Попасть и пропасть

‎В комнате пахнет антисептиком и бинтами. Слишком стерильное место для меня, живущего в бардаке и хаосе. От этого становится не по себе, и я съеживаюсь. ‎ ‎Больницы – это либо рай, либо ад. Я помню многие версии моей жизни, и не в одной из них больницы не ассоциировались с чем-то хорошим. Даже когда Доракен остался жив в той поножовщине, для меня это не было облегчением. Лишь ещё одна ответственность, вина, легшая на мои плечи. ‎ ‎В этот раз все было намного хуже: будто то горе, которое пережили все мои версии, сложилось в одну большую тучу. И эта туча летала над тобой, напоминая о моих ошибках. Мне хотелось бы броситься бежать от нее, бежать от тебя – от вины – к солнцу. Но мое солнце и есть ты. Почему я всегда теряю то, что мне дорого? ‎ ‎Твои медленные стуки сердца, отображаемые аппаратом, бьют по ушам. И мое в унисон с тобой начинает стучать, успокаиваться. Даже в таком состоянии ты держишь меня на плаву. Так было всегда. ‎ ‎Твое сердце поет мне колыбельную, тихую, но все еще живую, и мои веки тяжелеют. Я на мгновение закрываю глаза, но вновь упрямо их открываю. Если я усну, ты прекратишь меня убаюкивать, перестанешь стучать, перестанешь жить. ‎ ‎Кто-то нарушает наш покой. Я не оборачиваюсь, всматриваюсь в твое бледное лицо. Слышны крики, ворчания, в ноздри лезет противный больничный запах. Меня пытаются оттянуть, вывести из палаты, но я срастаюсь со стулом, с больничной койкой. ‎ ‎Шумно. Они громко переговариваются,  но все мое внимание обращено на твое лицо. Вот сейчас ты нахмуришь брови, твои губы недовольно скривятся, и ресницы затрепещут. Ты потянешься, почешешь свой живот и начнешь ворчать. Я моргаю и этот образ исчезает и вместе с ним и мое мнимое спокойствие. ‎ ‎Я прислушиваюсь к фону и понимаю, что никого нет. Вздыхаю с облегчением, но выходит слишком плаксиво, неустойчиво. Глаза болят от непролитых слез, и мои губы дрожат. Я беру твою руку в свои, чтобы поддержать тебя, не показать слабости. На фоне лунного цвета она выглядит ещё белее, и я вздрагиваю. ‎ ‎Холодно. Твои руки были теплыми, когда я умирал у тебя на руках; даже когда ты умирал на моих, они казались горячими. Но сейчас было по-другому: слишком чуждо. Я сжимаю ее, пытаясь согреть своими, но не выходит. ‎ ‎Мои плечи дрожат – я говорю себе, что это из-за холода. Кому я пытаюсь это доказать? Ты бы сразу понял мою ложь: слишком хорошо меня знаешь. Желаю позвать тебя по имени, но боюсь, что расплачусь быстрее, чем успею это сделать. ‎ ‎— Т@√3&#*#, — шепчу я, надеясь, что ты тут же отзовешься. Но этого не происходит. Опять. В отчаянии притягиваю твою руку к своему лицу. Если ты почувствуешь, что я жду, ты придешь? ‎ ‎— Майки, — я вздрагиваю, слыша свое имя. Смотрю на тебя, но ты все еще лежишь неподвижно. Кто-то стоит у входа палаты. ‎ ‎— Опять они тебя позвали, — хмыкая, проговариваю я. Голова поворачивается к проему быстрее, чем я успеваю подумать. Там стоит Кенчин, невыспившийся и недовольный. ‎ ‎— Да потому что тебя хрен оттащишь от больничной койки! — шепотом кричит он. Я хихикаю – выходит хрипло и устало, но Кенчин ничего не говорит. Он проживает это точно так же, как и я. ‎ ‎Мой зам вечно жалуется, что его будят из-за меня, но это не так. Просто знаю, что он не может сомкнуть глаз каждую ночь, а его мешки под глазами размером с моими. Я поворачиваюсь обратно к тебе и смотрю на тебя под лунным светом. ‎ ‎— Т@к€му*и, просыпайся скорее. Кажется, что Кенчин больше не выдерживает меня, — драматично смахиваю слезу, издеваясь над другом. Он ворчит где-то сзади, но я слышу мольбы в каждом произнесённом им слове. Т@√€&#*#, прошу, проснись. ‎ ‎— Прекращай уже ночевать в больнице, Майки, — голос Кенчина становится стальным. Я не вижу, но знаю, что он массирует между бровями. Его милая привычка. — Я действительно устал забирать тебя отсюда посреди ночи. ‎ ‎Я хочу съязвить и поиздеваться над ним, но встаю в ступор. Из моего носа течёт кровь, и она попадает на твои руки. Пытаюсь её убрать, но размазываю только больше. В ушах начинает звенеть. ‎ ‎Кровь на твоих руках заставляет тело впасть в лихорадку. Меня пробирает озноб, и по спине бегут мурашки. Где-то на фоне слышен переживающий голос Кена, но я не понимаю. Передо мной лишь твои окровавленные руки, тлеющие глаза и хрупкая улыбка. Нет-нет, только не снова. ‎ ‎— НЕТ! Т@√€&#*#, ПРОШУ! — я сжимаю твою руку сильнее в надежде достучаться. Но ты смеешься так отчаянно, будто тебя уже не спасти. Мне окончательно сносит крышу. Я забираюсь на койку и цепляюсь за тебя, думая, что смогу удержать. В моменте чувствую, что, оказвается, рыдаю навзрыд. Плевать. ‎ ‎Я чувствую, как меня обхватвает сильная пара рук, пытаясь отцепить от тебя. Я же прижимаюсь лишь сильнее, обнимая тебя всем своим телом. ‎ ‎— МАЙКИ! — Кенчик кричит надломленно, с просьбой. Но мне плевать. Сейчас в моем мире есть только ты. А потом я чувствую, как шприц входит под мою кожу. Сам того не осознавая, я слишком расслабляюсь и закрываю глаза. Пытаюсь открыть, но уже не могу. ‎ ‎— Майки! ‎ ‎ ‎Манджиро с грохотом сваливается с постели, путаясь ногами в одеяле. Сверху доносится звонкий смех: Эмма что-то говорит про лицо и внешний вид брата, но он её не слышит. ‎ ‎— Майки? — осторожно зовет соню девушка. Тот же смотрит в потолок, не откликаясь ни на что. — Майки! — кричит Сано, встревоженно глядя на названного. Наконец-то он переводит взгляд на нее. ‎ ‎— Вечно ты с утра пораньше, Эмма, — дует губы Манджиро, а потом по-детски укутывается в одеяло, устроившись прямо на полу. Та недовольно вздыхает, а после заставляет брата встать и собраться. ‎ ‎— Ну же, Майки, сегодня ежемесячный ужи-ин! — приговаривает младшая Сано, таща бездельника через всю комнату на выход. Он ворчит, но поддаётся. ‎ ‎Манджиро летает в облаках, пока его кормят и собирают. Он хотел бы поплакаться Шину или Эмме о том, что хочет спать, но не может. Соврет. Сюжет сна, которого он уже почти не помнит, пробуждает в нём огромную тоску. Что же ему снилось? ‎ ‎— Манджиро, с тобой точно все в порядке? — тихо спрашивает Шиничиро, когда слышит очередной вздох младшего. ‎ ‎— Оставь его, брат. Этот симулянт просто не хочет никуда идти, — Изана закатывает глаза, смотря, как старший брат снова сюсюкается с Майки. ‎ ‎Братья в очередной раз за день дерутся и успокаиваются, когда встречаются с испепеляющим взглядом Эммы. Поправляя свои пиджаки, они то и дело обмениваются колкостями, пока Шиничиро их полностью не разнимает. ‎ ‎— Что-то ты сегодня сам не свой, — обращает внимание на состояние друга Доракен. Он без стеснения бьет его по затылку, получая в ответ гневные комментарии. ‎ ‎— Слушай, Кенчин, — Майки замолкает, а потом произносит слишком серьезно эти слова. Зам напрягается: видеть Майки в подобном настроении не предвещает ничего хорошего. — Тебе никогда не снились сны, в которых ты теряешь все? А, и при этом даже не помнишь, что именно потерял... ‎ ‎— Ч-чего?! — останавливается в ступоре Доракен, а потом раздраженно глядит на главу. — То есть мы тут переживаем, а ты из-за сна истерики устраиваешь? Ты неисправим, Майки. ‎ ‎— Ха-а?! — Манджиро надувается и бьет друга ногой по боку. Тот кряхтит, пропуская удар от неожиданности. У них начинается словесная перепалка. ‎ ‎Так они и проходят весь путь до зала, где состоится ужин, а после расходятся по разным углам. ‎ ‎Манджиро, не вникиваясь в разговоры друзей и родных, быстро прячется меж этажей на лестничном пролёте. Лунный свет бьет по глазам, и Майки съеживается. ‎ ‎— Не нравится мне это, — бурчит он, поджимая колени к себе. Сано закрывает глаза, лишь бы не видеть этот свет, но его встречает бледный образ. ‎ ‎— Черт! — прикрикивает тот, а после ударяет себя головой по стене. — Хватит. Меня. Преследовать! ‎ А после он замечает кого-то, стоящего в тени. Тело напрягается, но Майки рад, что его побеспокоили. Уж лучше так, чем жить с подобными муками. ‎ ‎— Кто? — тихо и с убийственным намерением произносит Манджиро. Перед ним предстоит его супруг, и становится неловко. Сано отводит глаза в сторону, понимая, что даже не представил его стае. Возможно, его официальный партнер из-за такой оплошности будет подвергаться игнорированию, но Майки плевать. У него в жизни есть куда больше проблем, чем переживания за фальшивую невесту. ‎ ‎— Ты в порядке? — шепчет Такемичи, чуть присев перед Майки. Тот на подобную выходку изгибает брови в вопросе. Что этот осиновый лист пытается сделать? ‎ ‎— В полном, — абсолютно бесстрасно говорит Майки. Лунный свет на щеках его супруга вводит в транс, но он быстро отдергивает себя, смотря на его тёмные волосы. Ханагаки был похож на луну, свет которой теперь лишь тревожит Манджиро. Он не был солнцем, не его, по крайней мере. ‎ ‎— Не стоит сидеть здесь, — мягко произносит осиновый лист, протягивая руку. Глава Бонтена машинально подает свою и касается кожи супруга. Холодная и бледная. ‎ ‎Как ошпаренный, Сано выдергивает свою ладонь, притягивая к груди. Сердце бешенно бьется, пока рука пульсирует от боли. Парень напротив обеспокоенно смотрит на него. Бесит. Незнакомцам не дано знать, что у него на душе. ‎ ‎— Уйди, — мрачно указывает Майки, не поднимая взгляда. Но его "женушка", упрямая и глупая, пытается привести его в чувство. — Съебись уже! ‎ ‎Наконец-то Ханагаки прислушивается и уходит. Манджиро расслабляется, когда перестает слышать его шаги. Он скользит по стене и с глухим стуком прислоняется к ней. Его губы дрожат, и в своей слабости Майки прикрывает лицо руками. На глазах образуется влага и Сано передергивает. Слишком давно он не плакал. ‎ ‎— Дерьмо