Сбой системы

      Моя мать ненавидит имена, которые сама же и дала нам с братом.       Мы тоже их не любим: они двойные, дурацкие, похожие на нагромождение мусора в квартире законченного алкоголика. Мы используем эти идиотские полные формы тогда, когда хотим выбесить друг друга или мать. «Себастиан-Эйвери, это ты опять воспользовался моим гелем для душа с кокосом и цветами тропического чего-то там?» «Нет, Теодора-Леони, зачем мне это? Небось сама его истратила, а меня обвиняешь». «Да я его вчера купила, а сегодня уже половины нет, уважаемый Себастиан-Эйвери, туда тебя и сюда».       Ну и так далее.       Если мать всё это слышит, на неё становится страшно смотреть. Не в том смысле, что её жаль из-за резкой нездоровой бледности и ходящих по щекам желваков, как от сильной боли; а в том, что она выглядит так, будто может взорваться в любую секунду, — а взрывается она и без этого довольно часто. И да, такая реакция возникает исключительно потому, что она слышит имена, которыми нас назвала. Отец в этом участия не принимал: однажды он признался, что хотел назвать меня Шарлоттой, а брата — Генрихом, в честь племянника.       И ей-богу, лучше бы я была Шарлоттой.       Все Шарлотты из школы и университета, которых я знаю, — симпатичные девочки, отличницы в учёбе и просто разносторонние личности, с которыми интересно общаться. Им не так уж и сложно поддержать разговор на любую тему или влиться в новую компанию, они любят кататься на велосипеде, ходить на Freiluftkino, делать красочные фотографии купленных в дорогих булочных круассанов и уж всяко не боятся своих матерей, злящихся из-за их же собственного имени.       По правде говоря, Теодора-Леони тоже любит кататься на велосипеде, круассаны и пикники перед огромным экраном, на котором крутятся фигуры персонажей романтических комедий, — но это не отменяет её желания быть обычной Шарлоттой.       — Я сегодня поздно приду, — задумчиво сказал Басти, в десятый раз проводя влажной тряпкой по вынутым из коробки кроссовкам. — Будь добра, не названивай, как обычно.       Я возмутилась.       — Я тебе и не названиваю никогда! Или ты пытаешься потренировать на мне то, что скажешь матери?       Промолчав, Басти скептическим взглядом оглядел кроссовки, натянул их на чистые до хруста носки и завязал шнурки особым способом, который я, с моей отсутствующей способностью к пониманию всякого рода чертежей, так и не освоила. Потом пять раз выложил вещи из рюкзака, засунул их обратно и пересчитал браслеты на левом запястье: их должно быть семь, не больше и не меньше. Напоследок запустил пальцы в волосы, специально растрепал их, чтобы они превратились в непослушный пушистый шлем, и вышел из комнаты, не сказав ни слова.       Девяносто девять и девять процентов, что он пошёл на встречу любителей коллекционировать дохлых насекомых.       — Передавай привет фанатам мёртвых бабочек! — крикнула я, но вместо ответа услышала грохот закрывшейся входной двери и проворчала: — Придурок.       Разве можно быть не придурком, когда у тебя самое придурочное имя в мире?       Не то чтобы моё не придурочное, но… Ладно, не будем идти по второму кругу.       Я задумалась о том, что мне тоже нужно куда-то пойти. У Басти с этим попроще: он то носится со своими бабочками, то уходит на трёхдневную лесную медитацию с кружком таких же долбанутых на голову идиотов, то участвует в университетских проектах и возвращается домой глубокой ночью. Несмотря на все свои странности, он компанейский человек и легко завязывает знакомства, в то время как я еле-еле подружилась с одной из Шарлотт (правда, она почему-то игнорирует меня уже вторую неделю) и даже на Freiluftkino хожу в полном одиночестве (скажешь кому — не поверят).       Кстати, мы двойняшки.       В детстве я относилась к этому чересчур… восторженно. Всё потому, что все вокруг говорили, какая у нас с Басти должна быть крепкая связь и как это круто — иметь и брата, и лучшего друга, и свою духовную половинку в одном лице. Вот я и думала, что мы какие-то необычные, и постоянно пыталась эту самую крепкую связь между нами отыскать. Как думаете, получилось?       Ни фига.       Должна признать, что Басти — крутой (хотя и придурок). А я существую по приколу, как приложение к нему (и меня это вполне устраивает).       На втором этаже послышались шаги и приглушённый голос матери. Я напряглась и медленно встала с дивана: встречаться с ней лицом к лицу мне не хотелось. Она практически не выходит из своего кабинета, где работает над серией книг по детской психологии, а когда появляется на людях, то избегает всех, включая отца и нас с Басти.       Мне кажется, она живёт в своём мире, где никому из нас места нет. Мы все тут друг другу чужие, но так уж сложились обстоятельства, и обиды или разочарования я не чувствую. Если бы не договорённость с отцом — мы с Басти пообещали ему, что будем жить под одной крышей до выпуска из университета, — я бы давно уже уехала куда подальше.       Или нет, потому что я побаиваюсь принимать серьёзные решения без помощи со стороны. Но кто знает, как бы всё получилось на самом деле? Только гадать и остаётся.       Голос матери затих, и сверху спустился отец — ещё более пришибленный, чем обычно. Смотреть на то, как с каждым годом его взгляд постепенно потухает, невыносимо, и я опустила глаза в разряженный до нуля телефон: всё же лучше пялиться в разбитый чёрный экран, чем на глубоко разочарованного в жизни человека.       Но надолго меня не хватило. Я украдкой покосилась на отца, озадаченно заглянувшего в полупустой холодильник. Хлопнула дверца. Отец допил недельное молоко, поморщился, смял упаковку и почему-то оставил её на столе, вместо того чтобы выбросить. Я тихонько хихикнула, потому что сделала бы точно так же.       Я всегда гордилась тем, что похожа на отца как внешне, так и поведением. Тёмные волосы и зелёные глаза — вполне неплохое комбо. У Басти же — материнские рыжие кудри и синие глаза. Дочь — копия отца, сын — копия матери, чем не идеальная семья? Мы могли бы сниматься в тупых рекламах, фотографироваться для упаковки кукурузных хлопьев и, как положено, играть в теннис по вечерам.       Могли бы, если бы отец не был травмированным быком (то есть, простите, полицейским) на пенсии, а мать — кем-то другим.       Ой, короче… Ну их, эти мечты о прекрасной жизни.       — Куда пошёл Басти?       — Чего? — переспросила я.       Когда отцу особенно грустно (почти каждый день), его немецкий перестаёт быть «правильным» и звучит как мешанина из быстрых проглоченных звуков. Но я до сих пор к нему не привыкла.       — Басти, — повторил он. — Бр-бр-чки?       — А, да. — Я кивнула. — Бабочки. Наверное. Он мне не сказал.       Отец вздохнул.       — А ты? Не хочешь… разделить с ним какое-то хобби?       — Спроси его сначала, — фыркнула я. — Он меня ни на шаг к своим любимым делам не подпускает!       — Или ты просто не просила так, как нужно. Сама знаешь, к Басти нужен особый подход… — А ко мне не нужен?       Мне захотелось заорать, но ничего не вышло. Я попросту не умею. Голос не повышается, а злости не хватает, чтобы наконец взорваться.       Я в жизни ни с кем не ссорилась. Подшутить и уколоть могу, да, а вот отстоять своё мнение или защитить саму себя — нет.       Отец расстроенно моргнул.       — Ну, знаешь… Ты — другая. Ты хорошо понимаешь, что такое окружающий мир и чего от него ожидать. А у Басти, как и у мамы… Особое мышление. Не думай, что я хочу повесить на тебя ответственность за брата, — поспешно добавил он. — Просто постарайся уделять ему чуточку больше внимания. Поверь, со временем он привыкнет и вернёт его сполна.       — Ага. А ты на что?       Это вполне справедливый вопрос, нет?       Судя по вытянувшемся лицу, отец был другого мнения.       — Мне хватает мамы, — многозначительно ответил он. — И я буду благодарен, если ты поможешь мне удержать Басти в семье. Мы все нужны друг другу, даже если иногда и кажется…       — Я поняла, — перебила я. Моя ладонь сжала телефон так сильно, что экран чуть ли не пошёл новыми трещинами. — Побуду для Басти собачкой. Скажи, кого спасать первым: Себастиана или Эйвери?       Я ожидала, что отец рассмеётся, несмотря на то что шутка получилась, мягко говоря, неудачной. Но он вдруг побагровел, нахмурился и погрозил мне пальцем.       — Никогда больше так не шути. Никогда!       Я кивнула, попятилась в прихожую, где в тысячный раз попробовала зашнуровать кеды «методом Басти», и громко сказала:       — Пойду покатаюсь!       Мой верный велосипед ждал меня за дверью, там, где я его и оставила: его очертания нечётко вырисовывались в узорчатом стеклянном прямоугольнике.       — Держись подальше от Флюстервальда, — отозвался отец.       — Конечно, — горячо пообещала я. — Не волнуйся.       Вообще говоря, именно туда я и собиралась. Но отцу лучше об этом не знать.       Колёса велосипеда вязли в разъезженной грязи, но я упорно крутила педали и медленно продвигалась вперёд. Та часть леса, которую называют Флюстервальд, известна тем, что здесь часто находят человеческие тела и растерзанные в клочья тушки животных, но меня и других жителей нашего городка (включая половину воздушно-сахарных благовоспитанных Шарлотт) это не пугает. Как по мне, гораздо страшнее упасть с велосипеда и удариться грудью о ручку руля, чем наткнуться на труп или медведя, тем более что за несколько прошедших лет я ещё не видела ни то, ни другое.       Шарлотта Ленц рассказывала, что обнаружила в лесу совсем юного висельника, когда пришла сюда вместе со своим парнем ради чего-то там очень важного, но ей никто не поверил. И не потому, что добровольно ушедшие из жизни здесь встречаются реже, чем жертвы убийц, а потому, что Шарлотта Ленц имеет привычку падать в обморок, когда в комнату залетает оса, — так как она могла совершенно спокойно, по её же словам, отреагировать на целого висельника?       Вывод один: это брехня. Вроде взрослые люди (парень Шарлотты из тех, кто поступил в университет после двадцати пяти и гордится этим), а выдумывают сказки, чтобы поразить окружающих.       Велосипед всё-таки застрял в полной грязи колее. Я сползла с сиденья и с трудом выдернула колёса из западни. Рамы были полностью покрыты влажной землёй, обломками веток и гнилыми листьями. Я с надеждой огляделась в поиске лужи, которая могла бы послужить велосипеду ванной, но так ничего и не увидела.       Пришлось оттирать рамы старыми влажными — точнее, уже абсолютно сухими — салфетками. Это не помогло, и спустя пять минут в комках грязи оказался не только велосипед, но и вся моя одежда. Плюнув на них (в прямом смысле), я вцепилась в руль и потащилась к концу дороги: выйти в город этим путём было быстрее, чем возвращаться к исходной точке.       Не сказать, что я ожидала встретить за поворотом того, кого встретила. Такое предугадать в принципе нельзя, потому что судьба — штука сложная, непредсказуемая, загадочная и коварная.       Но вы и без меня это знаете.       Когда я рассмотрела молодого Вилле Вало, сидящего на корточках недалеко от дороги, то подумала — не без радости, — что Флюстервальд таки свёл меня с ума, тихо и незаметно забрав мой разум множеством рук-ветвей. Ну откуда бы здесь взяться Вилле, да ещё и молодому, двадцатилетнему, когда ему в действительности… очень много?       Правильно, ниоткуда.       Но весь мой восторг испарился, когда «Вилле» поднялся, а я поняла, что сходство не такое уж и стопроцентное, как мне показалось вначале. Огромные серые глаза, жирно подведённые карандашом, настороженно смотрели куда-то за мою спину, словно там стоял кто-то невидимый и очень опасный (там никого не было, я проверила). По бледной коже расползлись синеватые прожилки, а среди непричёсанной копны чёрных волос мелькали выкрашенные в серый пряди (потом я узнала, что это — натуральная седина). Высокие ботинки на шнуровке были определённо больше нужного размера (чуть позже он признался, что безнадежно надеялся «дорастить» ноги до «приличного» сорок первого). Ещё он сильно сутулился, из-за чего огромное худи висело на нём мешком, и беспрестанно вертел в пальцах толстую серебряную цепочку с приметным кулоном-крестом.       В общем, я встретила во Флюстервальде вовсе никакого не Вилле Вало, первого кандидата на буллинг среди Шарлотт. Или следующего висельника, потому что, если верить слухам, девять из десяти самоубийц принадлежали к особой группе молодого населения, как порой выражался отец.       Но я совру, если скажу, что не выгляжу так же. Глаза я не подвожу и броские украшения на себя не цепляю, но ботинки на платформе и штаны с уродливыми дырками — это моё (и уродливые дырки от самодельного пирсинга — тоже); а безразмерное худи мы и вовсе купили в одном и том же дешёвом магазине, вещи из которого покрываются мерзкими катышками, когда приносишь их домой.       Естественно, разумнее всего было бы извиниться и пойти дальше. За что извиняться, спросите вы? А вдруг человек наконец-то решился покончить с жестокой несправедливой жизнью, а я тут влезла со своим любопытством и помешала этому свершиться? Вроде бы благородно, но мешать другим я не люблю, — поэтому и надо было извиниться.       Но я совершила ошибку, потому что поинтересовалась:       — Что ты здесь делаешь?       Глупее вопроса не придумать.       И он тоже совершил ошибку, потому что ответил:       — Труп закапываю. А ты?       Без комментариев…