Мой напарник — Уизли

Гермиона знала, что сегодня полнолуние, ещё до того, как вышла из дома. Луна висела над Горизонт-аллеей низко и бледно, почти прозрачная в вечернем небе, и Гермиона смотрела на неё, стоя у открытого окна, и думала о Билле. Он не взял выходной. На работе он был как обычно — спокойный, улыбчивый, даже шутил больше обычного. Но она видела, как он иногда сжимает челюсти, когда думает, что никто не смотрит. Как его зрачки чуть шире, чем надо. Как он чуть дольше задерживается на её лице, когда она говорит. Вечером они снова пошли гулять по набережной и целоваться. Уже вошло в привычку — после работы, вместо того чтобы сразу расходиться по домам, они шли вдоль Темзы, смотрели на огни, разговаривали о всякой ерунде. Гермиона любила эти прогулки. В них было что-то спокойное, настоящее. Они нашли свободную скамейку у воды и сели. Билл сидел ближе, чем обычно, и она чувствовала тепло его плеча через рукав пальто. — Ты как себя чувствуешь? - спросила она, глядя на него. — Сегодня ведь полнолуние. Он усмехнулся, повернулся к ней. — Отлично, — сказал он. — Правда. Я выпил зелье утром, так что просто чуть больше энергии, чем обычно. И ещё я рядом с тобой. А это всегда помогает. Она не знала, что ответить, поэтому просто улыбнулась и сжала его ладонь. Он переплёл пальцы с её и держал так, легко и тёпло. — Хочешь зайти куда-нибудь? — спросила она. — Холодно сидеть. — В паб? — В паб. Они нашли маленькое место недалеко от набережной — уютное, с красными стенами и живым огнём в камине. Гермиона заказала себе вина, Билл — виски. Они сидели в углу, за маленьким столиком, и разговор шёл легко и свободно. Билл рассказывал про свои первые задания в Египте, про то, как однажды его чуть не заживо закопали в древней гробнице. Она слушала, смеялась над его шутками, чувствовала, как от вина и от тепла камина по телу разливается приятная расслабленность. — А ты? — спросил он, отпивая из стакана. — Ты никогда не рассказываешь про свои страхи. Только про раскопки и про то, как ты умнее всех. — Я не умнее всех, — она улыбнулась. — Умнее. И это страшно привлекательно, между прочим. Она допила вино, и он молча наполнил её бокал снова. Они говорили о всякой ерунде, и у Гермионы кружилась голова — то ли от вина, то ли от его близости, то ли от того, как он смотрел на неё. В его глазах плясали отблески камина, и шрамы на его лице становились мягче в жёлтом свете. Она вдруг подумала: «Боже, какой же он красивый». Она не знала, когда именно перестала замечать его шрамы. Когда они стали просто частью его лица, его истории, его самого. Может быть, в тот первый раз на Рождество. А может, позже — когда они работали вместе и он улыбнулся, и она поняла, что никогда раньше не видела такой улыбки. — Ты как? — спросил он тихо, наклоняясь к ней. — Всё хорошо? — Да, — ответила она, и голос её прозвучал хрипловато. — Всё хорошо. Он наклонился ещё ближе и прошептал ей на ухо: — Ты сегодня очень красивая, Гермиона. Я смотрю на тебя и не могу думать ни о чём другом. Она вся дрогнула, мурашки побежали по спине от его голоса, от его дыхания у самого уха. — Билл... — выдохнула она. Он отстранился, и в его глазах было что-то новое — что-то тёмное, почти опасное, и ей это очень понравилось. Они смотрели друг на друга, и Гермиона чувствовала, как воздух между ними становится плотным, как от его близости у неё перехватывает дыхание. — Пойдём отсюда, — сказала она. Он кивнул, и они встали, и она взяла его за руку, и они вышли из паба на холодную ночную улицу. В переулке, где никого не было, Билл остановился, притянул её к себе и поцеловал — глубоко, страстно, не так, как в прошлый раз на набережной. В этом поцелуе было что-то новое, что-то откровенное, от чего у неё подкосились ноги. Она ответила, прижимаясь к нему, чувствуя, как его руки скользят по её спине, как он сжимает её пальцы. — К тебе, — прошептала она в перерыве между поцелуями. — Хочу к тебе. Он взял её за руку, и мир завертелся.

***

Она открыла глаза в его квартире. Она не успела рассмотреть ничего — только промелькнули жёлтые стены, тёмный диван, книги на полках. Билл не дал ей времени — он прижал её к двери и снова поцеловал, и она забыла, где находится. Они двигались по комнате, не отрываясь друг от друга, сбрасывая пальто и свитера, оставляя их на полу. Гермиона наткнулась спиной на стену, потом — на дверной косяк, потом они куда-то шли, и он вёл её, не отпуская, и она чувствовала, как бьётся его сердце под её ладонями. Кровать была большой, с белым бельём и мягкими подушками. Они упали на неё, всё ещё целуясь, и Гермиона почувствовала, как его руки скользят под её блузку, как его пальцы касаются её кожи, и она выгнулась навстречу. --- Он приподнялся над ней, опираясь на локти, и посмотрел на неё сверху. Свет от уличного фонаря падал на его лицо, делая шрамы почти серебряными, а глаза тёмными и глубокими. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то горячее. — Ты такая красивая, — сказал он, и голос его был низким, почти хриплым. — Гермиона. Я хочу тебя. Можно? — Я же сказала — хочу к тебе, — она улыбнулась, притягивая его к себе. — Да. Пожалуйста. Прямо сейчас. Он зарылся лицом в её шею, целуя кожу — от уха до ключицы, медленно, с явным намерением. Она выгнулась, впуская его касания, и почувствовала, как в груди распускается что-то горячее и липкое. Его пальцы нащупали застёжку её блузки, ловко расстегнули, и она помогла ему стянуть её. Он отбросил блузку в сторону и замер, глядя на неё — на её плечи, на кружево лифчика, на кожу, которая уже покрылась мурашками от его дыхания. — Господи, — выдохнул он, и в голосе его была настоящая хрипота. — Не молчи, — прошептала она, приподнимаясь и касаясь его лица. — Пожалуйста. Не останавливайся. И он не остановился. Целуя каждый сантиметр, снимая одежду по одному предмету, касаясь языком ключиц, впадинки между грудями, пульсирующей точки на шее, он заставлял её позабыть, где она и как её зовут. Он стянул с неё джинсы, целуя обнажённые бёдра, мягкую кожу над коленями, острые косточки лодыжек. Пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, и Гермиона вздохнула, сама не узнавая собственного голоса. Он припал к ней ртом, языком касаясь самого чувствительного места, и она выгнулась дугой, пальцы его впились в простыни. Он не торопился, будто пробовал её на вкус, и от этого у неё темнело в глазах. — Билл... — выдохнула она, и в голосе её слышалась мольба. — Что, милая? — он поднял голову, и она видела блеск на его губах. — Я не выдержу. — Выдержишь. И он продолжил, и она чувствовала, как его язык вновь касается её и ласкает, ощущая, как внутри разрастается что-то невероятное, пока она не перестала дышать. Она кончила с громким криком, который смогла заглушить только потому, что он зажал ей рот рукой, чувствуя, как она дрожит и царапает его плечи. Потом он поднялся над ней, и она видела его глаза, тёмные и горячие, и улыбку, от которой у неё сбивалось дыхание. Он снял с себя остатки одежды, и она скользнула взглядом по его телу — широкие плечи, шрамы на груди, следы от когтей на рёбрах, твёрдая линия мышц на животе. Она провела по ним пальцами, и он замер, чувствуя, как её ладони касаются его кожи. — Ты такой красивый, — прошептала она. Он наклонился и поцеловал её, глубоко и невесомо, а потом скользнул пальцами, проверяя её готовность, и она выгнулась ему навстречу, садясь на него в одном резком движении. Он заполнил её собой, и Гермиона застонала, обхватывая его ногами. Он начал двигаться медленно, глубоко, как будто пробовал её на глубину, и она цеплялась за его плечи, чувствуя, как внутри распускается невероятное тепло. — Билл... — выдохнула она, и в голосе её была мольба. — Я здесь, — ответил он, и в голосе его была хрипота. Он ускорился, и мир перестал существовать. Только его тело над ней, его горячее дыхание, его руки, которые держали её за бёдра, приподнимая навстречу. Она чувствовала, как внутри нарастает что-то огромное, и не могла его остановить. Его имя сорвалось с её губ, и она вся выгнулась, чувствуя, как он входит в неё глубже, резче, как его пальцы впиваются в её кожу. Она кончила с криком, который заглушила его ладонью, чувствуя, как он следует за ней, как его дыхание становится рваным, как он прижимает её к себе и замирает. Они лежали неподвижно, пытаясь прийти в себя. Гермиона чувствовала, как бьётся его сердце у самого её уха, как его руки гладят её по спине. — Ты в порядке? — спросил он, когда дыхание выровнялось. — Лучше, — ответила она, улыбнувшись. — Лучше чем в порядке. Он усмехнулся и поцеловал её в лоб.

***

Утром она проснулась оттого, что кто-то гладил её по спине. Она открыла глаза и увидела его — он лежал рядом, опершись на локоть, и смотрел на неё с улыбкой. — Ты наблюдаешь за мной, пока я сплю? — спросила она. — А ты бы хотела, чтобы я тебя будил поцелуями? — Это был бы неплохой вариант. Он наклонился и поцеловал её — медленно, сонно, как будто у них было всё время мира. — Кофе? — спросил он, когда она наконец смогла оторваться от него. — Нет, — она притянула его обратно. — Кофе будет потом. Он рассмеялся и прижался к ней, и они лежали так долго, пока за окном не встало солнце. Гермиона думала о том, что это, наверное, и есть счастье. Когда ты просыпаешься рядом с тем, кто тебе дорог. Когда он смотрит на тебя, как будто ты — лучшее, что случалось в его жизни. — Билл, — сказала она. — Мм? — Ты и вправду считаешь меня красивой? Он посмотрел на неё. — Ты не просто красивая, — сказал он. — Ты самая красивая, Гермиона. Я смотрел на тебя в тот вечер в Норе, когда ты стояла на крыльце, и понял, что пропал. Ты даже не представляешь, как я рад, что ты тогда вышла. Она улыбнулась и закрыла глаза, чувствуя, как его рука снова гладит её по спине. — Я тоже рада, — сказала она. На Горизонт-аллее наступало утро. Где-то открывалась пекарня, пахло кофе и свежим хлебом. Новый день начинался.