Притяжение сердец | История Сайлуса

Глава вторая

В которой Сайлус Вейн выступает с обвинением и обнаруживает, что мистер Рэдклифф умеет не только молчать

Следующие три дня Сайлус провёл в состоянии, которое можно было назвать лихорадочным спокойствием. Он ходил по району, разговаривал с соседями, записывал их имена, их истории, их страхи. Вдова Моррисон, чей муж умер от лёгочной болезни, заработанной на фабриках, плакала, когда говорила о доме, где родились все её семеро детей. Часовщик Гиббс, чьи пальцы, привыкшие к самым крошечным шестерёнкам, теперь дрожали от старости, сказал только: «Я здесь сорок лет, мистер Вейн. Сорок лет. И что теперь? Куда мне идти?» Сайлус записывал всё, стараясь, чтобы перо не передавало дрожи его руки. Он знал, что каждая такая запись была все равно что пуля, которую он заряжает в своё оружие. Оружие это было словом, и он владел им лучше, чем многие владели шпагой или пистолетом. В пятницу, получив жалованье в редакции и расплатившись с мистером Харгривзом, он задержался в кабинете мистера Торнтона. Редактор «Северного свидетеля» был человеком, которого возраст сделал не столько мудрым, сколько осторожным. Ему было под шестьдесят, лицо его, изрезанное морщинами было похоже на пересушенный изюм. — Я хочу написать о Рэдклиффе, — сказал Сайлус, стоя перед его столом. Торнтон отложил корректуру и снял очки. Этот его жест означал, что разговор будет серьёзным. — О Рэдклиффе, — повторил он. — И что именно вы хотите о нём написать? — О том, что он скупает землю в бедных кварталах, сносит дома, выбрасывает людей на улицу. О том, что он действует как средневековый барон, а не как промышленник девятнадцатого века. О том, что его «прогресс» — это лицемерие, прикрывающее… — Сайлус, — Торнтон поднял руку. — Сядьте. Сайлус сел, хотя всё его тело сопротивлялось этому приказу. — Вы знаете, сколько рекламы размещает в нашей газете компания Рэдклиффа? — спросил Торнтон. — Понятия не имею. — Много. Очень много. Достаточно, чтобы в случае конфликта выбор стоял так: либо я печатаю вашу статью, либо я закрываю газету. Вы понимаете, о чём я? Сайлус сжал челюсти. Он всегда понимал, как устроен этот мир, но каждый раз, когда реальность тыкала его носом в эти механизмы, ему становилось физически тошно. — Вы хотите сказать, что правда продаётся? — спросил он. — Я хочу сказать, что правда, у которой нет денег, чтобы заплатить за печатный станок, остаётся безмолвной. Это несправедливо, но это факт. И ваша задача, как журналиста, находить ту правду, которая может быть услышана. Не ту, которая кричит громче всех, а ту, которая говорит в нужный момент. — И когда, по-вашему, наступит нужный момент? Торнтон помолчал, глядя в окно, за которым сгущались сумерки. — Рэдклифф даёт бал, — сказал он наконец. — Через две недели в своём новом доме на Палас-роуд. Там будет весь город — фабриканты, банкиры, городской совет, даже, говорят, кто-то из Лондона. Им нужен хороший репортаж. Светская хроника, вы понимаете? Описание платьев, музыки, освещения, но ничего политического. — И вы хотите, чтобы я писал об этом? — Сайлус не скрывал презрения в голосе. — Я хочу, чтобы вы пошли туда. Посмотрели, увидели Рэдклиффа в его стихии. А потом напишете то, что увидите. Не то, что хотите увидеть, а то, что есть на самом деле. Сайлус открыл было рот, чтобы возразить, но Торнтон остановил его жестом. — Сайлус, — сказал он тихо, но вместе с тем твердо. — Я знаю, что вы думаете. Вы думаете, что я продался или что я боюсь. Возможно, вы отчасти правы, но я прожил дольше вас и видел, как гибли те, кто бросался на баррикады с одним пером в руке. Вы нужны мне живым. Вы нужны этой газете, поэтому идите на бал. Увидьте мистер Рэдклиффа, а потом решайте, как писать. Сайлус вышел из кабинета с чувством, которое он не мог определить. Ему казалось, что его послали на бой, но оружие ему не дали. Или дали, но такое, которое в этом бою бесполезно. Дома же его ждал сюрприз. Феликс, который после сцены в «Красном льве» пропадал два дня, сидел в гостиной, и вид у него был необычный, поскольку он был трезв, причёсан и, что самое удивительное, в руках он держал не бутылку, а письмо. — Это тебе, — сказал Феликс, протягивая конверт. — Принесли час назад. Сайлус немедля взял конверт. Бумага была плотной, дорогой, с водяными знаками, а на самом конверте стояло его имя, выведенное чётким, каллиграфическим почерком, в котором не было ни одной лишней завитушки, только безупречная правильность. Он вскрыл конверт и прочитал:

«Мистеру Сайлусу Вейну.

Имею честь пригласить вас на бал, который состоится в моём доме на Палас-роуд в субботу, 14 ноября сего года, в восемь часов вечера.

Ваше присутствие будет для меня большой честью.

Остаюсь вашим покорным слугой,

Николас Рэдклифф».

Сайлус перечитал письмо дважды, затем трижды. В голове его происходила странная работа: гнев боролся с недоумением, а недоумение — с любопытством. — Это от кого? — спросил Феликс, заглядывая через плечо. — От Рэдклиффа. — Того самого? — Феликс присвистнул. — И он зовёт тебя на бал? Тебя? — Похоже на то. — Зачем? Он что, читает твои статьи? — Не думаю. — Сайлус сложил письмо и сунул его в карман. — Скорее всего, это обычная вежливость. Он приглашает всех, кого считает… значимыми. — Но ты же не значимый, — с искренним недоумением произнёс Феликс. — Прости, Сайлус, но ты — газетный писака из бедного квартала. Зачем ты ему? — Это хороший вопрос, — сказал Сайлус. — И я намерен выяснить на него ответ. Он поднялся к себе, достал чистый лист бумаги и написал ответ. Его почерк был не таким безупречным, как у Рэдклиффа, но он был твёрдым и чётким, в нём чувствовалась рука человека, привыкшего писать быстро, но никогда небрежно. Он принял приглашение и решил воспользоваться той возможностью, которую дал начальник. Две недели, отделявшие его от этого вечера, прошли в лихорадочной работе. Сайлус продолжал собирать свидетельства соседей, но теперь делал это с особой тщательностью, словно готовил не газетную статью, а судебное дело. Он записывал даты, имена, цифры, сколько лет люди прожили в своих домах, сколько заплатили за них, сколько им предлагали за выселение. Цифры были красноречивее любых слов: компенсация, которую предлагал Рэдклифф, составляла едва ли треть от реальной стоимости жилья. Отец наблюдал за его приготовлениями с молчаливой тревогой. Эдмунд Вейн, который редко выходил из своей библиотеки, в день бала появился в гостиной, держа в руках старую шкатулку. — Это принадлежало твоей матери, — сказал он, открывая крышку. Внутри, на потёртом бархате, лежали запонки — серебряные, с тёмным агатом. Они были единственной драгоценностью, которую Элеонора Вейн принесла в дом, и единственной, которую не продали в трудные годы. — Папа, я не могу… — Можешь, — твёрдо сказал Эдмунд. — И наденешь. Сайлус взял запонки, и когда застёгивал их на манжетах, ему показалось, что он чувствует тепло пальцев матери. Великой женщины, которая учила его не бояться сильных мира сего, но и не презирать их без причины. Фрак пришлось взять напрокат, единственный раз, когда Сайлус позволил себе такую трату, и мысль об этом вызывала у него глухое раздражение. Он надевал чужую одежду, чтобы идти в дом человека, который хотел отнять у него родной дом. В этом было что-то унизительное, но в то же время очищающее, как если бы он надевал доспехи перед битвой. Палас-роуд находилась в той части Манчестера, которую Сайлус знал только понаслышке. Воздух был чище, дома выше, а расстояние между ними больше. Дом Рэдклиффа, выстроенный из светлого камня, который, казалось, светился в темноте собственным, внутренним светом, был похож на дворец. Колонны, лепнина, огромные окна — всё в нём кричало о богатстве с той сдержанной настойчивостью, которая была, наверное, самой дорогой формой хвастовства. У входа Сайлуса встретил дворецкий, и словно не человек вовсе, поскольку лицо его было словно высеченным из того же камня, что и дом. Он взял карточку, которую Сайлус протянул, и объявил: — Мистер Сайлус Вейн. Внутри дворца было шумно, людно и ослепительно. Люстры из венецианского стекла рассыпали свет на тысячи мелких бликов, которые дрожали на шелках, кружевах и драгоценностях. Сайлус, который никогда не был в таком месте, почувствовал себя так, словно его бросили в аквариум, полный ярких, незнакомых рыб. Он стоял в дверях, и ему казалось, что каждый взгляд, обращённый на него, видит прокатный фрак, потёртые ботинки, руки, привыкшие к дешёвым чернилам. — Вы, должно быть, мистер Вейн. Голос раздался сбоку, и Сайлус обернулся. Перед ним стоял молодой человек, скорее даже юноша, лет девятнадцати-двадцати, с открытым, почти детским лицом и живыми карими глазами. Одет он был безупречно, но в его манере держаться не было той ледяной отстранённости, которая, казалось, была фирменным знаком этого дома. — Да, — ответил Сайлус. — А вы? — Сэмюэль Рэдклифф, — юноша улыбнулся, и улыбка его была такой искренней, что Сайлус невольно улыбнулся в ответ. — Мой брат просил меня встретить гостей. Вы ведь манчестерский журналист, верно? Я читал ваши статьи. Очень смелые. — Ваш брат, возможно, не разделяет вашего мнения. Сэмюэль звонко, по-мальчишески рассмеялся. — Николас вообще редко с кем-то разделяет мнения. Но он был очень заинтересован, когда узнал, что вы придёте. Пойдёмте, я представлю вас. Он взял Сайлуса под руку — жест, который был одновременно и дружеским, и покровительственным, но в нём не было ни капли высокомерия. Сэмюэль вёл его через залу, и Сайлус чувствовал на себе взгляды — любопытные, оценивающие, иногда враждебные. — Кто это? — услышал он шёпот. — Что это за человек в прокатном фраке? — Журналист, кажется. Из тех, что пишут о рабочих. — Что он здесь делает? — Николас, видимо, решил разнообразить компанию. Сайлус шёл, держа спину прямой. Он не был здесь чужаком, повторял он себе. Он был наблюдателем и свидетелем. И каждое слово, каждый взгляд, каждое движение этих людей, увешанных бриллиантами и самомнением, ложилось в его память, чтобы потом превратиться в слова. А потом Сайлус вновь увидел его. Николас Рэдклифф стоял у камина, окружённый группой людей, и в этом круге он был центром, но не потому, что говорил громче всех или жестикулировал активнее, а потому, что сама его неподвижность, сама его сдержанность создавали вокруг него поле, в которое другие либо втягивались, либо от которого отталкивались. Он был одет в чёрный фрак, безупречный, как и всё в нём, и на воротнике его сияла бриллиантовая булавка, единственное украшение, которое Сайлус заметил, и оно казалось излишним, как последний штрих на картине, которая и без того совершенна. Когда они подошли, Рэдклифф обернулся, и на секунду его взгляд встретился со взглядом Сайлуса. В этом взгляде не было ни удивления, ни радости, ни враждебности, только то самое холодное любопытство, которое Сайлус запомнил ещё по «Красному льву». Подобное любопытство можно встретить у человека, который рассматривает нечто, чего не может до конца понять, но не считает нужным скрывать, что рассматривает. — Мистер Вейн, — сказал Рэдклифф, и его голос был таким же ровным, как в тот вечер в трактире. — Я рад, что вы приняли приглашение. — Я не мог отказаться, — ответил Сайлус. — Возможность увидеть, как живёт человек, который решает судьбы целых кварталов, это… поучительно. На секунду в глазах Рэдклиффа мелькнуло что-то, может быть, усмешка, может быть, раздражение. Но лицо его осталось непроницаемым. — Сэмюэль, — обратился он к брату. — Ты не мог бы принести нам шампанского? — Конечно, — Сэмюэль послушно удалился, оставив их вдвоём. — Вы, кажется, не одобряете этот вечер, — сказал Рэдклифф, когда они остались одни. — Я не одобряю многое из того, что вы делаете, мистер Рэдклифф. Но этот вечер… — Сайлус обвёл взглядом залу, люстры, гостей. — Этот вечер, возможно, самое невинное из ваших предприятий. — Невинное, — повторил Рэдклифф. — Вы считаете, что мои предприятия невинны? — Я считаю, что они жестоки. И что вы прикрываете жестокость словами о прогрессе, — сказав это, Сайлус почувствовал, как внутри него что-то разжалось. Он произнес в лицо то, что искренне думал и теперь ждал реакции, возможно гнева, презрения или ледяной вежливости, которая хуже любого оскорбления. Но Рэдклифф не рассердился, посмотрел на Сайлуса долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде не было ничего, кроме внимания. — Вы всегда так прямолинейны, мистер Вейн? — спросил он наконец. — Я всегда говорю правду. Это не всегда одно и то же, но в данном случае — да. — Правду, — Рэдклифф взял со стола бокал, который оставил там Сэмюэль, и сделал маленький глоток. — Вы, кажется, очень любите это слово. «Северный свидетель специализируется на правде». Вы так сказали в трактире. Я запомнил. — Я польщён, что вы запомнили, кивнул Сайлус. — Не стоит, язапоминаю всё, что кажется мне важным или необычным. А вы, мистер Вейн, кажетесь мне необычным. Сайлус почувствовал, как кровь приливает к лицу. Комплимент? Оскорбление? И то и другое одновременно? — Чем же? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тем, что вы стоите в моём доме, в фраке, который явно взят напрокат, и говорите мне в лицо, что я жесток. При этом вы пьёте моё шампанское. — Я не пью шампанское, — сказал Сайлус, и только сейчас заметил, что его бокал, который Сэмюэль ему сунул, так и остался полным. — Тем более, — Рэдклифф чуть склонил голову. — Вы не пьёте моё шампанское, вы не одобряете мои предприятия, вы считаете меня жестоким. И всё же вы здесь. — Я здесь, потому что мой редактор послал меня писать репортаж о бале. — Только поэтому? Сайлус промолчал. Он не мог сказать правду о том, что он пришёл сюда, чтобы увидеть врага в его логове, чтобы изучить его, чтобы понять, как с ним бороться. Но Рэдклифф, кажется, прочитал это в его молчании. — Вы хотите меня понять, — сказал он. — Чтобы потом уничтожить. Это правильно, так и должно быть. Но позвольте дать вам совет, мистер Вейн. — Какой? — Прежде чем судить человека, узнайте, почему он делает то, что делает. Не что он делает, а почему. Возможно, вы обнаружите, что ваш враг не тот, кем кажется, — он поставил бокал на стол и, слегка кивнув, отошёл к другим гостям, оставив Сайлуса одного посреди шумной залы. Сайлус стоял, и в ушах его звенело от музыки, голосов, смеха. Он так и не выпил шампанского, но когда через час покидал дом на Палас-роуд, в кармане его лежал не только набросок репортажа о светском мероприятии, но и вопрос, который будет жечь его всю ночь, не давая уснуть: кто же на самом деле Николас Рэдклифф, и почему человек, который сносит дома бедняков, смотрит на мир глазами, в которых нет жестокости — только холод, похожий на боль, которую слишком долго сдерживали?