Второй триместр

      Кендзяку в который раз проснулся посреди ночи, чтобы опорожнить мочевой пузырь.       Второй триместр.       Скривившись в лице, он свесил отекшие ноги с кровати. Снова поморщился, пошевелив пальцами на холодном полу. Руки сжали край простыни, он стиснул зубы и зажмурился, будто пытаясь осознать, где находится. Он ведь так сладко спал. Действительно сладко.       Он бросил взгляд на спящего спиной к нему Джина. Одеяло, пару минут назад наброшенное на них двоих, теперь собралось на бедрах мужчины, открывая голые плечи и спину. Кендзяку закусил губу, о чем-то задумавшись. Они так крепко спали. Вдвоем. Пока неудобная потребность не вырвала его из истомы. Продолжив задумчиво поджимать губы, он, собравшись с силами и стерев с заспанного лица остатки неги, поднялся с кровати с тяжелым вздохом. Руки инстинктивно заняли уже знакомые позиции: одна – на поясницу, другая – под округлый живот.       Он размял затекшую шею, снова насупившись. Тошнота поджидала его совсем рядом, хоть и начала отступать в последние недели. Что было просто замечательно, ведь гинеколог сказал, что плод развивается в соответствие со сроком…       Какое унижение.       Путь до ванной комнаты был испытанием, несмотря на то что он преодолевал его уже в сотый раз. Кендзяку так часто тела не менял, как отлучался в туалет ночью.       Вернувшись, он упал бы на кровать, распластавшись на животе, потому что изрядно устал спать на спине. Однако он постоянно одергивал себя от соблазна, послушно опускаясь лопатками на матрас, а затылком на подушку. Закрыв глаза, он постарался снова задремать. Хороший сон исключился из возможных вариантов сразу же. Кендзяку был более чем уверен, что очнется через полчаса все по той же причине.       Он ведь так сладко спал. Действительно сладко.       Что-то мешало ему. Он периодически открывал глаза и смотрел в потолок, прислушиваясь к звукам ночи. Гулкий шум транспорта за окном, глухая возня соседей. Ровное дыхание Джина. Сам Джин.       Кендзяку не заметил, как его взгляд сместился в сторону. Рассматривая спящего мужа, нечто сжималось в его груди. Скорее всего, сердце Каори все еще билось. Скорее всего, он успешно поддавался влиянию ее остатков из-за беременности. А, может… Глупости.       Но наблюдение за Джином, как стал замечать сам Кендзяку, в последнее время приносило ему непонятное удовольствие. Это не было насыщением после трапезы, не было довольством после претворенной в жизнь мечты или достижение идеала. Но когда он находил взглядом мужчину, суетившегося вокруг, или, когда ловил его теплый и невинный взгляд на себе, его душа подвергалась приятной пытке. Он бы даже признался, что ему нравилось смотреть на Джина. Может, ему нравилось быть с ним. Может, это ему нравился Джин, а не мертвой Каори, в которой он осел.       Остепенился. Глупости – муж, (скверный, но все же) свекр, ребенок.       Нет. Бред. Кендзяку снова закрыл глаза, измученно потерев переносицу. Его мутило, наверное. Второй триместр. Потерпеть еще немного, успокаивал он себя. Что странно, ведь он не волновался. Во всяком случае любые беспокойства были бы беспочвенными. Чего ему бояться? Родов? Он усмехнулся сам себе.       Что-то мешало ему…       — Каори… — Сонный голос Джина оказался неожиданно близко, у самого уха. — Как ты?       — Не спится. — Кендзяку приоткрыл глаза и бросил почти раздраженно, хотя и не хотел звучать так. Его вовсе не смутила близость мужа. Он занимался с ним сексом. И по какой-то причине это воспоминание отозвалось жаром по телу.       Джин уткнулся холодным носом в его плечо, лениво скользнув рукой по животу Кендзяку и задержавшись здесь.       — Он пинается?       — Он как раз-таки спит. — Съязвила «Каори».       Джин хмыкнул, нежно поцеловав жену в плечо.       — Тошнит?       Кендзяку устроился поудобнее, снова закрывая глаза. Джин был слишком участливым отцом. И слишком любящим мужем.       — Нет… Почему ты вообще не спишь? — Пробормотал он.       — Не знаю… Проснулся, а тебя нет рядом… — Джин медленно поглаживал выступающий из-под ночнушки живот.       Кендзяку не заметил, как начал таять под его успокаивающими касаниями и пододвигаться ближе к мужчине.       — Ну, сейчас я тут… — Он едва-едва ткнулся губами в висок Джина. Ночь, гормоны. Его никто не видит. Это весело и делается ради плана. И еще тысячи отговорок и лживых утешений своего эго.       Джин улыбнулся краешками губ, одной рукой накинув одеяло обратно на них обоих.       — Принести тебе воды? — Прошептал он, приподнявшись на локте.       Помотав головой, мягко, но требовательно, Кендзяку вернул руку супруга на свой живот. Джин тихо посмеялся и наклонился к натянутой коже, покрывая ее ласковыми поцелуями.       Кендзяку ненавидел его. Действительно ненавидел.       Но с его губ не мог не сорваться вздох, когда Джин лег между его ног. Слишком любящий муж.       — Мне нужно в душ… — Предупредил Кендзяку, чувствуя, как приток крови заставляет его желание расширяться до нечто большего, кроме потребности испражниться.       Джин глянул на него исподлобья, руками плавно разводя ноги жены и поглаживая внутренние стороны бедер.       — Хорошо…— Он поцеловал «Каори» в пупок. — Мне пойти с тобой?       Кендзяку мог соврать себе еще несколько месяцев назад. Он мог (и старался) убеждать себя в том, что соитие с Джином – убогий процесс зачатия с единственной функцией. Он пытался не выгибать спину, когда, сидя на нем, впервые за тысячу лет ощущал наслаждение. Пытался не стонать, не просить, не умолять его быть быстрее, грубее, жестче, нежнее, медленнее. Кендзяку пытался забыть о тех моментах, когда явно чувствовал, что стрелка метронома между ним и Каори склоняется к первому, когда Джин рядом, а вожделение требует еще большей, невозможной близости.       Может, от Каори в нем вообще ничего не осталось. А, может, они делили Джина между собой. И тогда Кендзяку победно ухмылялся. Она мертва, а он вынашивает их ребенка. И он объект его внимания и ухаживаний. И он, должно быть, полюбил его сильнее, чем она когда-либо.