Мой напарник — Уизли

Декабрь 1999 года. Гермиона Грейнджер стояла на перроне вокзала Паддингтон, держа в одной руке чемодан, в другой — клетку с Живоглотом, который выражал крайнее недовольство долгим путешествием. Гарвард закончился. Нет, формально — еще нет, диплом она получит в марте, но зимнюю сессию сдала досрочно, уговорила профессоров отпустить на каникулы на три недели вместо двух, и вот она здесь, в промозглом Лондоне, где моросит дождь, а не падает снег, и где её ждут. Полтора года прошло с тех пор, как она уехала. Полтора года новой жизни за океаном, где она была не Гермионой Грейнджер, которая сражалась с Волан-де-Мортом, а просто Гермионой — умной, упрямой, иногда невыносимой студенткой магического Гарварда. Полтора года раскопок в Нью-Мексико, споров с профессорами до хрипоты, статей в академических журналах, ночных бдений в библиотеке и тихого счастья от того, что она наконец-то занимается тем, что любит. Она скучала по Британии, по Норе, по запаху корицы и пирогов Молли, по письмам Гарри, который писал раз в месяц коротко: «У нас всё хорошо. Джинни беременна. Приезжай скорее». И вот она здесь. Из Лондона до Оттери-Сент-Мэри она добралась поездом, а оттуда аппарировала прямо к калитке Норы. Дождь к тому времени перестал, небо очистилось, и знакомый дом сиял огнями, из труб валил дым, а на крыльце горели фонарики, которые Молли вешала каждый год, сколько Гермиона себя помнила. Она постучала, и дверь открылась через три секунды — Молли вытирала руки о фартук, и её лицо расплылось в улыбке, когда она увидела, кто стоит на пороге. Объятия, причитания о том, как Гермиона похудела, и вечное «кормят вас там вообще?», от которого у Гермионы защипало в глазах. Внутри было тепло, пахло елкой, мандаринами и пирогами. Из гостиной доносился шум — много голосов, смех, звон посуды. Молли забрала у неё чемодан, крикнула куда-то вглубь дома: «Гермиона приехала!» — и из гостиной раздался топот ног. Джинни вылетела первой, повисла на шее, и Гермиона почувствовала округлившийся живот между ними. Джинни сияла — беременность ей шла, она стала мягче, спокойнее, и Гарри, который подошел следом, смотрел на неё так, будто она была единственным человеком в комнате. Их свадьба прошла в августе 1998-го, через три месяца после битвы, сразу после похорон Фреда, и тогда многие говорили, что они спешат. Но Джинни сказала: «Жизнь слишком короткая, чтобы ждать». Теперь она была на пятом месяце, и они ждали девочку. Гермиона обняла Гарри, заметила обручальное кольцо на его пальце и снова удивилась тому, как быстро всё меняется. Рон тоже был женат — на Сьюзен, с которой познакомился в Министерстве, куда пошел работать сразу после войны. Они поженились в марте этого года, и Сьюзен тоже была на пятом месяце. Гермиона посмотрела на них — Рон держал жену за талию, что-то шептал ей на ухо, и она смеялась, прижимаясь к нему. Они расстались с Роном спустя месяц после победы, мирно, без драм, и она была искренне рада видеть его счастливым. Он нашел свою простую жизнь, и это было правильно. Перси подошел с девушкой, которую Гермиона помнила по прошлым встречам — Одри, тихая, с мягкой улыбкой. Они собирались пожениться в марте, и Перси, который всегда был таким серьезным и правильным, сейчас выглядел расслабленным и счастливым. Он рассказывал, что они решили устроить свадьбу в маленькой церкви в Оттери-Сент-Мэри, и Молли, услышав это, снова расплакалась от умиления. Джордж сидел в кресле с Анджелиной, а на руках у неё была их годовалая дочка — Фредди, названная в честь брата. Джордж изменился после смерти Фреда, стал тише, реже шутил, но когда брал дочку на руки, его лицо становилось таким светлым, что боль отступала. Чарли приехал из Румынии, стоял у камина, рассказывал что-то о драконах, и его слушали, раскрыв рты, даже те, кто слышал эти истории уже сто раз. Молли всех звала за стол, места традиционно не хватало, и она рассаживала гостей с такой тщательностью, что Гермиона заподозрила неладное. Ей досталось место рядом с Биллом, который сидел в углу и тихо разговаривал с Чарли о чем-то своем. Она села, поправила салфетку, и Билл повернулся к ней. — Привет, — сказал он просто. — Привет, — ответила она. — Давно не виделись. — Давно, — он откинулся на спинку стула. — Как там Гарвард? — Заканчиваю весной. Это было невероятно. Сильнейшая программа по прикладной рунологии, я даже участвовала в раскопках в Нью-Мексико. — В Нью-Мексико? — он поднял бровь. — Звучит опасно. И интересно. Расскажешь? — Обязательно, — она улыбнулась. — Там были древние руины, доколумбовая магия, никто до нас туда не забирался. Мы наткнулись на ловушку, которая активировалась от неправильного прочтения символов. Я чуть не осталась там навсегда. — Но ты справилась, — он сказал это не как вопрос, а как утверждение. — Конечно, — она усмехнулась. — Пришлось вспомнить всё, что я знаю о рунах. А я знаю немало. — Это точно, — он улыбнулся. — Твои работы по рунам я читал. Даже гоблины заметили, а они редко кого хвалят. — Правда? — она удивилась. — Правда. Я как раз хотел поговорить с тобой об этом. Он помолчал, подбирая слова, и Гермиона смотрела на него с любопытством. — Слушай, — сказал он. — Ты ведь ищешь, куда пойти после окончания? — Да, — она кивнула. — Министерство зовет, но… я не уверена, что хочу всю жизнь сидеть в кабинете и заполнять формуляры. — Я тебя понимаю, — он отставил пустую тарелку. — У меня есть предложение. В Гринготтсе, в отделе ликвидации проклятий, уже год ищут толкового рунолога. Работа опасная, но интересная. Древние артефакты, ловушки, расшифровка. Я там работаю. И нам нужен кто-то, кто понимает руны так, как понимаешь ты. — Ты предлагаешь мне стать проклинателем? — она смотрела на него с удивлением. — Я предлагаю тебе подумать, — поправил он. — Не как благотворительность, не как одолжение. Как специалисту. Ты лучший рунолог, которого я знаю. А мне нужен напарник, с которым можно работать на равных. Она смотрела на него, и в груди разливалось тепло от того, что он сказал — «на равных». — Я подумаю, — сказала она. — Подумай, — он кивнул. — Место горячее, но я могу придержать до весны. За столом зашумели — Молли разливала суп, Джордж что-то рассказывал, и разговор прервался. Но Гермиона чувствовала его взгляд на себе и ловила себя на том, что улыбается в тарелку. --- После ужина, когда Молли поставила на стол чай и пироги, Гермиона вышла на крыльцо. Дышать морозным воздухом было хорошо после жаркой натопленной гостиной. Звезды над головой горели ярко, луна была почти полной, и снег под ногами тихо поскрипывал. Дверь открылась, и Билл вышел следом, держа в руках две кружки с чаем. — Не спится? — спросил он, протягивая ей одну. — Не особо. Спасибо. — Думал, ты тоже захочешь. Там внутри слишком шумно. Он встал рядом, опершись о перила, и они какое-то время молчали. Молчание было спокойным, не неловким — тем, которое бывает между людьми, которым не нужно говорить, чтобы чувствовать себя комфортно. — Ты сильно изменилась, — сказал Билл. — В каком смысле? — Не знаю, — он повернулся к ней. — Раньше в тебе было столько напряжения, будто ты постоянно ждала, что что-то случится. А теперь… теперь ты стоишь спокойно. Как будто нашла своё место. — Может быть, — она задумалась. — Гарвард дал мне то, чего не хватало. Возможность быть просто собой. Не героем войны, не той, кого все знают. Просто студенткой, которая любит книги и руны. — Это дорогого стоит, — он помолчал. — Я тоже иногда мечтаю о том, чтобы быть просто собой. Но после Фенрира… — он коснулся лица. — Теперь все видят сначала шрамы. Или отворачиваются. Или смотрят с жалостью. — Я никогда не смотрела на тебя с жалостью, — сказала она тихо. — Знаю, — он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то тёплое. — Поэтому с тобой легко. Она улыбнулась. — А с Флер было нелегко? — С Флер было по-другому, — он помолчал. — Она старалась. Правда старалась. Говорила, что шрамы не важны, что она любит меня любого. Но я видел, как она отводит взгляд. Как её пальцы замирают, когда касаются моего лица. И я понял, что не могу заставлять её быть с тем, кого она не принимает. — Ты скучаешь по ней? — Не знаю, — он смотрел на звёзды. — Наверное, я скучаю по тому, что могло бы быть. По надежде, что кто-то примет меня целиком. Со всеми шрамами. Гермиона молчала, не зная, что сказать. Она чувствовала, что сейчас не нужны слова — просто нужно быть рядом. — А ты? — спросил Билл. — Ты нашла кого-то в Гарварде? — Нет, — она покачала головой. — Было не до того. Учёба, раскопки, статьи. Да и… — она замолчала. — Что? — Я, наверное, тоже ищу того, кто примет меня целиком. Не героиню войны, не «Грейнджер, которая спасла мир». А просто меня. Упрямую, занудную, которая может спорить часами. — Занудную? — он усмехнулся. — Кто тебе сказал такую глупость? — Рон, — она улыбнулась. — Но он тоже не прав. — Конечно не прав, — Билл покачал головой. — Ты не занудная. Ты… настоящая. Это редкость. Они стояли на крыльце, разговаривая о том, о сём — о Гарварде и о Гринготтсе, о раскопках в Нью-Мексико и о проклятых амулетах, о Джинни и её будущей дочке, о том, как Джордж учится жить без Фреда, о том, что Чарли наконец нашел себе девушку в Румынии, но никому не говорит. Разговор лился легко, без напряжения, и Гермиона не заметила, как прошло полчаса. — Замерзла? — спросил Билл, заметив, что она поежилась. — Немного. — Пойдем в дом. Он предложил ей руку, и она взяла его под локоть, и они пошли к двери, всё ещё разговаривая. И в этот момент воздух за их спинами вспыхнул серебристым светом. Они обернулись. Патронус. Ласточка. И голос Флер — высокий, с сильным французским акцентом, который невозможно было не узнать: — Bill. Адвокат пислал да’ументы на ’азвод. Я подпи’ала и’ сегодня. Мне зжаль, што так ’ышло. Но мы оба знаем — это было давно по’а. Ты хо’о’ий человек, Bill. Но у нас ’азная жизнь. Твоя — ’десь, в твоей семье, в твоей ’аку’ке. Моя — в Па’и’е. Я не хочу тянуть. Подпи’и бумаги, и мы оба ’танем ’вободны. П’о’ти. До ’видания. Патронус исчез. Тишина. Слышно было только, как скрипит снег. Гермиона почувствовала, как напряглась рука Билла под её ладонью. Он замер, глядя в пустоту, где только что была ласточка. — Билл… — тихо сказала она. — Я знал, — его голос был глухим. — Знал, что она это сделает. Когда-нибудь. Просто… — он провел рукой по лицу, по шрамам. — Не ожидал, что сегодня. Он отпустил её руку, достал из кармана пачку сигарет, но пальцы дрожали, и он не мог прикурить. Гермиона молча забрала у него палочку, зажгла огонек, поднесла к сигарете. — Спасибо, — сказал он, затянулся, выдохнул дым в морозный воздух. — Вот чёрт. Они стояли рядом, и Гермиона не знала, что сказать. Не было слов, которые могли бы сделать это проще. Она просто стояла рядом, и этого, кажется, было достаточно. Он курил молча, глядя куда-то в темноту. Потом усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Знаешь, я думал… не знаю. Думал, может, она вернется. Или я поеду. Глупо, да? Полтора года прошло, а я всё надеялся. — Это не глупо, — сказала Гермиона. — Ты верил. Это нормально. Он посмотрел на неё, и в его глазах была усталость, но не горечь. — Ты всегда знаешь, что сказать. — Не всегда, — она улыбнулась. — Сейчас, например, я вообще не знаю, что сказать. Он засмеялся. Тихо, но искренне. — Это тоже хорошо. Просто будь здесь. Он докурил сигарету, затушил её о перила, и они снова замолчали. Луна стояла высоко, полная, и Гермиона смотрела на неё, думая о том, что он говорил про полнолуние, про контроль. Она чувствовала, как он стоит рядом, как его дыхание успокаивается. — Гермиона, — сказал он. — Мм? — Ты правда подумаешь насчет Гринготтса? — Я уже подумала, — сказала она. — Я согласна. Он повернулся к ней. — Правда? — Правда. Весной, когда закончу, приеду. И ты покажешь мне, как это — быть проклинателем. — Договорились, — он улыбнулся. — Будешь моим напарником. — Только если ты не будешь меня опекать. — Я бы не посмел, — он поднял руки в шутливом жесте. — Ты же самая страшная ведьма нашего времени. — Вот теперь точно буду, — она толкнула его в плечо, и он рассмеялся. Они пошли к двери, и у самого порога Билл задержался. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что вышла. За разговор. За то, что не стала говорить, что всё будет хорошо. Это было бы неправдой, но… — он замолчал. — Но? — Но с тобой действительно стало легче. Она посмотрела на него. В свете лампы из окна его лицо было спокойным, усталым, но живым. — Я рада, — сказала она просто. Он открыл дверь, пропуская её вперед, и они вошли в дом. Молли уже накрывала на стол для чая, Джинни кормила кота, Гарри помогал разливать чай, Джордж рассказывал что-то смешное, и все смеялись. — Детки, вы где пропадали? — спросила Молли, вытирая руки. — Гуляли, — сказал Билл. — Нагулялись? — Нагулялись, — он взял у неё чашку. — И проголодались. Молли посмотрела на него, потом на Гермиону, и что-то в её взгляде изменилось — стало мягче. — Садитесь, чай горячий. Билл сел на своё место, и Гермиона села рядом. Джинни, которая сидела напротив, подняла бровь, но ничего не сказала, только улыбнулась. Рон, который разливал чай, поймал взгляд брата и молча кивнул, протягивая ему чашку. Без слов, но Гермиона поняла: всё хорошо. Они пили чай, и дом гудел голосами, и пахло корицей и елкой, и было тепло, и Гермиона думала о том, что весной она вернется, и начнется что-то новое. И это было правильно.