IDOL.exe

Мой подъем случается задолго до трели будильника. Я не чувствую ни свежести, ни прилива сил. Просто мой внутренний ритм окончательно сломался, и тело больше не различает время суток. Я замираю на пару мгновений, уставившись в потолок спальни, который постепенно окрашивается в тусклые тона рассвета. Из панорамных окон открывается вид на реку Хан — пейзаж, который обычно приводил меня в чувство. Но сейчас он оставляет меня абсолютно равнодушной. Кажется, невидимый диммер эмоций был выкручен на ноль. Цифры на дисплее телефона, лежащего на тумбочке, показывают 05:12. Три часа сна — за сегодняшние мерки это даже неплохо. Бывало куда хуже. С трудом присаживаюсь на край постели, растирая ладонью лицо. В висках пульсирует тупая боль, глаза словно натерли песком. Шея затекла так сильно, что приходится осторожно вращать головой, пока мышцы не расслабятся. Иронично, учитывая, во сколько мне обошелся этот «ортопедический» матрас. На экране смартфона уже скопилось больше пятидесяти уведомлений. Америка в режиме нон-стоп. Европа не отстает. Мои кураторы, похоже, вообще забыли, что такое сон. Проверяю почту еще до того, как добираюсь до кухни. Пока капает кофе, пишу ответы на пару писем. Пока ищу обезболивающее — еще на три. Еще четыре отправляю, глядя в окно. К тому моменту, как город приходит в движение, мой рабочий день длится уже пару часов. К девяти я уже в переговорной. Главная стена полностью занята огромным экраном. Там графики, цифры продаж, стримы, контракты и новые рекламные кампании. Обычно такие совещания сводили меня с ума, но сегодня я хватаюсь за них почти с жадностью. — Поступило предложение: обложка Vogue Korea и американского издания одновременно, — докладывает один из менеджеров. — Берем американцев, — принимаю решение я. — Но корейские партнеры могут обидеться, ведь они продвигают ‘DEADLINE’. — Тогда предложите им эксклюзивное интервью, — бросаю я, вертя в пальцах ручку. Несколько человек удивленно переглядываются. — Что? — переспрашиваю я. — Ничего, — неуверенно отвечает менеджер. Разговор продолжается. Следующий час пролетает незаметно. Я вношу правки в рекламный контракт с ювелирным домом, отклоняю три предложения о съемках на ТВ и сама переписываю концепцию интервью для американского журнала, потому что вопросы, подготовленные пиарщиками, звучат так, будто их набросал человек, никогда не общавшийся с людьми. Когда встреча завершается, менеджер косо смотрит на меня поверх планшета.

***

Через час я уже нахожусь в студии. И это единственное место, где моё состояние не кажется таким удручающим. Минхёк заканчивает прослушивание демо и поворачивается ко мне. — Что думаешь, Хейли? — Второй припев слабый, — отвечаю я, прикусывая губу, пока мои глаза смотрят на аудиодорожку. — Почему? — устало спрашивает Минхёк. — Ты сам его не слушаешь. — Что? — усмехается он. — Когда включился второй припев, ты полез в телефон, — я кинула взгляд на телефон, лежащий под его бедром. В студии становится очень тихо. Потом все резко начинают громко смеяться. — Господи, Хейли, работать с тобой невозможно. — Разве не поэтому ты каждый месяц получаешь чек, в котором как минимум четверть стримов очередного хита принадлежит тебе? — напоминаю ему я и впервые за день улыбаюсь по-настоящему. И именно в этот момент телефон начинает вибрировать. На экране появляется имя Чонгука. Я смотрю несколько секунд. Потом отвечаю. — Если ты сейчас звонишь, чтобы поздравить меня с премией спустя двенадцать часов после церемонии, то это очень слабая работа даже для тебя. В трубке сразу раздается смех. — Тебе тоже доброе утро. — У меня уже день. — У меня тоже. — Тогда почему ты звучишь так, будто только проснулся? — Потому что я только проснулся. Я закатываю глаза. И неожиданно чувствую, как напряжение в плечах становится чуть слабее. Совсем немного. — Позор. — А ты, я смотрю, сегодня особенно ласковая. — Тебе не хватает ласки? Открой сообщения, ткни пальцем в любой чат и получишь свою порцию нежности. Продюсер за стеклом показывает мне большой палец вверх. Наверное потому, что впервые за несколько часов видит на моем лице что-то похожее на жизнь. — Ты как? — неожиданно спрашивает Чонгук. Вопрос звучит легко. Даже небрежно. Но я слишком давно его знаю. Он никогда не спрашивает просто так. Я смотрю на отражение собственного лица в темном стекле студии. Улыбка медленно исчезает. — Работаю. — Это не ответ. — Это лучший ответ, который ты сегодня получишь, — прикусив губу, отвечаю я. Несколько секунд он молчит. Потом тяжело выдыхает. — Ладно. «Ладно» — это короткое, колючее слово повисло в воздухе. Эта легкость, с которой он сдался, жгла сильнее пощечины. Чонгук не стал настаивать, не стал ломиться в закрытую дверь, и в этом крылась самая страшная правда: дверь, видимо, перестали считать хоть сколько-нибудь ценной. Я медленно опустила телефон на стол, чувствуя, как в груди, там, где должно было биться сердце, зияет холодная, выжженная пустыня, по которой скользят лишь пыльные поземки равнодушия. — Хейли? — голос Минхёка вернул меня к реальности, мягкий, как старая фланель, но я даже не стремилась за него ухватиться. — Мы продолжаем или тебе нужно сделать перерыв? Я подняла голову, и мое отражение в стекле показалось мне чужим, словно маска из полированного серебра, под которой скрывается лишь тьма. — Давай перепишем бридж. Сделаем его тяжелым. Пусть он давит на горло, как чья-то чужая, слишком тяжелая ладонь, — предложила я. В студии повисла тишина, такая же плотная, как мои мысли. Минхёк наблюдал за мной, его взгляд был смесью заботливого интереса и едва скрываемого беспокойства. — Хейли, — мягко начал он, — может, перерыв? Тебе нужно время… Но я уже отвернулась, глядя на пустой экран монитора. Перерыв? Время? Как будто эти банальные вещи могли исправить то, что я ощущала внутри. Я чувствовала, как по щекам текут слезы, но не останавливала их. Это была первая настоящая, горькая реакция на все, что происходило за последние месяцы. — Нет, — мой голос был хриплым, но твердым. — Продолжим. Я хочу закончить эту песню. Я снова повернулась к синтезатору, но пальцы не могли найти нужных клавиш. Музыка, которая раньше была моим убежищем, теперь казалась насмешкой, чужой и далекой. Я чувствовала себя опустошенной, словно из меня вырвали последнюю нить, связывающую с реальностью. Минхёк подошел и коснулся моего плеча. Его прикосновение было осторожным, как будто боялся сломать. — Хейли, ты не одна. Помни об этом. — Нам нужен сильный финал, — хрипло ответила я, мои глаза снова устремились на аудиодорожку. — Такой, чтобы никто не мог его игнорировать.

***

Я провожу в студии почти полный день, лишь изредка отвлекаясь на короткие совещания или на сообщение от Лисы, где она скидывает очередную идею для нового сольного проекта. Спать сегодня я так и не собираюсь. Время от времени я подхожу к окну, смотрю на ночной Сеул, на эти бесчисленные огни, которые напоминают мне о том, сколько всего еще предстоит сделать. Я даже горжусь тем, что мой желудок сводит узлом. Пустота внутри знакома, почти утешительна. Когда часы бьют три часа ночи, меня наконец выкидывает из студии. Воздух снаружи встречает меня уличной прохладой и запахом влажного асфальта после только что прошедшего дождя. Мусорные баки у соседних зданий источают едкий, гнилостный запах. Я затягиваю легкую куртку поплотнее и направляюсь к ближайшему круглосуточному магазину. Хочется чего-то холодного, освежающего. Что-то, что ненадолго заглушило бы шум в голове. Двери магазина бесшумно разъезжаются, впуская меня в царство искусственного света и гула холодильников. Привычная смесь запахов: синтетические ароматизаторы, пластик, бумажная упаковка и что-то едва уловимое, сладкое – как будто кто-то пролил газировку несколько дней назад. Я прохожу мимо рядов с закусками, взглядом скользя по ярким упаковкам, но ничего не привлекает. Мои глаза останавливаются на полках с напитками. Десятки бутылок, банок, пакетов – море предложений. Чистая вода, соки, газировки, энергетики... Я провожу рукой по прохладному стеклу холодильной витрины, ощущая, как пальцы слегка немеют от холода. Хочется чего-то терпкого, но не кислого. Что-то, что оставляет горьковатое послевкусие. Мое внимание привлекают упаковки с раменом. У одного из стеллажей стоит парень, который, кажется, зависает в этом месте навечно. Он держит в руках два пакета лапши, озадаченно хмурясь. Он одет в простую черную толстовку и джинсы, осветленные волосы его растрепаны, но ничто из этого не вызывает подозрений. Пока я не приближаюсь. Его черты лица, знакомые до боли, хоть и немного изменившиеся, заставляют меня замереть. Я никогда не думала, что увижу кого-то из них снова здесь, в этой будничной обстановке. Феликс. Он даже не замечает меня, продолжая метаться взглядом между красной этикеткой острых креветок и синей – с овощным бульоном. – Трудный выбор, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Не слишком тихо, не слишком громко. Он вздрагивает, словно просыпаясь от глубокого сна. Оборачивается, и его глаза расширяются, когда он видит меня. В них мелькает что-то вроде шока, затем – радости, но она тут же прячется под слой чего-то более осторожного. – Хейли? – шепчет он, и его голос как будто становится еще мягче, чем я помню. – Не может быть... Ты? – он неловко ставит пакетики лапши обратно на полку. Его руки, которые минуту назад изучали состав и калорийность, теперь беспомощно виснут вдоль тела. – Так ли это удивительно, – я позволяю себе легкую, едва заметную искреннюю улыбку. – Не ожидала тебя увидеть в такое время. – Я просто зашел. Не мог уснуть, – он нервно сглатывает. – И... ну, голоден. Но диета. Ты же знаешь. – Он усмехается, в его глаза снова возвращается та живая теплота. – Пытаюсь найти что-то... подходящее. Что-то, что не превратит меня обратно в... ну, ты знаешь. Он снова уставился на полку с раменом, с таким видом, будто перед ним стоит сложное математическое уравнение. Я подхожу поближе, но держа разрешенное расстояние. – Диета? Есть что-то, что тебя беспокоит? – Пытаюсь как-то... вернуться к нужной цифре на весах. Ты же знаешь, как это бывает, – он пожимает плечами, но без прежней беспечности. Он поднимает взгляд, и наши глаза встречаются. Его искренность, его наивность… это что-то, чего я давно не видела. – Твое тело нуждается в еде, Феликс, – говорю я, подчеркивая каждое слово. Моя рука ложится на его плечо. – А не в разглядывании состава на пакетике лапши в три часа ночи. Я думаю, что парни будут рядом, если ты захочешь рассказать и поговорить об этом. – Оно такое вкусное, – бормочет он, снова беря в руки пакетик с острым раменом. – Просто... я не хочу снова чувствовать себя... большим. Как тогда. Ты же помнишь? Когда я… – он замолкает. Я помню. Помню, как он однажды, после особенно изнурительной тренировки, чуть не упалв обморок прямо посреди зала. Помню, как мы все переживали. Помню, как я тогда, несмотря на собственную хандру, подошла к нему, поддерживала. – Это давно в прошлом, – перебиваю я, возвращая себя в реальность. – И это не слабость. Это переутомленность. Ты работаешь так же много, как и все мы. Я беру бутылку негазированной воды, плотно закрываю крышку, словно это мой собственный рот. – Вот это. – Я указываю на него, на его метания между диетой и голодом. – Нужно четко знать, чего хочешь. И идти к этому. Не оглядываясь. Он снова смотрит на лапшу, потом на меня. Его пальцы чуть заметно дрожжат, когда он ставит пакетик обратно. – Легко сказать, – бормочет он, его взгляд прилипает к полу. – Знать, чего хочешь. Я вот не знаю. Мне все кажется… мутным. – Ты топчешься на месте, потому что боишься сделать неверный шаг. Или потому что кто-то сказал тебе, что шаги могут быть неверными, – отрезаю я, скрестив руки на груди. Этот жест помогает мне собраться. Он всегда помогает. Я оглядываю полки с напитками, затем возвращаю взгляд к нему. На губах появляется едва уловимая, сухая усмешка. – Ты же не ребенок, Феликс. Взвешивать каждый грамм, каждую калорию, когда душа просит просто… поесть? Я отхожу к холодильнику и беру бутылку красного вина. Привычный вес в руке, холодное стекло. – Я помню, как ты танцевал, – я не смотрю на него, мои глаза скользят по витрине, но голос звучит отчетливо. – Помнишь, как ты просто… жил в движении? Без оглядки. Без этих дурацких вопросов "а что если?". Тебя это делало живым. Я ставлю бутылку на прилавок, затем поворачиваюсь к нему. Он стоит, сгорбившись, словно пытается уменьшиться. – Всегда есть выбор, – я подхожу ближе, мой голос становится чуть ниже, проходя через знакомую хрипоту. – Или ты живешь ради этой диеты… или ты живешь для себя. Слушай свое тело, а не счетчик калорий. Оно тебе скажет, что ему нужно. Если ты, конечно, дашь ему шанс. Я окидываю взглядом полки с раменом, затем его. – Вот возьми этот, – я указываю на один из ярко-красных пакетов, его “острое креветочное искушение” – И съешь. Не потому, что я так сказала. А потому, что ты голоден. А остальное... остальное потом. Я плачу за свое вино, слыша, как в кассовом аппарате раздается тихий щелчок. – Я не собираюсь тебя уговаривать, Феликс. И уж точно не собираюсь читать тебе лекции. Но помни, что ничем хорошим это не заканчивается. Сбросишь голодовкой пару килограмм, наберешь чуть позже их обратно. Я пожимаю плечами и направляюсь к выходу. – Увидишь меня в следующий раз – можешь не прятаться. Если, конечно, не будешь слишком занят самоистязанием. Я выхожу из магазина, оставляя его там, в плену своих мыслей и запаха жареной лапши. Прохладный ночной воздух кажется глотком свободы. Я открываю вино, слыша шипение, и делаю первый долгий глоток, чувствуя, как алкоголь мягко обжигает горло. Пустота в животе кажется теперь не такой уж и утешительной. Скорее, просто… пустотой.

***

Мой водитель, господин Ким, как всегда, молчит. Все тридцать минут пути до дома он проводит, уткнувшись в дорогу, лишь изредка подавая сигналы. Машина, бронированный седан, кажется отдельным миром, шумоизолированным от всего, что происходит снаружи. Сеул за окном переливается тысячами неоновых огней, каждый из которых - отдельная история, отдельная жизнь. Но сейчас они кажутся размытыми пятнами, как будто кто-то размазывает краски по мокрому холсту. Пустота внутри стала привычной, но сегодня ощущается особенно острым голодом, не физическим, а каким-то глубинным. Внезапно мой взгляд цепляется за что-то яркое, приклеенное к рекламному щиту на обочине. Потом еще одно, и еще. Я начинаю различать знакомые черты. Это огромные, почти по два этажа, баннеры. На них - я. И рядом со мной - До Хи. На одном - мы стоим так близко, что кажется, чувствуем дыхание друг друга, но наши лица не смотрят друг на друга, наши взгляды устремлены куда-то в пустоту. Под баннерами мелькают заголовки статей, будто на бегу их печатают: "Сенсация!", "Любовь или пиар?". – Эти чертовы баннеры... - пробормотала я. Господин Ким лишь едва заметно кивает, не отрывая взгляда от дороги. Он видит, как я замираю, как мои пальцы едва заметно сжимаются в кулак. Я чувствую, как мое дыхание становится поверхностным, как в груди зарождается привычное, тугое кольцо. Это их план - растиражировать меня, мою связь с ним, как будто я - трофей, а не человек. И я знаю, кто за этим стоит. Мы останавливаемся у подъезда. Господин Ким открывает мне дверь, но я не спешу выходить. Мой взгляд падает на таблоид, стоящий прямо у входа, посреди припаркованных машин. На нем - крупное, кричащее изображение. До Хи. Он обнажает свой мощный торс, покрытый темным, блестящим маслом. В его глазах - тот самый дикий блеск, который вызывает у меня тошноту. Он расстегивает ремень от своих джинсов. А заголовок гласит: "Calvin Klein Представляет: Ву До Хи - Истинная Мужская Сила." Мужское нижнее белье. Прямо под моими окнами. Взирая на этот снимок, тот холод, что всегда обитает во мне, внезапно сгущается до пронизывающего ледяного холода. Это не просто фото, это заявление. Это напоминание о том, как легко мужская сила может превратиться в грубую, удушающую агрессию. Я медленно выхожу из машины, чувствуя, как асфальт под каблуками становится неровным, как будто само пространство вокруг меня искажается. Беру сумку, которую господин Ким протягивает мне, и, не говоря ни слова, прохожу мимо таблоида. Мой взгляд, привыкший улавливать мельчайшие детали, фиксирует каждую мелочь: помятые уголки бумаги, на которых отпечаталось лицо мужчины, чья наглость уже перешла все границы. Последний рывок - и я в лифте. В зеркальной кабине отражаюсь я: тонкая, почти невесомая фигура с едва уловимой усталостью в глазах, которая, впрочем, скрыта за вечной непроницаемостью. Двери квартиры распахиваются с тихим шипением. Внутри - знакомый полумрак, приглушенный свет, который я сама так тщательно выставляю. Запах кожи, дерева и едва уловимая нотка того самого дорогого парфюма, которым я пользуюсь. Эта наглая физиономия, размером с дом, прямо напротив моих окон, словно сдирает с меня последнюю кожу. Я прохожу в гостиную, прохожу мимо огромного панорамного окна, на котором сейчас, кажется, остается отпечаток той ухмылки. Опускаю шторы, но это бесполезно. Образ До Хи, его расстегнутый ремень, его хищный взгляд - все это уже въедается в мою память. Я подхожу к барной стойке, наливаю себе стакан дорогого виски, не глядя, просто по наитию. Холодное стекло обжигает пальцы. Делаю глоток. Терпкий, обжигающий. Ставлю стакан. Руки немного дрожат. Это меня злит. Я всегда ненавижу это ощущение. Снова подхожу к окну, теперь, когда шторы опущены, лишь несколько тонких полос света пробиваются сквозь щели, отбрасывая на пол еле заметные тени. Я достаю из кармана пачку тонких сигарет, одну кладу между губ. Щелчок зажигалки. И вот он, привычный горьковатый дым, наполняющий легкие. Он уносит с собой часть напряжения, уносит часть страха. Но не воспоминания. Эти остаются, как занозы. – Тварь, – выдыхаю я, обращаясь не к кому-то конкретно, а скорее к самой себе, к этой части меня, которая все еще чувствует себя уязвимой. Я бросаю сигарету в керамическую пепельницу, которая стоит на столе, как будто ждет меня. Беру стакан с виски снова. Этот день был долгим. В студии. В голове. И теперь, здесь. У меня лишь одна мысль - я не позволю этому ублюдку снова залезть мне в голову.

***

Кофе машина, старинная, цвета слоновой кости, с хромированными деталями, тихо шипела, готовя мой идеальный флэт уайт. В прошлый раз, когда господин Ким привез меня домой, я отмахнулась от предложенного горячего напитка. Мне казалось, что только холод может притупить остроту ощущений, заглушить назойливый шум в голове. Но сейчас, после всего, что я пережила за последние часы, после той мерзкой наглости на баннерах и прямо под окнами, мне нужен был этот обжигающий, пробуждающий кофе. Жернова смололи зерна, аромат стал более интенсивным, смешиваясь с запахом дорогой кожи моей мебели и едва уловимым привкусом виски, который все еще висел в воздухе. Молоко взбивалось до идеальной пены, тонкой, как шелк. Мои пальцы, привычно контролирующие каждую мелочь, чуть сжались. Резкий, почти агрессивный стук. Три удара, слишком громкие для обычного гостя. У меня внутри все похолодело, будто снова упало в бездну. Сердце забилось так сильно, что я услышала его стук в ушах, перекрывая тихое шипение кофемашины. До Хи. Он не звонит в двери. Он… он ломится. Ноги будто приросли к мраморному полу. Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоить дыхание. Мышцы напряглись. Я не выгляну в глазок. Я не покажу ему, что он меня напугал. Я… – Хейли? Ты там? – Знакомый низкий голос, с той самой уникальной интонацией, которая, казалось, могла растопить лед. Чонгук. Напряжение схлынуло так же внезапно, как и накатило. Я почувствовала, как по щекам разливается тепло, не от кофе. Это был облегчающий смешок, который я быстро подавила. Никогда не думала, что его появление в столь поздний час может быть спасением. – Да, я тут, – мой голос прозвучал чуть хриплее, чем я хотела, но это было лучше, чем пытаться изобразить безразличие. – Заходи. Я отошла от барной стойки, оставив кофемашину работать, и подошла к двери. Она раскрылась, пропуская его. Он стоял в дверном проеме, освещенный приглушенным светом моей прихожей. На нем была простая темная брендовая футболка, которая подчеркивала его плечи, и потертые джинсы. В руках он держал несколько пакетов с мясом и овощами. Видимо, не один он страдал от бессонницы и голода. – Звонил. Ты не отвечала. Я подумал, может, опять в студии до утра, – он улыбнулся, той самой улыбкой, которая, казалось, могла разогнать все тучи. – А потом вспомнил, про твои новые игрушки умного дома. Он поставил пакеты на пол. Запах маринованного мяса, острый и сладкий одновременно, тут же наполнил воздух. – Эти игрушки для того, чтобы отпугивать гостей, – ответила я, едва заметно улыбнувшись. – И уж точно не для того, чтобы напугать меня до полусмерти. – Прости, правда, – он слегка наклонил голову. – Но ты же знаешь, наши агентства… им главное, чтобы мы не были на виду. А тут такая шикарная возможность. Мы же друзья, да? Он подмигнул. Я сделала вид, что закатила глаза, но внутри что-то мягко отозвалось. С ним было легко. На удивление легко. Так, будто мы знали друг друга целую вечность, а не всего лишь пару лет. – На виду, говоришь? – я подошла к барной стойке, оттуда виднелась кухня. – Я как раз хотела приготовить себе что-нибудь… но, видимо, ты опередил. – Вот именно! – он подхватил пакеты. – Я тут подумал. У тебя есть все эти штуки для барбекю, да? Гриль, всякое такое. А у меня есть… ну, кое-что из мяса. И пара идей. Думаю, мы можем сделать отличный ужин. Кимчи, самгёпсаль… ммм. Он направился на кухню, и я последовала за ним. Его движения были легкими, уверенными, но не напористыми. Он не стремился захватить пространство, он просто занял его, как будто всегда здесь был. – Ты подготовился, – заметила я, наблюдая, как он раскладывает ингредиенты на столешнице. – А я тут только что сделала себе флэт уайт… – О, прекрасно! – он взял бутылку воды из пакета. – Я, конечно, пиво пью. Но ты же не пьешь пиво, верно? Так что, если хочешь, я схожу за чем-нибудь другим. – Я предпочитаю что-то покрепче, – ответила я, указывая на лежащую на барной стойке бутылку виски. – И да, пиво – это не мое. Слишком… водянисто. Он кивнул, его глаза задержались на моей руке, когда я потянулась за стаканом. Взгляд был легким, изучающим, но не оценивающим. Это было непривычно. – Понял. Я тогда пока займусь мясом, а ты, может, что-нибудь к нему подготовишь? Какой-нибудь соус? Или просто нарежешь овощи. Всё, что посчитаешь нужным. Я наблюдала, как он включил индукционную панель. Воздух начал наполняться легким теплом, смешанным с ароматами маринада. Его движения были отточенными, уверенными. Чонгук включил прямой эфир прямо во время готовки. Экран телефона, установленный на специальной подставке, освещал часть кухонного острова нашим напряженным, но оживленным процессом. Я, отставив виски (по крайней мере, пока), мелко нарезала овощи, стараясь не отвлекаться от его болтовни. — Итак, народ, сегодня у нас кулинарный эксперимент! — его голос звучал с той самой заразительной энергией, которая заставляла миллионы людей прилипать к экранам. – Да, я знаю, это неожиданно. Но мы с Хейли – старые друзья. Очень старые – он повернул камеру на меня. Я слегка улыбнулась, в глазах мелькнул огонек – смесь воспоминаний и легкого веселья. – Очень старые звучит так, будто нам по восемьдесят, Чонгук, а ты ещё и старше меня. – Ну, я хотел сказать давние! Комментарии полетели с бешеной скоростью. «OMG!», «Это правда Хейли?», «Чонгук и Хейли вместе?», «HYBE, что происходит?!». Чонгук посмотрел на чат и покачал головой. – Эй, не пугайте ее, пожалуйста, – смеялся Чонгук, переворачивая мясо на гриле. – Она еще не вернулась в этот ритм. Я закатываю глаза, засовывая кусочек мяса себе в рот. – Помнишь, как однажды мы пытались приготовить кимчи? – начала я, глаза Чонгука загорелись воспоминанием. – Казалось бы, что могло пойти не так? – Все, – напомнила я. – Хейли, нет! – Ты забыл, как ты случайно закинул туда пакет чили-порошка вместо соли, – рассмеялась и я, – и вся твоя кухня потом неделю пахла адским огнем! Его пальцы, ловко орудующие щипцами, замедлили движение. – Ты обещала никому не рассказывать. – Я обещала не рассказывать твоей маме, так как она учила тебя готовить, – объяснила я, читая чат. – Хейли! – Мы два часа все отмывали… – продолжила я, кидая косой взгляд на Чонгука, который начал возмущаться и смеяться. – Я отмывал, а ты сидела рядышком и смеялась. – Потому что это было смешно! – Это была моя кухня! – Вот именно. Не моя, – смеясь ответила я, уже смотря на Чонгука. – Но зато после этого я приготовила нам брауни по рецепту Фе…, – я резко отрезала то, что случайно вырвалось, быстро возвращая взгляд на телефон, нервно прикусывая нижнюю губу. – Эм… да. Комментарии взрывались от радости: «Они так мило смотрят друг на друга!», «ХЕЙЛИ И ЧОНГУК, ВАУ!», «по рецепту Феликса?!», «ФЕЛИКС??» Чонгук краем глаза читает комментарии и посмеивается. – Кажется, людям нравится смотреть, как мы готовим. – Наконец-то у тебя появился настоящий контент. – Эй! В этот момент в чате появился новый комментарий, от аккаунта с галочкой. «@rkive: Мы с Тэхеном пытались приготовить рамен по новой технике, но, кажется, проиграли вам.» – это был RM. Чонгук замирает, а после смеется, прочитав комментарий. – О нет, Намджун тоже здесь, – сказал он. Я наклоняюсь к экрану, читая чат. – Так, а теперь – сюрприз! – заявил Чонгук. – У нас тут неожиданные гости! В кадре появились два лица. Тэхен, с его привычным выражением, и Намджун, с той самой озорной улыбкой, которая отличала его. – Привет! – закричал Намджун, махая рукой. – Мы подумали, что стоит вмешаться. – Хейли-ях, ты выглядишь потрясающе! – добавил Тэхен, его голос звучал чуть более вкрадчиво. – Спасибо, Ви, – улыбнулась я ему в камеру. – Они явно тоже хотят попробовать наш… шедевр, – сказал Чонгук, подмигивая мне. – Хотел бы я украсть пару кусочков мяса – улыбнулся Тэхен. – А еще – спросить, почему мы не были приглашены на этот праздник живота, – добавил Намджун, делая вид, что обижен. Я рассмеялась. Эти ребята… Как же мне такого не хватало. Чонгук подливал мне виски, а себе – пиво, что-то рассказывая про их предстоящий новый альбом. Тэхен и Намджун, кажется, были в восторге от всего происходящего. Их комментарии в чате разрывались от эмоций. «Это лучшее, что я видел за всю неделю!» «BTS и BLACKPINK? Это реально?» «Хейли, ты выглядишь счастливой! Очень рад!» – Смотри, Хейли, – сказал Чонгук, – они говорят, ты выглядишь счастливой. Я посмотрела на него. Он знал или, видимо, ощущал, что что-то не так.

***

Сейчас я оказалась опять в своей ловушке. Присутствие Чонгука рядом, такое теплое и безопасное, не могло заглушить вибрацию в моем кармане. Сообщения от До Хи. Невыносимое, давящее осознание того, что он все еще хочет меня. Чонгук, уставший от дня, от эфира, от всего, уснул почти мгновенно. Его ровное дыхание было успокаивающим, почти убаюкивающим. Я лежала рядом, прислушиваясь к его дыханию, чувствуя его тепло, но сон все равно не приходил. Я начала медленно листать ленту Инстаграма. Личные аккаунты друзей, сторис коллег, которые я редко не смотрю. И тут… Темная фотография, выставленная в сторис Хенджином. Красивый ночной вид Сеула, мерцающие огни, размытые. Но это не оно. Не вид. А музыка. Песня — моя. «Still Waking You». Песня, которую я не слушала с момента ее записи, песня, в которой я спрятала столько боли, что сама боялась к ней прикоснуться. И вот, она звучит из его истории. Я остановила прокрутку. Строки, звучащие из динамика телефона, пронзили меня насквозь. I’m sorry for the nights I woke you, with tears that never belonged to you. You held a war you didn’t start, still wrapped your hands around my heart. Мое сердце сжимается. Я помню эти ночи. Помню, как он держал меня, пытался утешить, хотя сам был разрушен. Он чувствовал мою боль, мою войну, которую я вела со своей головой. You knew another name was hiding behind the silence and the lightning. Not ‘cause I wanted him again… but pain remembers where you’ve been. Он знал. Он знал, что я пытаюсь забыть. Знает, что эта боль – больше, чем просто воспоминания. Это часть меня. И он, как никто другой, понимает, что боль не забывается, она лишь приживается под кожей. And every time you stayed awake, I watched your own heart quietly break. I’m sorry that my healing felt like losing me to him. Я смотрю на телефон, чувствуя, как по щекам медленно текут слезы. Это слезы не жалости к себе, а слезы осознания. Осознания той правды, которую я пыталась похоронить. Мое исцеление, мой, казалось бы, новый путь – он был построен на боли от того, что я причинила ему. Я так и не смогла ответить на вопрос о значении этой песни ни одному человеку. Не потому, что не знала. А потому, что знала слишком хорошо. Там вся моя боль, вся моя вина. И в тот момент, когда я думала, что вырвалась из прошлого, он, Хёнджин, своим молчаливым действием – этой песней в сторис – заставил меня вернуться. Я чувствую, как горячая слеза скатывается по щеке, оставляя влажный след. Я быстро стираю ее тыльной стороной ладони, но слезы снова начинают выступать. Чонгук тихо сопит рядом, его дыхание ровное, убаюкивающее. Я не хочу его будить. Не хочу делиться этой новой болью. Это слишком личное. И слишком мое. Я откладываю телефон, стараясь не издавать ни звука. Слова песни все еще звучали в моей голове, эхом отзываясь в пустом пространстве между нами. Я снова чувствую себя той самой девочкой, которая не спала ночами. Той, которую он держал, когда сам был сломлен из-за меня…