Притяжение сердец | История Сайлуса

Глава первая

В которой Сайлус Вейн составляет невыгодное мнение о мистере Рэдклиффе, а обстоятельства сводят их прежде, чем можно было бы желать

В год 1847-й от Рождества Христова, когда угольный дым над Манчестером стоял такой плотной завесой, что даже полуденное солнце казалось бледной монетой, брошенной на дно мутного пруда, судьба, всегда питавшая слабость к иронии, принялась сводить двоих людей, которым было бы куда спокойнее оставаться врозь. Сайлус Вейн сидел у окна в своей комнате на Кроу-стрит 14, и правил заметки для утренней газеты «Северный свидетель». Чернильница стояла на подоконнике, поскольку на столе царил такой хаос, что даже перо, казалось, уставало пробираться сквозь завалы бумаг. Комната была тесной, но Сайлус любил её за то, что из окна открывался вид на старый вяз, чьи ветви, чёрные от сажи, всё ещё упрямо тянулись к небу каждую весну. Дерево было ровесником дома, и когда отец, тогда ещё не затворившийся в своей библиотеке навеки, рассказывал Сайлусу о временах, когда этот район был окраиной, где паслись овцы, и вяз этот стоял молодым и зелёным. Теперь овцы давно уступили место фабричным трубам, а зелёным здесь оставался разве что цвет патины на медных крышах. — Сайлус! — голос отца донёсся из коридора с той особой нотой растерянности, которая в последние годы стала его обычным состоянием. — Сайлус, у нас закончился чай. И, кажется, уголь. И хлеб. Вернее, хлеб-то есть, но он какой-то… твёрдый. Сайлус отложил перо и потёр переносицу, где уже начала собираться привычная усталость. Ему было двадцать семь, но морщинки вокруг глаз, которые появлялись, когда он слишком долго щурился на мелкий шрифт газетных листов, делали его старше. Волосы его, русые с рыжеватым отливом, были вечно взъерошены, то ли от привычки проводить в них пальцами, то ли от вечного ветра, гулявшего по Кроу-стрит. — Я схожу к мистеру Харгривзу, — сказал он, поднимаясь. — Он наверняка даст в долг до конца недели. — Ах, Харгривз, — отец, Эдмунд Вейн, появился в дверном проёме, кутаясь в халат, который помнил ещё лучшие времена. — Харгривз хороший человек. Он мне вчера говорил о какой-то новой книге по естественной теологии. Я, кажется, обещал ему… — Папа, — мягко перебил Сайлус, надевая сюртук, который был единственным предметом его гардероба, сохранявшим видимость приличия. — Ты не выходил из дома три дня. Когда ты мог обещать Харгривзу книгу? Эдмунд Вейн моргнул, и в его глазах, когда-то живых и проницательных, мелькнуло непонимание, которое Сайлус научился распознавать раньше, чем выучил буквы, то был взгляд человека, который уже не уверен, что случилось вчера, а что в прошлом году, и который всё чаще путает мечты с воспоминаниями. — Возможно, мне приснилось, — признался Эдмунд с кроткой улыбкой. — Но чай-то у нас действительно закончился. И Феликс придёт к обеду. Он же придёт? — Придёт, — подтвердил Сайлус, хотя не был в этом уверен. Феликс, его младший брат, подававший надежды в Королевской академии художеств, появлялся дома всё реже, а когда появлялся, то с таким видом, словно делал одолжение. Сайлус спустился по лестнице, которая скрипела на каждой ступеньке, словно перечисляя все долги семьи Вейнов за последние двадцать лет. Дом на Кроу-стрит был когда-то предметом гордости, его купила ещё мать Сайлуса, Элеонора, на своё приданое, и в те времена здесь кипела жизнь. Элеонора Вейн, урождённая Торнтон, была женщиной с характером, который современники назвали бы «неудобным», а потомки — «провидческим». Она принимала у себя литераторов, политиков, даже нескольких чартистов, чем приводила в ужас соседей. Именно от неё Сайлус унаследовал остроту языка и привычку называть вещи своими именами. Но Элеонора умерла, когда Феликсу было всего двенадцать, и с тех пор дом словно начал медленно умирать вслед за ней. Штукатурка осыпалась, краска облупилась во многих местах, и даже вяз за окном, казалось, рос медленнее, словно разделяя общую усталость. На улице Сайлуса настиг промозглый ветер, который в Манчестере умел проникать под одежду так искусно, будто учился этому ремеслу. Сайлус поёжился и зашагал быстрее, минуя ряды одинаковых кирпичных домов, которые росли здесь, как грибы после дождя, с тех пор как в город пришла большая промышленность. Мистер Харгривз, бакалейщик, держал лавку на углу Грейт-Энн-стрит. Это был человек с лицом, напоминавшим печёное яблоко, такое же морщинистое и добродушное. Он встретил Сайлуса с привычной смесью участия и осторожности, поскольку давать в долг Вейнам было делом рискованным, но отказывать было как-то неловко. А завидев решительно направляющегося Сайлуса можно было быть уверенным в том, что тот идет для очередной просьбы. — Мистер Сайлус, — сказал он, вытирая руки о фартук. — Рад вас видеть. Как поживает ваш батюшка? — Всё так же, мистер Харгривз. Читает и размышляет. — Хорошее занятие, — кивнул бакалейщик, хотя было заметно, что он не вполне понимает, как можно кормить семью чтением и размышлениями. — А что касается чаю… вы говорили, до конца недели? — тут же решительно вопросил за имевшийся уже долг мистер Харгривз. — В пятницу я получу жалованье в редакции. Клянусь, мистер Харгривз, вы будете первым, кто получит оплату. — Ох, мистер Сайлус, я и не сомневаюсь, — бакалейщик вздохнул и начал отмерять чай. — Но вы слышали новость? — Какую новость? — Да весь город только о ней и говорит. Ваш квартал собираются сносить. Сайлус замер и рука, протянутая за полным свёртком, повисла в воздухе. — Простите? — Мистер Рэдклифф, — произнёс Харгривз это имя с тем же благоговейным ужасом, с каким говорят о стихийных бедствиях. — Николас Рэдклифф. Самый богатый человек в городе, а может, и во всём Ланкашире. Он скупил уже половину земель в этом районе и, говорят, будет строить новые фабрики. А может, и жильё для рабочих. Но вашу улицу точно снесут. Сайлус все же взял свёрток и почувствовал, как внутри него поднимается смесь гнева, гордости и неспособности промолчать. — Снесут, — повторил он. — Вы только посмотрите, что он уже сделал с Брук-стрит, — продолжал Харгривз, охотно разговорившись. — Снёс полквартала, как коробки из-под сардинок. Люди остались на улице, мистер Сайлус. Прямо на улице. А он говорит — развитие, прогресс. — Развитие, — снова повторил Сайлус, и в его голосе это слово прозвучало как ругательство. Продолжать разговор далее он не стал и попрощавшись решительно вышел из лавки, крепко сжимая свёрток. Ветер усилился, и теперь он не просто пробирал до костей, но и завывал в печных трубах таким голосом, словно оплакивал что-то безвозвратно утерянное. Сайлус шёл по Кроу-стрит и смотрел на дома, которые знал с детства. Вот дом вдовы Моррисон, где всегда пахло пирогами с ревенем. Вот мастерская старого Гиббса, часовщика, который умел чинить любые механизмы, даже те, которые никто другой не брался разобрать. Вот их собственный дом с облупившейся краской и вязом, упрямо тянувшимся к небу. Снести. Всё снести. Потому что какой-то человек в дорогом сюртуке решил, что здесь должно стоять нечто более прибыльное. Сайлус почувствовал, как пальцы сжимаются в кулак. Вернувшись домой он застал отца в гостиной. Эдмунд Вейн сидел в кресле у камина, в котором огонь едва теплился, и перелистывал страницы книги, которую, судя по выражению его лица, не читал, а скорее держал для порядка. — Папа, ты знаешь что-нибудь о мистере Рэдклиффе? — нервно спросил Сайлус. Мистер Вейн поднял голову, и на секунду в его глазах мелькнула ясность, которая появлялась только тогда, когда разговор касался чего-то действительно важного. — Николас Рэдклифф? — переспросил он. — Кто же о нём не знает. Поднялся из ничего, хотя начинал с маленькой мастерской, теперь у него фабрики по всему северу. Говорят, его состояние больше, чем у половины лордов в Палате. — И он скупает землю в нашем районе. — Да, — Эдмунд кивнул. — Я слышал господин Рэдклифф хочет построить здесь новый квартал. — Харгривз говорит — снесут всё, — Сайлус нервно прошёлся по комнате. — Вероятно, — как будто и о не его доме также идет речь безучастно пожал плечами мистер Вейн. — И ты спокоен? — спросил Сайлус, оборачиваясь к отцу. — Ты готов просто отдать дом, в котором жила мама, под снос? — Я не говорил, что готов, — мягко ответил Мистер Вейн. — Я говорю, что такова реальность. Рэдклифф — человек влиятельный. У него деньги, связи, власть. Что у нас? — У нас есть право голоса, — сказал Сайлус. Мистер Вейн посмотрел на сына долгим взглядом. — Будь осторожен, Сайлус, — сказал он наконец. — Не каждый дракон побеждён тем, кто кричит на него громче. — Я не собираюсь кричать, папа! Но я напишу об этом… прохиндее то, что думаю! Сайлус, не откладывая это дело в долгий ящик, поднялся к себе, отложил свёрток с чаем и сел за стол, который уже начал обрастать новым слоем бумаг. Достав чистый лист, он обмакнул перо в чернильницу и написал: «В Манчестере появился новый король. Он не носит короны, не восседает на троне, и его скипетр — это чековая книжка. Зовут этого короля мистер Николас Рэдклифф, и его величество изволило решить, что наша улица, наши дома, наша жизнь стоят меньше, чем фабричные корпуса». Сайлус остановился, перечитал написанное, и уголок его рта дёрнулся в усмешке, не лишённой горечи. Слишком резко, слишком запальчиво. Редактор «Северного свидетеля», мистер Торнтон, не любил, когда его авторы позволяли себе излишнюю эмоциональность. «Факты, мистер Вейн, — любил повторять он. — Факты и только факты. Если вы хотите писать романы, то идите к Диккенсу. Мы же делаем газету». Сайлус смял лист и начал заново, стараясь, чтобы перо двигалось размереннее, чем пульс. Однако судьбе было угодно, чтобы личная встреча с мистером Рэдклиффом произошла гораздо раньше, чем Сайлус успел бы закончить свою статью, и при обстоятельствах, которые нельзя было назвать иначе как злой иронией. Это случилось на следующий день. Феликс не явился к обеду, и Сайлус, оставив отца с книгой и остатками хлеба, отправился на поиски брата. Он знал, где искать, ведь брат был завсегдатаем в «Красном льве», трактире на углу, который пользовался дурной славой среди тех, кому было дорого доброе имя. Там собирались художники, поэты, богемная публика, которой в Манчестере было немного, но которая умела создавать шума больше, чем целая фабрика в час пик. Внутри «Красного льва» было душно и темно, лампы коптили, и воздух был густым от табачного дыма и запаха дёшевого эля. Сайлус нашёл брата в дальнем углу. Феликс сидел в компании троих молодых людей с всклокоченными волосами и слишком громкими голосами. — Феликс, — Сайлус подошёл к столу. — Отец ждал тебя. Брат поднял голову, взглянул на Сайлуса. Ему было двадцать, и красота его была той бесполезной породы, которая не приносит ничего, кроме неприятностей. Тёмные кудри, правильные черты лица, глаза с поволокой, он был во многом похож на мать, но в нём не было её силы, только внешность, которая обещала больше, чем он мог дать. — Сайлус! — воскликнул Феликс с преувеличенной радостью. — Присоединяйся. Мы тут обсуждали новую картину Этти. Ты знаешь, он говорит, что… — Я пришёл забрать тебя домой. — Домой? — Феликс рассмеялся, но в смехе его не было веселья. — В этот склеп? Где отец бормочет о богословии, а ты правишь заметки о ценах на уголь? Нет уж, спасибо. — Феликс, — предостерег Сайлус. — Я серьёзно, Сайлус. Ты бы видел себя со стороны. Похож на старого ворчуна, который боится, что мир изменится без его разрешения. А мир меняется. И знаешь кто его меняет? — Не сомневаюсь, ты сейчас просветишь меня, — неприязненно выгнул бровь Сайлус. — Мистер Рэдклифф, — с пафосом произнёс Феликс. — Вот кто строит новую Англию. А ты со своим «Северным свидетелем» и вечными жалобами на несправедливость… ты просто смешон. Сайлус почувствовал, как кровь приливает к лицу. Не столько от слов брата, к ним он привык, сколько от того, что эти слова произнесены вслух, при посторонних. — Пойдём, — сказал он, беря Феликса за локоть. — Не позорь отца. — Не трогай меня! — Феликс вырвался, и жест его был так резок, что край стола задел стоявшую рядом лампу. Лампа покачнулась, и Сайлус, забыв о брате, бросился ловить её. Он подхватил ее, но не успел заметить, что в суматохе задел плечом высокого мужчину, который как раз в этот момент проходил мимо их стола. — Прошу прощения, — машинально сказал Сайлус, поднимая глаза. И замер. Перед ним стоял человек, которого он никогда не видел, но в котором сразу узнал ту самую породу, которую его перо привыкло обличать. Высокий, подтянутый, с тёмными волосами, зачёсанными назад без единого изъяна. Одет он был в сюртук такого покроя и из такой ткани, что даже неискушённый глаз понимал, что эта одежда стоит больше, чем всё содержимое «Красного льва», включая посетителей. Лицо его было безупречно и даже слишком. Правильные черты, прямой нос, чётко очерченный рот, и глаза — тёмные, глубоко посаженные, смотревшие на мир с величавостью. — Осторожнее, — произнёс этот человек, и голос его был низким, ровным, без тени эмоций. — Вы могли уронить лампу и хозяин едва ли был этому рад. — Я не уронил, — ответил Сайлус, выпрямляясь. Внутри него уже закипало раздражение от тона этого человека, от его взгляда, от того, как он, кажется, оценивал всё вокруг с высоты своего роста и своего кошелька. — Вы иностранец? — вдруг спросил незнакомец, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на лёгкое удивление. — Нет. Я из Манчестера. — А, — незнакомец слегка склонил голову. — Однако ваше произношение… нет, никогда бы не подумал. Сайлус понял, что его сейчас оскорбили, но не мог бы сказать, каким именно образом. Было в этих словах нечто, напоминающее удар веером, вроде и не больно, но унизительно. — Моё произношение, — медленно повторил он, — устраивало мистера Торнтона, редактора «Северного свидетеля», на протяжении пяти лет. — «Северный свидетель», — незнакомец произнёс название так, словно пробовал его на вкус. — Да, я слышал об этой газете. Кажется, она специализируется на… как бы это сказать помягче… на социальных вопросах. — На правде, — отрезал Сайлус. — Она специализируется на правде. На секунду в тёмных глазах незнакомца мелькнуло что-то, может быть, усмешка, может быть, раздражение, но лицо его осталось непроницаемым. — Правда, — повторил он. — Понятно. Он отвернулся и направился к выходу, и только тогда Сайлус заметил, что за ним, чуть поодаль, стоит человек, по виду секретарь или поверенный, с папкой бумаг под мышкой. — Кто это? — спросил Сайлус у трактирщика, оказавшись возле него всего в два больших шага. — Вы не знаете? — трактирщик вытирал стойку и смотрел на дверь, в которую только что вышел незнакомец, с выражением, в котором смешались страх и подобострастие. — Это же мистер Рэдклифф. Сайлус почувствовал, как земля уходит из-под ног. Вот так судьба! Это был тот самый человек, Николас Рэдклифф, сам Король Манчестера, строитель новой Англии, сносчик улиц и судеб. — Он часто бывает здесь? — спросил Сайлус, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Иногда заходит. Говорят, здесь когда-то работал его отец. До того, как… ну, вы понимаете. Сайлус понимал. До того, как разбогател и теперь мистер Рэдклифф приходил сюда, в этот грязный трактир, чтобы, наверное, напоминать себе, как далеко он ушёл от всего этого. — Пойдём, Феликс, — сказал Сайлус, и на этот раз в его голосе было столько стали, что брат, даже сквозь эль и упрямство, услышал в нём приказ. Они вышли на улицу, и холодный воздух ударил в лицо. Феликс, поёживаясь, пошёл рядом, и Сайлус чувствовал его молчаливую злость, но сейчас ему было не до брата. В голове его звучал голос Рэдклиффа — ровный, спокойный, надменный. И слова, которые тот сказал, вгрызались в память, как черви в яблоко: «Ваше произношение… никогда бы не подумал». Братья шли по Кроу-стрит, и вяз уже чернел в сумерках, и фонари едва разгоняли тьму. Но в душе Сайлуса зрела решимость, которую он сам ещё не мог назвать по имени. «Ты хочешь снести мой дом, мистер Рэдклифф? — думал он. — Ты считаешь меня человеком второго сорта из-за моего произношения? Что ж, возможно, мы ещё встретимся. И в следующий раз я заставлю тебя услышать правду. Ту самую, о которой ты предпочёл бы не знать». Он не знал тогда, что эта встреча произойдёт гораздо скорее, чем он предполагал. И что правда, которую он так рьяно собирался обличать, окажется куда сложнее, чем простая битва бедного квартала против богатого фабриканта.