Сбой системы

      Что вообще можно ответить на такое?       Нет, я, конечно, могла бы захлопать ресницами и разныться, что я спокойно каталась на велосипеде в самой мрачной части леса и попала в такую неприятную ситуацию, а он мог бы выслушать меня и благородно помочь выбраться отсюда. Потом бы мы пошли в мою любимую пекарню или его любимую кофейню (на самом деле он выглядит так, будто литрами хлещет колавайцен в трущобах на окраине, но я же могу помечтать?), обсудили фильмы Лени Рифеншталь и Эрнста Любича и разошлись, зная, что мы больше не увидимся.       Но всего этого не произошло, потому что он ляпнул, что закапывает труп!       Ну и дела.       — Чей труп? — спросила я.       Его жуткий взгляд переместился прямо на моё лицо, и с размышлений о пекарнях и кофейнях я переключилась на лёгкий страх и предположила, что буду делать, если окажется, что доппельгангер молодого Вилле Вало — маньяк. Первый вариант заключался в том, что я должна была начать восторгаться его деяниями (если что, на полном серьёзе признаваться в любви преступникам — это плохо!), чтобы расположить его к себе, броситься к нему на шею и, болтая про отвлечённую ерунду, вывести его в город и отдать полиции. Во втором варианте я сходила с ума от внезапно вспыхнувших чувств (такого не было, я всё ещё фантазирую) и становилась его сообщницей. В третьем же он меня убил, потому что я напомнила ему его первую девушку, которая над ним поиздевалась и бросила, и закопал у старого дуба.       Но тут появился четвёртый вариант.       — Того, кто уже успел одеревенеть. А что ещё прикажешь с ним делать?       Я задумалась.       — Ну… То, что обычно делают с умершими?       — Их закапывают, — терпеливо напомнил «Вилле».       Меня возмутил его снисходительный тон. Я приставила велосипед к дереву и приготовилась вступить в увлекательную дискуссию о способах захоронения.       — Да, закапывают. Но обычно после оформления бумаг и договорённостей с близкими, если таковые имеются! А если кто не хочет закапывать, то кремация…       — Лучше забросать тело компостом, подождать, пока оно разложится, забрать кости и посадить там цветы или деревья.       — Романтично, — согласилась я. — А ещё его можно поджечь и отправить в плавание. Но это всё делают не втихую и не в глубине леса с нехорошей репутацией!       Он снова сел на корточки, не отрывая ступней от земли, и страдальчески произнёс:       — Крот.       Я рассердилась.       — Я вообще на крота не похожа!       Его глаза сощурились. Пугающая полупрозрачная серость исчезла, и вместо неё возникли две начерченные осыпающимся карандашом щёлки.       — Немного похожа. У тебя нос длинный со вздёрнутым кончиком. И розовый.       — Это румяна, — зачем-то сказала я.       — Если их стереть, ты станешь прозрачной?       Вопрос поставил меня в тупик, и поэтому я призадумалась. «Вилле» ждал, увлечённо ковыряя веткой разрушенный муравейник. Цепь, которую он так и не оставил в покое, вертелась и извивалась, как живая и очень недовольная змея.       — Прозрачной не стану. Но бледной, как ты, да.       — Так я не бледный, — ответил он. — Я прозрачный.       На этом моменте он меня достал. Я молча оттащила велосипед на дорогу и стряхнула с колёс ещё десяток прилипших листьев. Где-то вдалеке пыхтел набирающий скорость поезд. Слева над деревьями поднимался едва заметный серый дым: кто-то, кто забрёл во Флюстервальд вместе со мной и «Вилле», наверняка жёг костёр.       Мне стало тревожно. Не могу назвать себя трусихой, пугающейся любого звука и резкого движения, но вид таинственно уходящего в небо дыма заставил меня вздрогнуть. Кто бы там что ни делал — хотел сжечь лес к чёртовой матери или занимался утилизацией (если вы понимаете, о чём я), — принимать в этом участие, пусть и косвенное, явно не стоило.       — Уже уходишь? — спросил «Вилле», неслышно встав рядом со мной.       Я кивнула.       — Про крота ничего не хочешь узнать?       — Ой, отстань.       Он протянул руку и нажал на велозвонок.       — Ларс.       — Так крота зовут? — не поняла я.       — Меня, — с досадой сказал «Вилле». То есть Ларс. — Крота уже никак не зовут, потому что я его закопал. Ну, в смысле… И не звали никак раньше. Наверное.       — А, тьфу ты. Вот оно что!       Я рассмеялась. И, признаюсь, с облегчением: хотя я не верила, что болезненно-хрупкий Ларс расправился здесь с человеком, услышать правду всё равно было приятно.       — Я Теодора-Леони.       Ларс присвистнул — как и все люди, которым я представлялась прежде.       — И как тебя называть? Тео? Лео? Или До…       — Нет, — прервала я. — Не Дора. Тео будет замечательно.       — Подбросишь до города, Тео?       Я покосилась на его щуплые ноги и напоминающие паучьи лапки пальцы. Посадить такого задохлика на багажник и довезти его до нужного места — не проблема, но мне не хотелось появляться на людях в столь странной компании. А в том, что люди нас увидят, я не сомневалась: Шарлотты постоянно появлялись там же, где и я, и порой мне казалось, что они следят за мной, потому что придумать иное объяснение нашим встречам было нельзя. Да что уж там, если их бы одна из них вышла из-за деревьев в следующую же минуту, я и то бы не удивилась!       — Ну, знаешь… — протянула я, лихорадочно пытаясь придумать наиболее вежливый отказ. — Мой велосипед…       — Я живу на первой линии домов у леса, — безразлично сказал Ларс, сунув руки в бездонный карман на животе. — Далеко ехать не придётся.       Я заткнулась.       Моя догадка про трущобы внезапно превратилась в правду. Первая линия домов у Флюстервальда была ещё страшнее, чем сам лес, потому что — простите за банальность — живые люди делают гадости чуточку чаще, чем мёртвые. Наркоманы с гниющими телами, приводящие ко множеству смертей драки, пленники на цепи и детское мясо на завтрак — это всё про «первую линию». Может, когда дело доходит до слухов, «нормальные» жители нашего города слегка преувеличивают, но доля правды в них всё же есть — и немаленькая. К отцу изредка заходят старые знакомые из полиции, и если мне удаётся подслушать их разговоры, то потом я смотрю на ночь видео с котятами, чтобы отвлечься от всяких гадостей и не переживать.       Я почувствовала, что моё лицо скривилось, и Ларс это заметил. Он не мог не заметить: реакция окружающих на информацию о его доме походила на ту, которую выдавали всякий раз, когда я называла своё имя.       Ларс был первым, кто отреагировал нормально, а я не смогла ответить ему тем же.       Он поник и отвернулся.       — Если не хочешь, всё в порядке. Дойду как-нибудь. Сюда же пришёл.       — Садись, — ответила я скрепя сердце. — Не уверена, что у нас получится поехать по такой дороге, но вдруг…       Как ни странно, получилось.       Велосипед буквально полетел вперёд, как будто не он только что умирал от тонкого слоя грязи на колёсах. Вес Ларса почти не ощущался, и мы с ветерком помчались к городу. У самого выезда из Флюстервальда мой попутчик постучал меня по плечу и прокричал:       — Здесь налево!       — Почему? — удивилась я. — Дома же вон там…       Он замотал головой (я увидела это краем глаза).       — Налево будет быстрее.       — Ну ладно, — недоверчиво сказала я. — Но в случае чего я знаю, как сталкивать людей с багажника!       Это было враньё.       И когда мы подъехали к заброшенному двухэтажному дому, из которого и валил дым, я пожалела, что не умею драться.       К счастью, это был не дом Ларса. Он пробормотал, что останавливаться ещё рано, и я с удвоенной силой налегла на педали. Налегла — и заметила кое-что странное на верху прохудившейся крыши.       Честно говоря, я сразу поняла, что это такое. Но поверить в истину было гораздо сложнее, чем в волшебное появление Вилле Вало в лесу.       Большой деревянный крест дымил так сильно, что серые клубы окутывали почерневшее тело ребёнка, словно одеялом. Раскинутые руки были прибиты к горизонтальной балке, ноги безвольно висели в воздухе и почему-то слегка подрагивали. Прошло несколько минут, за которые у меня обмерло всё внутри, и крест, накренившись, с глухим стуком рухнул на длинную пожухлую траву.       — Думаю, нам надо свалить отсюда, — услышала я голос Ларса.       Сил хватило лишь на по-идиотски бодрый ответ:       — Ты чертовски прав, друг мой!       За это мне до сих пор стыдно.       Этот стыд — единственное, что я отчётливо помню о том дне. Да, всё, что я рассказала выше, — не полностью правда. Прошу простить, я не специально ввела вас в заблуждение: виной всему шок, вызванный, давайте признаем, не самым приятным в мире видом.       А если совсем открыто, то максимально неприятным. Просто отвратительным.       Мне как-то удалось довезти Ларса до его дома, ничем не отличающегося от той хреновой заброшки — спасибо, что хоть обошлось без трупов на крыше. Он сказал мне что-то про то, чтобы я никому не рассказывала об увиденном, и даже взял с меня честное слово, что делать я этого точно не буду.       Тогда я вроде бы заподозрила, что он может быть связан с убийством, но решила, что подозревать человека просто за то, что он странный, не очень-то разумно, поэтому позволила Ларсу уйти.       А потом потратила пару мгновений своей жизни, чтобы запомнить точное местонахождение его дома. На всякий случай. Мало ли что.       Велосипед поехал дальше, но без прежней лёгкости. Видимо, возить меня и Ларса вместе моему старому железному коню понравилось больше, чем меня одну, но и эта мысль у меня надолго в голове не задержалась.       Теперь там были одни лишь картины с падающим набок крестом.       Можете посмеяться надо мной, но мне удалось успокоить себя с помощью твёрдой убеждённости в том, что полиция обязательно во всём разберётся. Дети полицейских, видящие работу своих родителей изнутри, обычно с детства теряют веру в полицию, а вот со мной такого не произошло. Не знаю почему, ведь отец ушел на пенсию ещё до нашего с Басти рождения из-за какой-то там «неприятной ситуации», и нам не пришлось столкнуться с его работой и её последствиями в виде отсутствия семейных праздников, постоянной тревоги и пистолета в сейфе, к которому строго-настрого запрещено прикасаться.       И к пистолету, и к сейфу.       Как бы там ни было, я отношусь к полиции не с таким презрением, как большинство моих знакомых, — и других людей, уверена, тоже. В любой сфере есть те, кто относится к своим обязанностям серьёзно и ответственно, и те, кто плюёт на все нормы и правила, а иногда один и тот же человек может занимать обе стороны.       Впрочем, это бессмысленные разглагольствования. Главное то, что за путь домой я успела успокоиться и окончательно поверить в то, что преступление скоро раскроют.       Стоит ли говорить, что зря?..       Я оставила велосипед у крыльца, прокралась на кухню, где доела чёрствую булку с малиновым джемом, и, поднявшись наверх, затормозила у приоткрытой двери комнаты Басти. Я не планировала заходить внутрь без разрешения, но мне необходимо было переговорить с близким и адекватным (относительно Ларса) человеком, чтобы почувствовать, что я дома и в безопасности, и Басти подходил на эту роль лучше всего.       — Чем занимаешься? — фальшиво радостным тоном спросила я, подойдя к столу.       Раздался раздражённый вздох.       — Ты и так прекрасно видишь.       Я видела. Десяток мёртвых бабочек разной величины и цветов, приколотых к специальному стенду острыми булавками. Безжизненно разложенные крылья напомнили мне тело на кресте, и я пожалела о том, что решила поискать утешения у Басти.       Но отступать не стала.       — Новый улов?       — Нет.       — Раньше их вроде у тебя не было.       — Были.       Басти поднял на меня затуманенные глаза.       — Всё спросила? Может, пойдёшь позанимаешься своим скрапбукингом? Ну или что там ещё нравится…       Я не хотела хлопать дверью — это получилось как-то само по себе. Думаю, во всём виноваты расшатавшиеся петли. Или, наоборот, заржавевшие? Что влияет на уровень стука ударившейся об косяк двери?       Ну да неважно.       Я ушла к себе и спряталась под плед. Как раз вовремя: снаружи задул сильный ветер, а по подоконнику забарабанил мелкий дождь. В такую погоду идеальный вариант времяпровождения — это как раз таки завернуться в плед с головой и постараться ни о чём не думать.       Но я думала. И о словах Басти, и о пацанёнке, распятом на кресте, как бабочка на энтомологическом стенде (если бы я была чуточку более циничной, то сняла бы влог об обнаружении тела и запостила его на свой метафорический тру-крайм канал), и о Ларсе. Интересно, как ему живётся там, в развалюхе, похожей на разлагающийся организм, где всё липкое, заплесневелое и держится на добром слове?       Я высунулась из-под пледа и посмотрела на серо-зелёные пятна, украсившие потолок моей комнаты ещё пару лет назад.       Нет, наверное, надо ставить вопрос по-другому. И спрашивать не про жилища, которые не виноваты в таком обращении с собой, а про обитающих в них людей. Поэтому…       Интересно, как часто Ларс видит мертвецов?