Half-life 2:Episode Three

Что нам делать? — спросила Аликс, глядя на «Борей», который медленно оседал в ледяную воду. Корабль уходил на дно, унося с собой портал, данные, надежду и Джудит. Вода сомкнулась над ним, и только пар поднимался над полыньёй, как последний вздох уходящего мира. — Возвращаться, — сказал Гордон. — А как же «Борей»? — голос Аликс дрогнул. — Как же всё, что он делал? Что делал отец? — Ничего уже не сделаешь, — ответил Гордон. Он смотрел на чёрную воду, в которой исчез корабль, и в глазах его была та же пустота, что и тогда, в Чёрной Мезе. Когда всё только начиналось. — Возвращаемся. Они развернулись и пошли прочь. Снегоход остался там, у подножия скалы, но они не стали его искать. Шли пешком, молча, по снежной пустоши, которая тянулась до самого горизонта. Ветер стих, снег перестал сыпаться, и только редкие звезды горели в небе, провожая их обратно. Путь назад занял больше времени, чем дорога туда. Они останавливались в заброшенных убежищах, грелись у костров, ели сухой паёк. Аликс почти не говорила, Гордон молчал, как всегда. Иногда она смотрела на него, пытаясь понять, о чём он думает, но лицо его было спокойно. Только глаза выдавали то, что он видел: порталы, взрывы, смерть. И всё, что нельзя забыть, но нужно помнить. На четвёртый день они вышли к Белой роще. Ворота были открыты, внутри горел свет. Кляйнер ждал у входа, кутаясь в старую куртку. Увидев их, он побежал навстречу, едва не упав в сугроб. — Аликс! Гордон! Вы вернулись! — Вернулись, — ответила Аликс. — А Джудит? — спросил Кляйнер, заглядывая им за спины. — Она... она не... — Нет, — сказал Гордон. Кляйнер замолчал. Он понял. — Идёмте, — сказал он. — Вас ждут. Внутри, в большом зале, собрались все. Повстанцы, учёные, вортигонты. Барни стоял у стены, опираясь на костыль — нога была перевязана, но он улыбался. Увидев Аликс и Гордона, он выпрямился. — Живы! — крикнул он. — А я думал... — Живы, — перебила Аликс. — Но Илай... — Знаю, — тихо сказал Барни. — Мы знаем. Они похоронили Илая на рассвете. Место выбрали за Белой рощей, на холме, откуда открывался вид на лес и реку. Гроб был простым, из досок, которые сколотили повстанцы. Кляйнер говорил речь, но слов его никто не запомнил. Только ветер шумел в ветвях и где-то далеко пела птица. Аликс стояла у могилы, смотрела на землю, которая скоро укроет отца. Гордон был рядом. Барни опирался на костыль. Вортигонты пели — низко, тягуче, на своём языке, которого никто не понимал, но который чувствовал сердцем. — Он был хорошим человеком, — сказал Кляйнер, когда всё кончилось. — Лучшим из нас. — Он был отцом, — ответила Аликс. Они стояли на холме, смотрели на закат, который окрасил небо в красный и золотой. Аликс думала о том, что сказал отец перед смертью. О том, что надо готовиться к неизбежному. О том, что война не кончается. Что она только начинается. — Что теперь? — спросил Барни. — Теперь будем жить, — ответила Аликс. — Как он хотел. Они спустились с холма. В Белой роще горел свет, люди готовили ужин, кто-то чинил оружие, кто-то писал письма. Жизнь продолжалась. Аликс сидела в комнате отца, перебирала его вещи. Старые фотографии, письма, чертежи. И записку, написанную дрожащей рукой: «Аликс, прости. Я всегда знал, что это может случиться. Но я верил, что ты справишься. Верь и ты. Всегда». Она спрятала записку в карман, вышла на улицу. Гордон стоял у входа, смотрел на звёзды. — Ты уходишь? — спросила она. — Да, — ответил он. — Куда? — Не знаю. Дальше. — А я? — спросила Аликс. — Что мне делать? Гордон посмотрел на неё. Долго, как тогда, когда они только встретились. Когда она была девчонкой, которая не умела стрелять, а он — молчаливым учёным, который носил монтировку. — Жить, — сказал он. — Как он хотел. Он повернулся и пошёл. Аликс смотрела ему вслед, пока фигура не растаяла в темноте. Потом вернулась в дом, села за стол. Кляйнер принёс чай, Барни рассказывал что-то смешное, вортигонты пели за стеной. Жизнь продолжалась. Без порталов. Без «Борея». Без войны, которая длилась так долго, что все забыли, как это — просто жить. Аликс допила чай, вышла на улицу. Ночь была звёздной, тихой. Где-то далеко, за лесом, горели огни — те, кто ещё надеялся. Кто верил. Кто не сдавался. Она посмотрела на небо, на звёзды, которые видели всё. И улыбнулась. Впервые за долгое время. По-настоящему. Потому что знала: отец гордился бы ею. Потому что Гордон жив. Потому что война кончилась. Или не кончилась. Но сегодня — мир. Их мир. Который они заслужили. Она вернулась в дом, закрыла дверь. В комнате отца горел свет. Она села за стол, взяла ручку, написала: «Папа, мы справились. Я справилась. Спасибо за всё». Положила письмо на его место, рядом с фотографией, где они были вместе. Время, когда всё только начиналось. И заканчивалось. Чтобы начаться снова. Но уже по-другому. По-настоящему. Навсегда. А на холме, у могилы Илая Вэнса, ветер шевелил траву. И звёзды светили так же ярко, как в тот день, когда всё началось. И в тот день, когда всё кончилось. Чтобы начаться снова. Для тех, кто верит. Кто ждёт. Кто не сдаётся. Никогда. Даже когда кажется, что надежды нет. Потому что она есть. Всегда.