говорит, как реагировать, когда кричать, когда выкрикивать слова, — и на самом деле не причиняет ей боли. Она вообще не применяла к ней Круциатус, только лёгкие угрозы, чтобы Гермиона вела себя правдоподобно. Она видит момент, когда Беллатрикс говорит, что изменит её память, и видит, как та безуспешно пытается вырваться. После изменения всё остальное было реальным: вырезание на руке случилось, боль была настоящей, крики — настоящими.       Гермиона падает на колени, когда воспоминание заканчивается. Это слишком. Она не может думать. Большая часть её кошмаров была о том, как эта ведьма пытает её Круциатусом снова и снова, хотя этого даже не было. Конечно, кошмар, где она режет ей руку, был реален и, вероятно, будет преследовать её по-прежнему, но всё остальное — правда?       Она слышит, как Беллатрикс снимает заклинания с Рона, и он спешит обнять её. Она видит, как Беллатрикс брезгливо кривит губы. — Так… вы здесь за зубами василиска, чтобы уничтожать крестражи? — медленно спрашивает Гермиона, складывая слова по одному. — Да. Я знаю, что осталось ещё несколько штук, так что лучше быть готовой.       Мозг Гермионы идёт кругом, информации почти больше, чем она может переварить. Почти. — Можете идти, но только если докажете, что вы на нашей стороне, — говорит Гермиона, взглянув на Рона, который выглядит так же неуверенно, как и она.       Беллатрикс кланяется утрированно, насмешливо: — Благодарю, Ваше Высочество, — закатывает глаза и направляется к выходу из комнаты. — Подождите, вы сказали — докажите! И как вы вообще сюда попали? Вы же не говорите на парселтанге, — заявляет Рон.       Беллатрикс оглядывается через плечо с скучающим видом: — Что тут сложного? Языки даются легко, если умеешь слушать.       Не успевает она сделать ещё шаг, как Гермиона спрашивает: — Вы берёте только один? — кивая на зуб в её руке.       Тёмная ведьма смотрит вниз, а затем вытаскивает из кармана ещё один зуб: — У меня два. Но одного должно хватить, держите — она бросает зуб Рону, тот, споткнувшись, ловит его, — забирайте. Их трудно выдирать. И смотрите, чтобы не порезаться: говорят, это смертельно, — говорит она с усмешкой. Рон в страхе отодвигает зуб подальше.       Гермиона вздыхает: — Наверное, это лучшее доказательство, которое вы можете дать. Куда вы теперь? — Как бы мне ни понравилась наша маленькая беседа, я работаю одна, — она поворачивается, чтобы идти по длинной дорожке обратно.       Обменявшись последним недоверчивым взглядом, Гермиона и Рон принимаются за дело. Она достаёт кубок, ставит на пол между ними. Рон протягивает ей зуб. — Ты ещё не пробовала, — улыбается он.       Она пожимает плечами, желая поскорее избавиться от очередного крестража. Хватает зуб обеими руками, поднимает над головой и резко вонзает в металл.       Их обоих отбрасывает невидимая сила; на долю секунды они смотрят друг на друга, поражённые тем, насколько кратковременной была реакция по сравнению с предыдущими крестражами. Но они ошибаются: под ними раздаётся рокочущий гул, пол трясётся. Гермиона оглядывается, пытаясь понять, что происходит, и видит Беллатрикс в дальнем конце комнаты: та наводит на них палочку. Не успевает Гермиона среагировать, как та посылает в них два заклинания. Спустя секунду Гермиона понимает зачем: из пола у края дорожки с грохотом вырывается вода, поднимаясь двумя огромными волнами с обеих сторон, затапливая комнату и захлёстывая их с Роном. Заклинание, понимает она, было Пузырчатой головой — оно спасает их от утопления, но не мешает ей снова с размаху рухнуть на пол.       Спустя минуты — а может, всего секунды — вода успокаивается. Гермиона садится, снова массируя ноющие мышцы, и видит, что Рон делает то же самое. — Спаси… — начинает она, но успевает заметить лишь тёмные кудри, мелькнувшие в проходе, и Беллатрикс исчезает. Наверное, она не ждала благодарности, просто хотела, чтобы на её совести было поменьше смертей.       Она поднимается, чтобы взглянуть на кубок Пуффендуя, теперь почти полностью чёрный, явно уничтоженный. Она поднимает взгляд, когда видит, что Рон быстро двинулся, притянул её к себе и прижался губами к её губам.       Её реакция мгновенна: она отворачивает лицо, отталкивает его; его губы соскальзывают с её, и он отпускает её, делая шаг назад. — Нет, Рон. Я не хотела говорить этого сейчас, но придётся, это будет нечестно по отношению к нам обоим. Я люблю тебя как брата и не больше. Между нами ничего не может быть, но я всё равно хочу, чтобы ты остался моим лучшим другом.       Он выглядит опустошённым, но серьёзно кивает: — Прости, ‘Миона, меня просто накрыло, и я подумал, что это мой единственный шанс: мы же не знаем, чем кончится сегодняшний день.       Она печально улыбается: — Ты прав, не знаем. Но мы можем вернуться туда и помочь, мы можем попытаться сделать всё, чтобы выиграть, чтобы будущим поколениям не пришлось страдать так, как страдали мы.       Они крепко обнимаются, а затем выбегают из Тайной комнаты.